|
|
||
Рассказ появился, как ответ на вопрос почему может сторониться общества человек со, скажем так, расширенным восприятием. | ||
|
Саше три года. У него своя комната, а в комнате - угол. Если вжаться в него спиной, справа окажется окно, а слева - деревянный стеллаж с мешками разноцветных кубиков, треугольников, ромбов, прямоугольников и трапеций. Саша складывает из них узоры. Его жизнь внешне очень проста: Саша спит, ест, смотрит в окно, иногда выходит на улицу. И выкладывает узоры. Короткие. Длинные. Простые. Сложные. Монохромные. Разноцветные. Мама, которая проводит дни в одном доме с Сашей, знает, что эти узоры никогда не повторяются. Но никто не знает, что они значат. В мире Саши нет слов. * * * Саша родился на два месяца раньше срока - крошечный, беспомощный паучок. Но оказался бойцом. Не просто выжил, но и от более благополучных сверстников вскоре почти перестал отличаться. Почти. Саша терпеть не мог, когда мама и папа ссорились. Как он это определял осталось неизвестным, но если родители начинали предъявлять друг другу какие угодно претензии - даже шёпотом на кухне - Саша принимался нестерпимо орать. И замолкал, только когда внимание обоих взрослых оказывалось безраздельно занято им. Не ссорящиеся родители могли заниматься где угодно чем угодно, вместе или поодиночке. Саша очень рано стал отличать родных от чужих. В своей комнате он чужих не выносил принципиально и начинал кричать, стоило гостям переступить порог. В остальных комнатах они могли находиться вполне свободно. Если тихо - громкого шума в доме Саша тоже не терпел. Когда прогулки перестали быть временем сна, оказалось, что Саша не любит и гулять. Вернее, он очень не любил гулять по людным местам - от детских площадок до магазинов: съёживался, взгляд становился напряжённым, побелевшие пальцы вцеплялись в края коляски. Так он быстро уставал и начинал тихо непрестанно плакать. Мама забеспокоилась, но тут выяснилось, что есть по меньшей мере одно место, прогулки в котором Сашу вполне устраивают - большой парк недалеко от дома. Там Саша никого не пугался и живо интересовался всем вокруг. Маме почему-то запомнилось, как однажды он потянулся к большому кусту у края дорожки и долго, медленно, странно для малыша осторожно перебирал его - листики, ветки. Словно искал что-то. Так утомился, что уснул. Саша не пытался рисовать, но охотно играл со всевозможными пирамидками, кубиками, матрёшками - составлял, складывал, вкладывал. Очевидно понимал обращённую к нему речь, выполнял, что просили, но отвечать не спешил. Внимательно смотрел на губы говорившего, беззвучно шевелил своими, лёжа в кроватке мог долго шептать что-то себе. Родители не помнили, чтобы он лепетал вслух, и заговорил Саша сразу словами - даже не выговаривая совершенно всех букв. "Тол", "тул", - "с" не давался долго. "Аба-а", - собак Саша полюбил с первого взгляда, каждую рассматривал, едва не вываливаясь из коляски, и пытался догонять, едва научившись ходить. Поэтому родители резонно посчитали, что ему будет интересно, и однажды почти двухлетнего Сашу привезли к большущей площадке, оборудованной для тренировок и выгула собак. День был выходной, всевозможных собак было множество, все они двигались - общались, бегали, играли, занимались с хозяевами и пребывали в прекрасном настроении. Саша подошёл как можно ближе к ограждению - и остолбенел. Мама ждала, но ничего не менялось, и она решила разрядить обстановку: - Видишь, собачки. Саша моргнул, поднял голову и, страшно серьёзно, в непонятном напряжении, уточнил: - Абака? Мама показала на площадку: - Ну да, собаки. Много разных собак. Саша повернул голову к площадке и снова застыл. Папе это совсем не понравилось, он попытался усадить Сашу в прогулочную коляску - тот не сопротивлялся. Сидел и, не обращая ни на что внимания, молча смотрел куда-то вдаль. Эта безучастность продлилась до самого ужина. Сашу позвали кушать, и он как очнулся. Вбежал на кухню и схватился за стол: - Стол? - Стол, - согласилась удивлённо обрадованная до тех пор непослушному звуку мама. Что было дальше, родители не поняли, но Саша обежал всю квартиру и, касаясь, поназывал "столом" все, какие смог найти: обеденный, разделочный, старый письменный, журнальный, папин компьютерный, мамин