*
Сколько это мне тогда было? Тринадцать? А на мне места живого не оставили: уж очень инспектор Валентайн меня "любил".
Не то, чтобы он упивался моими страданиями, но искренне считал, что я срываюсь только потому, что лентяй и бездельник. Не желаю себя контролировать. И если меня призвать к порядку - как следует, то я стану, как все.
Те ещё - все. Я учился в школе инквизиции1. Одной из обычных инквизиторских школ. Старшеклассники, не скрываясь, называли наши интернаты "застенками": за стены учебных заведений входили мальчики, лет около одиннадцати; а выходили, в первый и последний раз, инквизиторы2 - восемь лет спустя.
Нас учили как никого - хорошо; и как никого - жестоко. Но к собственной боли я всегда относился довольно равнодушно. Я не понимал смысла школьных истязаний и воспринимал их как очевидную потерю сил и времени - чем огорчался, но именно боли никогда не боялся. Своей. Потому что чужой не выносил совершенно.
Вернее, чужого страха перед болью. Потому что мои однокашники боялись. Дико - до истерики, невменяемого ужаса, форменного безумия. Я до сих пор удивляюсь, как за все годы существования этих школ в них никто не умер и в самом деле, не рехнулся. Однако же - не умер и не рехнулся. Воспитатели знали, что делали.
Я терпел свою боль. Выносить чужой страх я не мог. Я тогда сам срывался - на крик, истерику, побеги. Совсем из школы не убежишь, но спрятаться при большом желании можно. На время. Потом меня, разумеется, находили, и я получал всё, что - по мнению инспектора - заслужил. Но это меня уже не так волновало.
В тот раз я превзошёл самого себя. Подрался. Морду набил - лично Валентайну. Разбил нос, губы и оставил на глазу сплошной кровоподтёк.
Поднял на инспектора руку. И ногу, потому что он меня свалил, и по губам я ему каблуком двинул.
И ничего, что инспектор это спровоцировал - догадался, что именно выводит меня из себя и решил убедиться. И над провинившимся в чём-то - не помню, не важно - старшеклассником тогда просто издевался. Нет, не бил. Давил. Страхом. Медленно. По методике. И в какой-то момент на меня посмотрел. Проверить.
*
- Dom4 Веран.
- Н-да? - Что-то я развспоминался. - Доброго утра, брат Доминик.
- Доброго утра, dom Веран. Вы просили разбудить.
- Да. Благодарю. Будем считать, что я проснулся.
Я просил брата Доминика о побудке, потому что вечером читал и собирался заниматься этим долго, а ночные бдения моему раннему вставанию почему-то не способствуют.
Ещё теперь и кошмары сниться начинают.
Брат Доминик нарушения мной общепринятых правил не одобряет, не говоря уже о том, что не разделяет, но милосердно прощает. В конце концов, мне всего двадцать семь. И я - главный инквизитор провинции.
Я умылся, побрился, оделся, и тут снова возник брат Доминик:
- Dom Веран, вас спрашивает отец Матиш.
- Он здесь? - дурацкий вопрос. Провинция большая, отделений не одно. Не с небес же он вопрошает, если живёт за полсотни километров.
- Да. Он ждёт вас наверху.
Отца Матиша я знаю давно - он учился в той же школе, только года на четыре старше. Исключительно серьёзный человек. Мрачный, откровенно говоря. Брат Доминик рядом с ним - просто источник благорасположения и веселья.
Матишу я зачем?
Спальни с рабочими комнатами у нас на разных этажах. Не иначе, чтобы быстрее просыпались. Во сколько это отец Матиш встал, что уже приехал? И даже под кабинетом стоит.
- Dom Веран, мне нужна помощь.
- Доброго дня, отец Матиш. Проходите. Чем могу служить?
- Около трёх недель назад мы получили сообщение о ведьме.
- Отец Матиш, называйте вещи своими именами. Вы получили косвенную информацию или прямой донос?
- Донос. Ведьму арестовали. В её виновности сомнений нет. Но добиться признания мы не можем.
- За две недели? При наличии прямых улик?
- Н-нет. К сожалению, улик нет.
- Прямых?
- Никаких.
- А на основании чего вы сделали вывод о виновности?
- Она - ведьма!
Ох.
- Отец Матиш. Понимаете, есть правила. Закон. Я не подпишу обвинительное заключение, построенное на единственном доносе. И даже на пачке. Мне нужны доказательства. А если вы не смогли найти их за три недели - значит, их нет.
- Есть! Я не смог их получить, я виноват, но она - ведьма!
О-о-о.
- Ну хорошо. Где она сейчас?
- Во дворе.
- Здесь? Вы её привезли?
- Да.
Наверное, это - лучший вариант.
- Она в состоянии передвигаться? Приводите. Посмотрим.
Во дворе. Это у меня под окнами, что ли?
Ну, отец Матиш. Ведьма или нет, она или её родственники имеют полное право жаловаться. И мне придётся отвечать. Потому что в клетке можно перемещать осуждённых преступников, но никак не обвиняемого. В чём угодно.
А если она - ведьма, то тем более - нельзя. Открытая транспортировка, возможность влияния, контакта. Ох, я отцу Матишу уши надеру. Правда, с него тогда станется поставить на телегу короб, вместо клетки, и будет тогда точно карцерный гроб.
А почему у меня дверь так скрипит и никто её не смажет? Ну что же, ведьма или нет - доброго утра, будем знакомиться.
Босиком ходить не привыкла; власяницу на неё надели явно не вчера, но крови на рубахе немного; а в цепи, скорее всего, заковали не раньше переезда - потёртости свежие и более давних не вижу.
Но в целом общение с инквизицией пошло предполагаемой ведьме явно не на пользу. Хотя, если её вымыть, накормить и дать отдохнуть, выйдет, ну-у, пожалуй, довольно симпатичная девушка.
Которая посмотрела на меня и шарахнулась так, что едва не упала. Пришлось ловить - бесчувственное тело. Нет, пусть её врач теперь смотрит, в конце концов, до обморока меня ещё не пугались.
*
Я ведь тогда своё время долежал. Полностью.
Ну, меня вынули, пролечили. И кто-то внимательный попался. Вот, жаль, не знаю - кто.
Но возле меня появился новый человек. С инквизиторским медальоном, только необычного серебристо-белого цвета и с чёрной гравировкой по ободу: excellens3. Сказал, что ответы из учебников он все знает. Ему важно, что думаю я.
Он приходил. Мы разговаривали. Долго. Потом я выздоровел.
И оказалось, что Валентайна из школы убрали. Но меня всё равно перевели. В другую школу. Не совсем такую, как остальные.
Не могу сказать, чтобы условия там были мягче - и учеников было много меньше, и занятий намного больше. И спрашивали ещё строже. Но просто издеваться над нами там никому в голову не приходило.
А через пару месяцев после перевода у меня вдруг стали выпадать волосы. И очень скоро вылезли совсем. Только бы печали, подумаешь - лысый инквизитор, но годам к шестнадцати они начали расти опять. Совершенно бесцветные. Такими и остались.
Людей это почему-то пугает.
А меня их страх - уже нет.
Две недели в тесном замкнутом пространстве. Постоянные голод, жажда и боль.
В какой-то момент я не выдержал. Испугался. Очень испугался. Но я был уже достаточно взрослым и достаточно учёным, чтобы понимать, что страх меня убьёт. И поэтому он должен жить сам по себе. Без меня. Отдельно.
*
Врач осмотрел ведьму сказал то же, что я подумал: горячая еда, покой, и всё с нею будет хорошо.
- Отец Матиш, цепи - снимите. И скажите - пусть миску похлёбки принесут. Причём горячей и съедобной. И ложку положить не забудут.
У отца Матиша такое выражение лица, словно я предлагаю есть ему, причём горящие угли.
Обуви по размеру для неё не подберу, но тёплый плед найдётся.
- Садись.
Она пятится, пока не вжимается в стену.
- Не бойся. Это - самое обычное кресло, ничего особенного в нём нет.
Деревянный стул по другую сторону моего стола. С подлокотниками, высокой спинкой и обитым кожей сиденьем.
Удобное. Мои собеседники должны думать о моих вопросах, а не своём онемевшем седалище.
Я по-прежнему вызываю в девушке страх, но она поела и согрелась. Теперь её очередь доставить мне некоторое удовольствие.
- Как тебя зовут?
- Агнис.
- Ты знаешь, в чём тебя обвиняют?
- Да. Но я не делала этого, нет!
Она начинает поднимать голову, взгляд падает на мой медальон и застывает в ужасе. Да что ж такое.
- Ты знаешь, кто тебя обвиняет?
Судорожный вздох:
- Инквизиция.
- Да, но эта мысль не пришла же в голову отцам инквизиторам просто так. Ты не догадываешься, почему пришла?
Молчит. Уставилась себе под ноги. Если так пойдёт и дальше, мне придётся переставлять стол или перестилать пол - доски обуглятся.
Ладно, пусть помолчит. Я пока почитаю.
А читать нечего. Это - не донос. Это - кляуза. Анонимная. Но явно - женская. Давно подобной чуши не читал. Облизанная жаба, под подушкой... Доносчица откуда знает? Сама облизывала? И за компанию подкладывала? И под какой подушкой, вон, заключение: обвиняемая девственна. А жабу, по логике вещей, нужно совать в постель тому, кого соблазняешь. Они что, спят с мечом на кровати? Или девушка ночью по чужим спальням шатается с единственной целью подсунуть мужику насмерть зацелованную жабу?