туалетный и разложенную гладильную доску. В конце он снова влетел на кухню, огляделся, плюхнулся на пол перед табуреткой, со всей силы треснул по ней схваченной по дороге ложкой и почти криком заявил: - Стол! Следивший за демонстрацией папа ошарашенно уточнил: - Стол. Там, здесь. И что? Саша перевёл на него глаза, всмотрелся с уже знакомым напряжением - и вдруг потух. Как лампочку выключили. Это оказалось началом конца. Саша перестал говорить. Его показали специалистам, но обследование ничего не дало: органических поражений у Саши не обнаружили, а определить уровень психического развития оказалось невозможно - с чужими теперешний Саша был абсолютно не контактен. Единственной пользой стало то, что врачи несколько успокоили родителей: собственно столы, как и собаки, были здесь ни при чём, спусковым крючком могло послужить что угодно, назвать причину наука оказалась бессильна. А в общем, посещение докторов всё только ухудшило. И до того не слишком ласковый, теперь Саша позволял к себе прикасаться, только если нуждался в помощи. Зато очень быстро научился самостоятельно полностью переодеваться. И до того не особенно эмоциональный, Саша стал почти совершенно бесстрастным - неподвижное лицо, отрешённый взгляд. Он не радовался новизне игрушек; да и вообще чем-нибудь, кроме привычных логических тренажёров и кубичной мозаики, играть перестал; не огорчался неудачам и падениям и конструктивно реагировал только на то, что сам соглашался видеть и слышать. Гнев остался единственным (но сильным) чувством, которое Саша очевидно испытывал. Принуждение или попытка завладеть его вниманием вызывали у него немедленный и громкий протест. Так же, как выражение любых сколько-нибудь сильных эмоций - в доме нельзя было раздражаться, смеяться, плакать. Однажды мама сильно порезалась, и Саша прибежал на кухню со страшным скандалом. Поскольку успокаивать Сашу было бессмысленно, мама всё же бросилась к бинтам, а когда порез перестал её беспокоить, оказалось, что и Саша вернулся к своему привычному состоянию. Большую часть дня он складывал мозаики - в комнате с обязательно закрытой дверью. Вначале мама пыталась отрывать Сашу от этого занятия, чтобы хотя бы покормить, но тогда Саша начинал биться в истерике. Следом истерика начиналась у мамы (и продолжалась у Саши), а какое то время спустя Саша приходил на кухню сам. И прошло немало дней, прежде чем стало понятно: у Саши есть своё представление о том, каким должен быть очередной узор, и творческий процесс нельзя прерывать произвольно. * * * Сашина жизнь внешне очень проста: он спит, ест и выкладывает неповторяющиеся узоры из разноцветных кубиков, треугольников, ромбов, прямоугольников и трапеций. Гуляет Саша, когда ему этого хочется: приносит маме, где бы та ни находилась, её уличную обувь. Мама одевается, находит Саше подходящую по погоде одежду, ждёт, пока оденется он, и они идут гулять. В первый раз, после общения с врачами долго отказывавшийся выходить из дома, Саша, вдобавок к туфлям, принёс маме найденный когда-то в парке большой сухой лист клёна. Мама поняла, и гулять они ходят исключительно в парк. И только когда этого хочет Саша. В парке он может следить за воронами, стайками мелких птиц, игрой белок, трогать кусты и деревья или рассматривать небо, лёжа на траве. После прогулок Саша складывает особенно большие и сложные мозаики. Он всегда молчит. Совершенно не терпит в доме чужих, и гостей здесь больше не бывает. Кроме того, что ходит с мамой гулять, порой подолгу стоит на балконе или смотрит в окно. Иногда сидит, вжавшись в свой угол, и рассматривает какую-то одному ему известную бесконечность. Тогда вечером, когда Саша уснёт, мама тихо плачет, и папа не знает, как её утешать. Потому что прогнозы врачей неутешительны: перед медиками Саша в очередной раз предстаёт безмолвной в одну точку глядящей статуей, а его узоров ни один из них никогда не видел. А мама - не робот, и у неё уже нет никаких сил. И как-то утром, когда Саша сидит у себя и отрешённо созерцает нечто за стеной, мама решает, что, в конце концов, у неё тоже есть желания. И ей очень нужно отдохнуть. Мама включает стереосистему. Садится на диван. Закрывает глаза. Комнату наполняет Моцарт. От музыки маму отвлекает шорох - в дверях стоит Саша. Его взгляд сосредоточен - он вслушивается. Наконец, заходит в комнату и решительно залазит на диван. Симфония завершается в покое тихого дома. Саша какое-то время ещё сидит, раздумывая, потом слазит с дивана и уходит к себе. Обедает поздно и очень торопливо, что вообще-то нынешнему Саше не свойственно. Когда вечером возвращается папа, Саша спит, а пол в коридоре, Сашиной и большой комнатах устлан кубиками. Масштабность и исполнение папу поражают: - Что это? - Моцарт. Сороковая симфония. Я включила, а он пришёл ко мне слушать. - И они ещё что-то об умственной отсталости говорят. И что - сам пришёл, слушал и не возражал? - Пришёл. Внимательный такой. Молча слушал. А потом целый день работал. Я процесс в первый раз увидела, он же не разрешает смотреть. По мешкам рылся, цвета подбирал. Но, по-моему, не закончил - я пришла, а он спит посреди комнаты заплаканный. И не слышал, как я его перенесла и раздела. - Когда это он в последний раз плакал? - В том-то и дело. Может, от усталости, но по-моему, ему кубиков не хватило. Не закончил. Папа вздыхает: - Понял. Пошёл за материалом. Ночью, уже в постели, папа удивляется: - Слушай, выходит, это он так разговаривает? - Ну, наверное. Только кто же его поймёт. - Но почему - так?.. Чем его слова не устраивают?! Вопрос повисает в тишине. Утром проснувшийся Саша долго о чём-то думает, лёжа в кровати. Потом всё-таки вылезает и идёт в другую комнату. Возле неоконченной мозаики стоят три огромных, почти в Сашин рост, мешка с кубиками. Саша нарушает порядок - после завтрака не уходит из кухни, а становится рядом с мамой и молча задирает голову. - Ты что-то хочешь? Саша молчит и смотрит куда-то мимо мамы. - Ну покажи, я же мысли читать не умею. Саша идёт в большую комнату и залазит на диван. Пришедшая следом мама кивает, и комнату снова наполняет Моцарт. Но Саша не остаётся слушать. Он возвращается к началу мозаики, идёт вдоль неё, что-то изменяет, дополняет. Концерт повторяется ещё дважды - Саше не удаётся запомнить всю симфонию сразу, а музыкальные темы он переводит в узоры дольше, чем те звучат. К концу дня маму привлекает необычный шум - Саша старательно, хотя и безрезультатно, пытается открыть окно, соединяющее балкон с его комнатой. При этом из шкафов оказывается вытянуто всё, что можно использовать для связывания. Мама очень удивляется, но открывает окно и вручает Саше моток бельевой верёвки. Верёвка, как выясняется, нужна, чтобы соединить удравшую на балкон голову композиции с оставшимся в Сашиной комнате хвостом. Это - последний штрих; Саша отправляется кушать и после - снова засыпает. - Ты понимаешь, - удивляется вечером мама, - значит, он понял эту целостность; ему важно было показать, что части связаны. Всю первую половину следующего дня Саша ходит вдоль мозаики. Не просит включить музыку, но мама уверена, что он её слышит. Наслушавшись, ближе к вечеру Саша разбирает свою симфонию. И мама в очередной раз удивляется: в том, как он хранит свои изобразительные средства, есть логика - Саша не сгребает всё в кучу, а разносит кубики по мешкам, явно руководствуясь какими-то критериями, очевидными для него, но неявными наблюдателю. На следующий день Саша идёт гулять. И через следующий - тоже. И вообще целую неделю каждый день. Мама с папой не понимают, как связаны парк и Моцарт, но Саша хорошо ест, крепко спит и совершенно ничем не возмущается. Можно сказать, все довольны. Докупленные кубики приходятся очень кстати - Сашины мозаики становятся частично объёмными. И после перерыва мама решается продолжить эксперимент. На восьмую симфонию Саша тратит даже больше времени, чем на сороковую - мозаика складывается, изменяется, дополняется. И после завершения Саша снова много гуляет. Но когда он опять приходит на кухню и задирает голову - как птенец, только что клюв закрыт - мама задумывается. Впрочем, решение находится быстро: она снимает с полки ноты, открывает пианино, берёт несколько первых аккордов "Восьмой" и спрашивает: - Это? Саша не слышит. Он осторожно касается белой клавиши. Нажимает - звука нет. - Нужно короче. И резче. Мама показывает движение, и пианино отвечает высоким светлым звуком. Саша повторяет. В ответе струн слышится удар молоточка, но волшебство извлечения звука теперь