Нет, это доносчицу надо арестовывать. Допросить, высечь и выставить к позорному столбу - чтобы неповадно было загружать инквизицию подобной ерундой. Чем там отец Матиш занимался?
Сейчас он сидит под стенкой на лавке и изучает мой пол. А мне приходится - его бумаги.
Протоколы допросов. О-о-о. Нет, способности у обвиняемой, конечно, есть. И немалые, иначе бы я с нею здесь не беседовал. Специально ими пользоваться она, похоже, не умеет, тем не менее, почти три недели пытается доказать отцу Матишу, что мир вокруг добр.
Другими словами, она - ведьма, но fata, а не strega. Если принять каноническое определение strega, как способностей, сознательно и последовательно обращаемых ко злу.
Fata свои способности во зло не употребляют, поэтому инквизицию не интересуют. И я понимаю, что отец Матиш не преуспел, пытаясь заставить fata признаться в колдовстве, о котором та понятия не имеет. Но, по большому счёту, здесь на всё дознание нужен - час.
- Агнис, тебя животные любят?
Это - один из квалифицирующих признаков. Если к ведьме ластятся лошади, подлизываются собаки, а следом бегают птицы - она не strega. У тех бывают компаньоны, но массово зверьё, особенно домашнее, их сторонится.
Девушка вздрагивает и поднимает на меня непонимающий взгляд:
- Да. И я их люблю.
- А людей? - обращённый на меня взгляд становится ещё более непонимающим. - А кто такой Рене ле Ольна?
Отворачивается. И что там, за окном, такого интересного?
- Мой жених. Был.
- Он что, умер?
Вся сжимается:
- Нет! Нет. Просто...
- Он хорош собой?
На её лице появляется подобие улыбки:
- Да.
- Богат?
Задумалась:
- Нет. Не особенно. Не беден.
Не врёт. Правда, не знает. Если судить по документам, мессир Рене состоятелен, как индийский раджа. По нашим провинциальным меркам, конечно, но и в столице - не затерялся бы.
- Ты его любишь?
- Да!
И сама испугалась.
- А это ты видела? - кладу перед нею лист доноса.
Отодвигается, словно я предлагаю ей ту самую жабу:
- Да. Но я этого не делала. Клянусь!
Естественно, нет. И если бы даже и да, это ни к чему бы не привело. А то я не знаю, как привороты делать. Нет, надо же было такой бред сочинить.
- А Ноэми - это кто?
У неё начинают дрожать губы. Руки. Наконец, она уже не может сдерживаться - её сотрясают рыдания.
Ничего, слёзы очищают. И помогают пережить несчастья. Но мне нужен ответ. Для протокола.
Выхожу из-за стола, наклоняюсь к креслу Агнис и беру её за подбородок. Она пытается отвернуться, но моя рука сильней: я смотрю ей прямо в глаза:
- Но-э-ми.
И девушка вдруг сползает на пол. В первое мгновение я даже подумал, что у неё снова обморок. Нет, просто упала на колени. Её губы касаются моей руки - вот наказание, я оцарапался утром, и моментально просолившаяся ссадина теперь отчаянно щиплет. В конце концов Агнис замирает, обхватив мои ноги:
- Пощадите.
- Которую из вас двоих?
Она отпускает меня и застывает на полу, закрыв лицо руками. Можно подумать, я над нею с бичом стою.
- Агнис, послушай. Её всё равно вызовут на допрос. Я вызову. И буду с нею беседовать. Но сидеть в удобном кресле при этом буду я один. Как думаешь, долго она станет отпираться?
Да, да. Да. Я - злой. Жестокий и бесчувственный. Работа у меня такая.
- Сядь. Давай, помогу. Вот - возьми платок. Успокойся и рассказывай. И можешь мне не верить, но так будет лучше. Для всех.
Секретарь тихо скрипит пером в соседней каморке. Между Агнис и ним только тонкий лист дерева, который хорошо усиливает звук.
История Агнис обычна, проста и отчасти удивительна: две девушки - красавица и не очень, и один мужчина, выбиравший между добрым сердцем и блестящей внешностью.
Выбор он сделал, прямо скажем, неожиданный. И тогда злая подруга, сама или по наущению - это ещё нужно уточнить, написала донос. Расчёт был на то, что Агнис вернётся неизвестно когда, осуждённой, заклеймённой и опозоренной.
Руку подруги Агнис узнала. И всё поняла. Но молчала.
Кстати, Рене ле Ольна уже во время дознания приходил к отцу Матишу с опровержениями.
А Ноэми ещё и глупа, потому что описала в доносе подробности, даже о возможности существования которых ей и предполагать не положено. Ведьма она вряд ли, но проверим. Проверим. Я её допрашивать не буду - для таких бесед есть свои специалисты. Но записку напишу. Мало не покажется.