подвластно и Саше. Почти весь день он проводит за инструментом; перебирает клавиши - одной рукой, другой, двумя сразу. Вслушивается в звуки и сочетания. Уходит к себе думать. Вечером мама ставит на пианино другие ноты, и комната превращается в "Пещеру горного короля". И пусть исполнение далеко не концертное, Саша слышит и видит, как под мамиными руками фортепиано создаёт образ. - А давай ещё раз, - просит сидящий рядом папа. Пещера появляется опять, и теперь папа негромко напевает мелодию, сопровождая инструмент. Когда она заканчивается, Саша нетерпеливо машет ручкой: "Ещё". Родители переглядываются - концерт возобновляется снова и снова, пока Саша сам не пытается спеть. Тогда мама останавливается, и, вместе с Сашей, они напевают первые такты пьесы. В распорядке Сашиного дня появляются музыкальные занятия - так он захотел. Мама играет совсем простые детские пьески, а Саша напевает мелодии - сначала с аккомпанементом, потом и без. У Саши хороший слух. Когда эти занятия становятся для Саши привычными, мама хитрит и однажды поёт, аккомпанируя себе, шуточную народную песню. Саша слушает, но молчит. Дальше они занимаются, как обычно, но песни со словами мама неизменно поёт каждый день. А однажды вечером, уложив Сашу в постель, пытается спеть колыбельную. Саша ожесточённо мотает головой и бьет рукой по одеялу: "Нет". Мама ждёт, пока он совсем успокоится, и тихо, осторожно спрашивает: - Почему? Эффект неожиданный: Саша буквально взвивается с кровати, мчится в другую комнату, хватает с полки большой альбом-каталог собачьих пород и шмякает его перед папой: - Собака! - Да, собаки, - соглашается изумлённый папа. Саша снова трясёт головой, открывает альбом и быстро листает страницы, тыкая пальцем в изображения: - Собака, собака, собака. Захлопывает альбом и разводит руками: - Много! Папа тоже заводится, переворачивает альбом в начало и открывает сам: - Собака колли, собака сенбернар, собака овчарка немецкая, собака овчарка кавказская, собака доберман, собака шнауцер, собака терьер - все собаки. Разные собаки! У каждой своё название, но все - собаки. Потому что собака - это название класса, а не штуки!!! Саша смотрит на папу дикими глазами и хватается за стол: - Стол. Папа, уже понявший, в чём загвоздка, методично ходит с Сашей по дому и перечисляет виды столов. Спать все ложатся к полуночи - когда Саша засыпает над альбомом пород, названия которых старательно пытается повторять за папой. - Нет, - возмущается засыпающий папа. - Ты понимаешь, он нам два года нервы мотает, потому что у него в голове что-то вовремя не щёлкнуло, а? Его одно слово на всех собак не устраивает! Так он вообще говорить не будет, засранец. * * * Саша учится в музыкальной школе, бегло читает, умеет писать и пользоваться музыкальным центром. Читать Сашу мама учила традиционным способом - и не преуспела: правило превращения двух отдельных слогов в одно целое слово в Сашину голову не укладывалось. Мама сердилась, Саша злился, в конце концов обучение решили отложить. За следующие четыре месяца Саша выбросил из головы все слоги, а пришёл к логичному вводу, что слова состоят из букв, но каждая буква в слове сама по себе никакого смысла не имеет, а имеют только все вместе. Поэтому их так и нужно читать. Когда Саша стал смотреть на слово и видеть его целиком, он выполнил норматив на скорость чтения для второго класса средней школы и стал читать всё, до чего смог дотянуться. Сочинения для маленьких проглотились очень быстро, а в книгах Жюля Верна и Марка Твена было ну очень много неизвестных слов, поэтому Саша стал читать ещё и словари с энциклопедиями. А словарь иностранных слов вообще стал любимой книжкой - обычно он стаскивал его на пол, ложился на живот, открывал на любой странице и читал. Маме объяснил, что так - интересно. Когда папа спросил, почему Саша предпочитает рыскать по словарям, а не спрашивать, Саша вдруг густо покраснел, покрылся бисеринками пота и почти неслышно прошептал: - А если вы не знаете... - Ну не знаем, так тоже посмотрим, что за беда. Нельзя же всё на свете сразу знать. Не знаем - узнаем. В чём проблема? Проблема оказалась в Сашином твёрдом убеждении, что не знать чего бы то ни было - стыдно. Папа снова хватался за голову и объяснял, что стыдно - не