А в приёмной у меня кто-нибудь есть?
В приёмной читает брат Доминик. Что бы я без него делал.
- Брат Доминик, а пусть спросят у матушки Клаудии - мне нужна кто-нибудь из её наставниц. Нужно, чтобы о задержанной позаботились.
Отец Матиш сидит белый. Побледнел он что-то рано - с ним у нас разговор ещё впереди. Например о том, почему имя Ноэми встречается в протоколах один-единственный раз: в заявлении всё того же Рене, с предложением вызвать её в качестве свидетеля защиты. Наивный. И почему отец Матиш заявителя попросту выгнал, оставив бумагу без рассмотрения. Хорошо, хоть не выбросил. Отец Матиш болен, с ума сошёл или что случилось?
Агнис рассказала только то, что посчитала возможным - и то, очень осторожно: я ничего не услышал ни о зависти, ни о соперничестве, ни об авторстве доноса. И всё равно, своим "предательством" буквально убита.
Странно. Агнис ни в чём не виновата, но готова погрузиться в пучину раскаяния. Отец Матиш очень виноват, а раскаивается, судя по утреннему заявлению, совершенно в другом.
Я написал распоряжение, в котором осталось проставить имя наставницы, и как раз задумался о раскаянии, как послышался острожный стук в дверь. Трогать отца Матиша я не стал и открыл сам. За дверью стояла матушка Клаудиа.
- Доброго дня, dom Веран. Мне сказали, вы ищете наставницу. Сёстры как раз все заняты, а я - свободна. Что случилось?
Матушка Клаудиа - fata. Причём сильнейшая. Мысль о том, что когда-нибудь я могу встретиться с такой же strega, заставляет меня продолжать учиться.
Она - талантливый организатор: на ней приют для сирот, школа и, частично - лазарет. Как-то она ухитряется со всем справляться.
И ещё она - превосходный наставник. Дети её беззаветно любят, ходят за нею толпами и заглядывают в рот. Лично я им завидую.
Я не обладаю и десятой долей её общечеловеческих способностей. Кроме того, матушка Клаудиа в самом деле годится мне в матери. Поэтому я всякий раз склоняю перед нею голову, отдавая свою дань уважения. Что матушку Клаудиу почему-то всякий раз смущает.
- Доброго дня, матушка. Мне стыдно вас загружать, право. Но у меня есть обвиняемая. Арестовали по навету. Допросили. Она должна остаться у нас на время, пока дознание будет завершено. Ей нужно отдохнуть, поправить здоровье, кое-что понять и кое-чему научиться. Боюсь, это отнимет много времени.
Матушка Клаудиа подошла к Агнис, задержалась и, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры, заключила:
- Вы - бесчеловечное существо, dom Веран.
- Простите, матушка. Вы ей поможете?
- Разумеется.
Отец Матиш закрыл глаза и покраснел, как альбинос на солнцепёке.
Я подписал и отдал матушке Клаудии подтверждение её высоких полномочий. Наша подопечная сидела с отсутствующим видом, словно находилась не здесь.
- Агнис.
Никакой реакции.
Матушка Клаудиа мягко коснулась её плеча.
Дальше всё очень напоминало встречу двух муравьёв. В конце концов муравьи согласились, что из одного муравейника, и матушка Клаудиа увела свою новую подопечную. Не удостоив меня на прощание даже взглядом.
Я сел, отпустил секретаря и вздохнул с облегчением. Ничего. Матушка - хороший человек и исправит всё, что отец Матиш напортачил. Остальное я попробую как-нибудь пережить.
Три минуты покоя.
- Я прошу об исповеди, dom Веран.
О-о, нет. Не надо. Не хочу. Терпеть не могу.
Вот на "не буду" права не имею. Более того, если бы отец Матиш не предложил, должен был бы сам заставить. Есть такая "принудительная исповедь", врагу не пожелаешь. Хотя, нет, кое-кому пожелал бы. С удовольствием.
- Отец Матиш, а можно я сначала позавтракаю? - ну не могу я есть в несусветную рань.
Исповедь занятие и в принципе - тяжёлое. А когда субъект упорно не желает признавать того, в чём должен бы каяться, становится просто изматывающим.
Отец Матиш впал в ересь. Распространённую, но от того ещё более опасную.
Инквизиция создавалась для борьбы с преступлениями в нематериальной сфере. Вообще деятельность в этой сфере нужно было как-то классифицировать, поэтому ввели, в частности, понятие "ведьма": женщина, целенаправленно действующая, применяя определённые способности и возможности. Ведьм делят на два класса: вредительствующие - strega, и добродетельствующие - fata. Наше дознание интересует сугубо деятельность strega. Это не значит, что fata никогда не попадают в область зрения инквизиции - зависть, глупость и злоба встречаются у людей вполне часто, так что не одна Ноэми ложные доносы пишет. Но истину, как правило, быстро устанавливают, и женщина живёт дальше спокойно и счастливо.
Обычно.
К сожалению, инквизиторы сталкиваются с таким количеством и изощрённостью зла - порождённого не только женщинами, разумеется - что нередко перестают верить в саму возможность добра. Как такового. Беда в том, что с этого времени они перестают быть судьями. И сами становятся злом.
Нет, определение fata отец Матиш хорошо знал. А в то, что они существуют, верить отказывался. Причём сам он этого не понимал - мне пришлось изрядно потыкать его носом в его же неверие.
Нда. Отец Матиш очень расстроился. И искренне покаялся. Нет, не в том, что собирался провести через обряд очищения невиновного человека - ну как она может быть невиновной, если fata не бывает. Раз - ведьма, значит - виновна. Железная логика. Отец Матиш раскаялся и устыдился того, что его образ мыслей не соответствует утверждённому канону.
Канон существует. Fata - нет.
Я взял его за руку и отвёл к матушке Клаудии. Нагружать её ещё одной заботой в самом деле - бесчеловечно, но другого способа я не вижу. Отец Матиш будет носить одежду кающегося и работать вместе с fata матушки. Пока не поверит в их существование.
Надеюсь, ещё не слишком поздно. Хотя матушка, выслушав меня, не то удивилась, не то испугалась. Не то сразу всё.
Я написал официальное заключение по делу Агнис. Частную записку по поводу Ноэми - в каждом отделении найдутся инквизиторы, особенно "любящие" клеветников. Докладную об отце Матише. Запечатал пакет и адресовал в отделение. Кто-нибудь из аббатства в ту сторону на днях да поедет.
Вечер я снова провёл за чтением. В протоколах старых дел так много интересного. Нынешние колдуны о многом и не слыхали. И ни в какой школе этому, тем более, не научат.
Заснул я снова не вовремя. И брату Доминику задания не дал, вот незадача.
Добудился меня Ансельм с трудом. И то, ближе к полудню. Не хотелось глаза открывать.
В общий зал гостиницы спустились - уже не завтрак, ещё не обед, нам на стол собрали, похоже, что на кухне осталось. Только что не объедки.
Выехали - в городских воротах толпа. Не то на ярмарку, не то в балаган. Ни пройти, ни проехать. И разогнать не смей - стой и жди, пока разбредутся. Еле выбрались.
Ещё и день выдался - душный, пасмурный: небо на плечи давит - к дождю собирается, а дождя всё нет. Жарко, хмуро. А ветер сырой, каждым порывом сквозь плащ пробирает.
Устал я. Что непонятно. То ли бочки Жиля не такие уж безобидные. Хотя Ансельм там тоже был и нормально проснулся. То ли с Лимбом я заигрался, матушка Клаудиа ведь предупреждала, что последствия будут. Жаль, если так. И умирать не хочется, и соблазн попользоваться велик.
Марко, Марко. Почему - я? Предположить, что восемь лет назад я чем-то помешал могущественному варлоку, попросту глупо. И зачем изводить меня столь долгим способом - разбросав отравленные триболы7 тут и там в надежде, что я на какой-то да наступлю.
Наступил, похоже. Вопрос, насколько отравился.
В таком мрачном настроении я весть путь назад и провёл.
Но добрались мы благополучно. И оказалось, что в аббатстве без нас ничего не случилось.
Я поужинал, налил себе бочку горячей воды - не иначе, Жилю назло, с удовольствием в ней посидел и лёг спать - едва смеркалось.
Ночью проснулся - выяснил, что дождь нас всё-таки догнал, и дальше спокойно проспал до рассвета. А утреннее солнце прогнало тучи, моё уныние и предполагаемый яд из моей крови. Что только в голову не придёт с недосыпу.
А вот отдохнувшая голова припомнила множество сведений о том, чем могут быть бочки Жиля и как сделать так, чтобы они во время сеанса реконструкции случайно не заработали. Частая серебряная сетка, накрывающая бочку с запасом и углублённая по периметру до верхнего края накопителя, нас вполне обезопасит.
С чего только я сеанс планирую, непонятно. Реконструкторов у меня нет, а сам я этого не умею - талант особенный и редкий. И, соответственно, высокооплачиваемый. Если бы дело было только в деньгах.
Но если реконструкторов у меня нет, то отец Бенедикт есть. Пока ещё. Потому что уедет, с инспекцией, по плану - через три дня.
Я устроился у себя в кабинете за круглым столиком, взял известкованую доску, угольный карандаш и стал готовиться в встрече - экспромтом серьёзные речи я держать не умею, нужно продумывать заранее.