знать и не учиться, или не знать, но делать вид, что знаешь. А не знать, понимать, что не знаешь и узнавать - это нормальное состояние человека. И откуда Саша такую глупость взял? (Саша этого не помнил, но автор, на правах всеведущего, может пояснить - маленький Саша случайно присутствовал при весьма экспрессивной беседе чужой мамы с её малолетним отпрыском, в которой прозвучала фраза: "Ты такой большой мальчик, а этого не знаешь. Стыдно!" Из которой Саша и сделал далеко идущие выводы. Собственно, подросший Саша понял, что всё знать невозможно, и решил, что стыдно именно когда другие узнают, что ты - не знаешь. Поэтому спрашивать у родителей нельзя - вдруг они чего-то не знают, им придётся в этом признаваться, и им будет стыдно. А это был кошмар, допустить которого Саша никак не мог. ) Правда, отмена кошмара ничего не изменила - привычка. Когда подошло время очередного переосвидетельствования, мама предупредила Сашу, что придётся ходить в садик. Саша поинтересовался, что это такое, постоял у сетки игровой площадки и констатировал: - Я туда не пойду. Я там не смогу. Саша даже в общественном транспорте ездил с трудом - среди большого количества людей он моментально уставал, сникал и окукливался, теряя всякую способность к любым контактам. Мама пришла в ужас: - Но тебе напишут, что ты - здоров, и что нам тогда делать? Саша задумался. Но когда этот вопрос перед самым освидетельствованием снова возник, уверенно заявил: - Не напишут. Подписанное заключение Сашу вполне устроило. А на допрос родителей он спокойно пожал плечами: - Хочу - разговариваю. Не хочу - не разговариваю. С ними разговаривать не хочу. Два пропущенных года не прошли даром - Сашина речь осталась простой и маловыразительной. Как-то утром выходного мама заканчивала готовить завтрак, а Саша стоял у раскрытого окна, и папа предложил: - А расскажи нам, что там происходит? Саша послушался: - Берёзу ветер наклоняет, листья шелестят. Ворона сидит, синица ветки клюёт, воробей чирикает. Тучи серые и облака белые, солнце слабенькое. Холодно. Он немного помолчал и обернулся, очертив руками шар: - А как - всё вместе? - Всё вместе - что? - Сказать. Я всё вместе вижу. И слышу. Много сразу. А говорю - не вместе и не всё. - Пф-ф-ф, - надул щёки и длинно выдохнул папа. - Всё вместе сказать не получится. - Почему? - А принеси мячик, я покажу. Саша побежал за мячиком, а папа принёс листок бумаги с карандашом. - Смотри. Мячик - это всё, что ты видишь и слышишь. Оно объёмное - как ты "всё вместе" показал. А словами - это вот так, - папа провёл на листе бумаги не очень ровную, но прямую. - И мячик в линию целиком не укладывается. Только ты учти, что это - не причина снова на два года замолкать. Саша уставился на что-то в стороне от папы - в лицо он не смотрел никогда. (Значительно более старший Саша объяснил это замечательно просто: "В глаза смотреть - слишком много информации. Как обухом по голове.") - Я не буду. Только зачем они нужны, если так мало вмещают. - А без слов люди бы совсем друг друга не понимали. А словами хоть плохонько, хоть как-нибудь, но договариваемся. - И потому, что всё не вмещают, - вмешалась мама, - и существуют искусства. Музыка, живопись. И они старше - сначала рисунок появился и всевозможные свирели, а слова уже после. Но без слов тоже никак - ты книжки читаешь, тебе нравится - они ведь словами написаны. Саша понимал, что возражать нечего. Но ощущение ущербности, неполноценности речи осталось с ним навсегда. Впрочем, когда в учебнике, по которому с ним занималась мама, встретилось задание описать что-то письменно - оказалось, что Саша говорящий, и Саша пишущий - это два совершенно разных человека: ручкой на бумаге Саша строил полные, сложные, со всем частями речи предложения. В Сашином же пересказе немедленно вырождавшиеся в собственные огрызки. С пересказом в конце-концов справились - у Саши была хорошая память и он даже чужой текст частично просто цитировал. А речь "от себя" так и осталась не до конца разрешённой проблемой. Впечатления от детского сада показали, что к школе Сашу нужно готовить заранее. Но сначала нужно было пройти очередную медкомиссию, и с неё Саша вернулся взвинченный и злой: - Я к ним больше не пойду. - Надеемся, что не придётся, - согласился