Когда начал править всё в третий раз, дверь распахнулась и ко мне вбежал отец Мигель. Бросив дверь открытой.
- Dom Веран, отмените его!
- Доброго дня, отец Мигель. Кого я должен отменить?
Мигель, перед тем уставившийся на пустое место за большим столом, осмотрелся и слегка успокоился.
- Доброго дня, dom Веран. Простите. Я прошу вас отменить решение отца Ансельма.
- О чём именно?
- Он запретил мне покидать аббатство!
Ого.
Это вряд ли за драку. Это Мигель ещё чем-то лично перед Ансельмом провинился.
Я встал и подошёл к своему обычному рабочему месту.
- Отец Мигель. Я могу отменить взыскание отца Ансельма. Если оно заведомо несправедливо, неоправданно жестоко, угрожает жизни или здоровью. Ваш случай под этот перечень подпадает? Вас где-то ждёт невеста? Вы должны быть в определённом месте в определённый час, иначе кто-то пострадает? Вы не делали того, за что вас наказали, виновен кто-то другой? - он молча отвернулся. - Отец Мигель, распоряжение отца Ансельма остаётся в силе. Да вы здоровьем отца Олив хотя бы раз поинтересовались?
Мигель воззрился на меня с изумлением:
- Он всё ещё в лазарете? - очевидно, такая мысль ему в голову не приходила, и теперь он растерялся. - Нет.
Очень условно поклонился и ушёл.
Надо и мне пойти - узнать у Ансельма, что ещё случилось, потому что это он сурово.
Суть наказания в том, что рядом с аббатством стоит город. Родез. Наоборот, конечно, но это не существенно. В Родезе, как в Безье или любом другом месте, должна работать инквизиция. Города нравятся не всем, заставлять людей смысла нет, поэтому в города, сменяя друг друга, ездят те, кому это по нраву. Мигель, если бы ему кто позволил, в городе бы и поселился, причём лучше не в Родезе, а сразу в Тулузе - в своё время отец Мигель немало огорчился тем, что центр курии и столица провинции находятся не в одном месте. Но здесь вот так. В Тулузе располагаются резиденция графа, инквизиторские службы Главного обвинителя и внутреннего дознания. Мне там делать совершенно нечего. А Мигель должен был завтра в порядке очерёдности ехать как раз в Тулузу и наверняка предвкушал. И чем-то Ансельма очень разгневал.
Отец Ансельм на своей любимой площадке занимался тем, что в одиночестве разбивал и восстанавливал деревянного болвана - впечатляюще. Но меня услышал:
- Что случилось?
- Это я тебя хотел спросить. Что Мигель ещё натворил?
Ансельм оставил болвана в покое и повернулся:
- Ты откуда знаешь?
- А он ко мне жаловаться пришёл. Я его отправил жаловаться Равновесию, но что случилось?
Ансельм недовольно повёл головой.
- Захотел - уехал. Никому ни слова. В аббатство два дня носа не показывал, сегодня утром вернулся. А когда я потребовал отчёта, ещё и надерзил.
- Но он же по твоей формуле даже сюда на площадку не выйдет.
- Ничего. Посидит. А за ворота сунется - я его на все две недели в карцер отправлю. Будет там развлекаться. Жалобщик.
То есть ближайшие две недели я буду по меньшей мере трижды в день созерцать отца Мигеля опечаленного. Ладно.
Пока я прогуливался, план разговора с отцом Бенедиктом сам собой выстроился и улёгся, и я отправился искать следующего собеседника.
Который нашёлся в архиве. Сидел в одной из читален и что-то выписывал из толстенного тома. Незадача.
- Доброго дня, отец Бенедикт. Не буду вам мешать, мне не к спеху. Когда освободитесь, дайте знать, мне нужно кое-что с вами обсудить.
Бенедикт оторвался от бумаг, посмотрел в мою сторону, наконец, увидел, улыбнулся и поднялся.
- Доброго дня, dom Веран. Я не занят. Это в удовольствие. Вы как-то говорили об архиве, здесь действительно много интересного. Я занимаюсь, когда есть время.
И весь мой план исчез. За ненадобностью.
- Скажите, отец Бенедикт, а в ваших изысканиях имя "отец Корентин" не встречалось?
Он задумался.
- Н-нет, не припомню.
- Тогда подождите. Я вам кое-что принесу.
Он снова улыбнулся:
- Так давайте я с вами схожу. Сразу и возьму.
Мы спустились в архив, и я нашёл последнее наше с отцом Корентином совместное дело - обо мне там ничего лестного, но дело само по себе показательное, отцом Корентином проведено блестяще и закончилось приговором на блокирование - на мой взгляд, вполне справедливым. Ещё два таких же совместных - небольших, но в них наши с ним взгляды и методы работы столкнулись наиболее остро. И два - собственно отца Корентина, которые я сам в своё время изучал - они были раскрыты именно и исключительно благодаря мелочному придирчивому занудству моего наставника-педанта.
На столе в читальне стопка выглядела внушительно.
- Вот. Я бы очень хотел, чтобы вы это посмотрели. Не за сегодня, разумеется. При возможности. И поделились потом впечатлениями. Это интересно мне и, думаю, будет не совсем бесполезно для вас.
Отец Бенедикт посмотрел на меня испытующе-вопросительно, перевёл взгляд на документы, сам себе улыбнулся и согласно кивнул:
- Хорошо.
Удивительно беззлобный человек. И столь же удивительно холодный. Ходячий рассудок.
Глядя на отца Бенедикта я почти верю слухам, которые утверждают, что инквизиция отбирает себе колдунов, которые в будущем могут оказаться настолько же опасны, как полезны. Ансельм, в принципе, этот тезис тоже иллюстрирует, но его я не опасаюсь, почему-то.
Неожиданное увлечение отца Бенедикта освободило мне время.
Я узнал у матушки Клаудии, что с Жераром уже занимается учитель, и заниматься ему много, потому что мальчик в школу не ходил ни дня. Залез в архивы теперь уже приюта, нашёл форму и написал отказ. Матери Жерара останется поставить подпись. И эту подпись я от неё получу.
А брат Доминик жив и здоров, зато приболел смотритель аптекарского огорода, поэтому Доминик занят заботой о травах и их хозяине.
Очень хорошо.
День выдался тёплым. Я вышел в сад, нашёл бревно, на котором мы с Жераром сговаривались перед венчанием Магды, и сел отдохнуть в тишине. Даже подремал.
Пока рядом со мной кто-то не сел.
Кем-то оказался отец Мигель. Явно огорчённый. Растерянный, озадаченный. Сплошной сумбур.
Покосился на меня и уставился в землю.
- Я же не знал. Мы перед этим работали - он один из лучших. Я такое только у отца Ансельма видел. А стали в паре. Он один раз пропустил, второй, третий. Ну, я не выдержал. Съязвил. А он тут же, как ждал - с разворота кулаком, - Мигель провёл пальцами по губам, словно стирая кровь. - Я и ответил.
Он помолчал и снова покосился:
- Доктор говорит, он поправится.
- У меня нет оснований не доверять мнению доктора медицины, но я понимаю, что на это понадобится время. И на полное восстановление навыков тоже. Так что снова работать в паре с отцом Олив вам доведётся не скоро. И, отец Мигель. Не испытывайте терпение отца Ансельма. Оно у него иногда довольно короткое.
Мигель только вздохнул. А я вдруг подумал.
- Послушайте. У меня к вам будет просьба. Имеете право отказаться, занятие вне вашей специальности совершенно, но там нужно понимать, на что смотришь. К тому же у вас сейчас будет много свободного времени.
- Да уж. Говорите. Сумею - сделаю.
- Пойдёмте.
Я привёл его в архив и показал учебник для малолетних колдунов.
- Книга старая. Пользоваться прямо нею я бы не хотел. А у нас есть Жерар, с которым нужно заниматься. Мне представляется, что эта книга для этой цели очень бы подошла. То есть книгу нужно переписать. А я не хочу доверять это дело монастырю - в ней много пометок и комментариев, в которых нужно разбираться, и разбираться должен человек, который понимает, о чём написано. Занятие скучное, я ни в коем случае не ожидаю, что вы её перепишете за день, но если уделить этому занятию хотя бы в день по часу.
Мигель взвесил том. Полистал. Вернулся в начало и стал читать. Оторвался от страниц и посмотрел на меня с явным недоумением:
- Ей лет двести. Тогда этому детей учили?
- Выходит, учили. Раз учебник написали.
- Интересно. Я перепишу, конечно. А больше, чем в одном экземпляре - можно?
- Да сколько хотите. На сколько желания и терпения хватит. Я надеялся, что её отец Олив для нас перепишет. Но, похоже, доктор его не скоро отпустит, а книга нужна.
Брат архивариус моему переписчику удивился, но бумагу, чернила и перья выдал.
- А у вас хороший почерк?
Мы с Мигелем рассмеялись вместе.
- У нас у всех хороший почерк. Причём одинаковый. Школы об этом усердно заботятся. Так что отец Мигель перепишет всё наилучшим образом.
Остаток дня я просидел в кабинете, занимаясь чтением, распределением и написанием официальных бумаг, которых почему-то собралось неимоверное количество. Такое впечатление, что я их полгода копил, что неправда.
А когда начало темнеть, ко мне пришёл брат архивариус.