папа. - А что случилось? - Они уроды. Они думают, то если я не такой, как они хотят, так я какая-то тварь, с которой можно что угодно делать. - Саш, - вмешалась мама, - но ты не можешь этого знать. - Знаю! Я с ними пообщался. Не хочу больше. - Саша, - прервал паузу папа, - понимаешь, таких людей в твоей жизни будет много. Люди вообще обычно не любят тех, кто не такие, как они хотят. Ты должен это понимать и научиться защищаться. - Если я буду защищаться, им может быть больно. - А тебе не кажется, что не защищаться, потому что напавшему на тебя будет больно - это какая-то неправильная логика? - Неправильная, - согласился Саша. - Но я ещё подумаю. Задача оказалась для Саши неразрешимой, поэтому разговор имел продолжение. Совершенно неправильное с точки зрения педагогики. Но именно оно помогло Саше выжить. Разговор продолжился, когда Саша пришёл в гостиную к читавшим маме с папой, уселся в кресло и, чуть не впервые, задал вопрос: - А можно защищаться так, чтобы не было больно? Папа разговор помнил. И вопросу порадовался. Он, правда, не был уверен, что мама одобрит ответ, но другого всё равно не было: - Саша. А помнишь, ты ходил на комиссию перед этой? Саша удивлённо поднял брови и уверенно кивнул. - А что ты сделал, чтобы тебе написали то, что ты хотел? Саша задумался. Ответ он знал, но как его сказать? Папа понял: - Давай я тебе помогу. Я назову, а ты ответишь - правильно я знаю, или нет. Ты пришёл к врачам и показал им то, что они хотели увидеть. Саша озадаченно посмотрел на папу и, довольный, кивнул. - То есть ты - притворился. А ты книжки о животных читаешь, там такое слово - "мимикрия" - есть? Саша уставился в бесконечность за окном. Родителей это уже не пугало - бесконечность означала, что Саша размышляет о чём-то сложном или важном для себя. - У меня совсем - не получится. Пришла очередь папы поднимать брови: - А совсем - и не нужно. Ты когда станешь больше общаться с людьми, ты сам увидишь, где можно остаться собой - нельзя же делать то, что тебе совсем противно, а где нужно немножко притвориться. Чтобы не выглядеть совсем чужим. Тогда на тебя не станут нападать, и тебе не придётся никому делать больно. Так что или ты активно защищаешься, или делаешь так, что на тебя не нападают - других выходов нет. Саша внимательно посмотрел на папу и ушёл думать к себе. А мама закрыла дверь в гостиную и шёпотом возмутилась: - Чему ты учишь ребёнка! Папа, уже вернувшийся к книге, поднял голову и спокойно ответил: - Лгать и притворяться. До второго он уже сам давно дошёл, и до первого дойдёт - раньше или позже. Можно подумать, хоть один из нас этого не делает. Не надо на меня так смотреть - я вообще всех взрослых имею в виду. Ты же не хочешь, чтобы твой ребёнок стал изгоем? Весной Сашу познакомили с подготовительной группой ближайшего детского сада, и он стал проводить сначала на общей площадке, но с мамой, а потом и самостоятельно в группе всё больше и больше времени. И родители убедились, что насчёт давнего "не смогу" Саша был прав - вернувшись из садика домой он сразу ложился спать и заметно похудел за первые недели. Мама только удивлялась: - Он там что, без меня - вагоны разгружает? Но папины наставления явно действовали: воспитатели не могли нахвалиться - такой взрослый мальчик, самостоятельный, спокойный; во всём разберётся, ни с кем не ссорится, и девочки с ним дружат, и мальчишки не задирают. Мама слушала и качала головой - поссориться с практически безэмоциональным, глубоко рассудочным Сашей было практически невозможно, а чужих ссор он с младенчества не терпел. * * * Саша готовит уроки - в школе оказалось не сложно, но третья четверть длинная, скучная, и он с трудом её доживает. Позади него в кроватке начинает хныкать четырёхмесячная сестра. - Да что же это такое, - возмущается уставшая мама. - Что случилось? Есть ты хотеть не можешь. Жарко, холодно, животик болит, ну что? - Ничего у неё не болит, - отзывается Саша. - Она общаться хочет. Он вылазит из-за стола и садится в кресло: - Давай её сюда. На руках у Саши малышка перестаёт капризничать и довольно мурлыкает, почти как кот. Мама качает головой: - Ты бы с нею поговорил, что ли. - Зачем? - поднимает голову Саша. - Она меня и так понимает. Она же маленькая ещё. |
|