- Dom Веран, пожалуйста, заберите его. Он собирается свечи жечь. Я не могу его там оставить, при свечах. И вытолкать не могу. А сам он не уходит.
Интересно. Это отец Мигель такое рвение проявил?
Но преступником, намеревающимся сжечь архив, оказался отец Бенедикт. Который посмотрел на меня только что не с мольбой:
- Dom Веран, но это же...
- Отец Бенедикт. Вы предлагаете брату архивариусу спать здесь с вами на столе? Или под столом? Вы понимаете, что у него есть обязанности, и он ими не пренебрегает? Имейте совесть. Эти бумаги никуда за ночь не разбегутся. Вы ужинали?
- Он и не обедал, - почти обиженно пожаловался архивариус.
- Так. Вы сию минуту всё оставляете и уходите. Со мной. Да что это такое.
Я тоже не ужинал, поэтому мы с Бенедиктом сели за стол вместе.
- Dom Веран, я вам прямо завидую. Вы с ним работали. А мне одни бумаги остались. Такой был человек.
- Ну почему, был. Он жив. Здоров, насколько я знаю.
Бенедикт даже жевать перестал:
- Жив?
- Да. Работает у отца Александра. Если вы не скажете, что от меня, то, возможно, он окажется к вам благосклонен. Хотя характер у него с возрастом вряд ли стал мягче.
Отец Бенедикт проглотил несколько ложек и снова озадачился:
- А почему он уехал?
- Потому что я возглавил курию. Раз вы читали дела, то понимаете, что для отца Корентина это - достаточно веский повод.
- Да, я заметил. Простите, но я не понимаю, почему он так относился.
- Да нет, понимаете. Вы же отца Ив не можете не знать?
- Да, конечно, - отец Бенедикт надолго вернулся к тарелке. - Нет. Это совершенно не одно и то же.
- Ну как же не одно. Мне было девятнадцать. И я от отца Ив мало чем отличался. Если я предложу вам вдвоём поработать, вы, боюсь, тоже сбежите. Оба. Хотя как раз объединившись могли бы очень многое. Не знаю, что для этого нужно. Возраст, мудрость, всё вместе.
Бенедикт задумался. Ох, как я на это рассчитываю. На способность отца Бенедикта думать.
- Dom Веран. А дела отца Ив в архиве есть?
- Да. Хотя их пока немного. Хотите посмотреть?
- Да. Интересно. Ну давайте я там останусь на ночь. Пожалуйста. Я ничего не сожгу. Мне ехать скоро.
- Подождите. А если вы уедете не через три дня, а через две недели, произойдёт что-то непоправимое?
Очевидно, эта мысль отца Бенедикта не посещала. Он уставился на меня и стал усиленно соображать.
- Нет. Не произойдёт. Я не предполагал, что это возможно.
- Возможно. Поэтому вы не будете издеваться над братом архивариусом и своими глазами, а пойдёте сейчас спать. А завтра вернётесь к бумагам. И будете их изучать, сколько посчитаете нужным.
Колдуны и ведьмы, со всеми их мелкими пакостями, пока подождут. Если у меня будет в работе эта пара, я всех пакостников потом изведу. Лишь бы эти двое договорились.
Отец Бенедикт ушёл из трапезной совершенно счастливым.
Теперь ещё нужно дождаться отца Ив.
Утро выдалось погожим, на редкость. Тихо, ясно. И день явно обещал стать продолжением утра.
Я как раз шёл к конюшне, когда через проём ворот увидел двух удалявшихся всадников. Один - отец Лайнел, его спутать ни с кем невозможно, второй, скорее всего, отец Мигель, но я всё же решил уточнить.
Отцу Лайнелу имя8 подходит как нельзя лучше: он невысок - со спины его можно принять за юношу лет пятнадцати, тонок в кости - более хрупким выглядит разве что брат архивариус, и украшен гривой золотых кудрей того яркого оттенка, за который, говорят, знатные модницы платят колдунам настоящим золотом. Гриву свою отец Лайнел холит, что на мой взгляд несколько обременительно: она на редкость густая и спускается ниже плеч.
Список на выезд подтвердил: в самом деле, у меня на глазах отец Лайнел и отец Мигель отправились с инспекцией. В Родез.
Интересно, почему от нас все туда именно ездят? Монастырский комплекс - аванпост Родеза, чтобы попасть в город нужно покинуть аббатство через маленькую дверь в противоположной воротам стене, спуститься к речке, перейти по мосту и немного подняться - город, начинавшийся когда-то с замка на вершине холма, теперь занимает большой холм почти целиком.
Если бы подобную прогулку решила совершить Магда, в её нынешнем положении, вряд ли бы ей понадобилось много более получаса. А молодые люди садятся верхом, объезжают вдоль стены снаружи половину аббатства - а это немалый крюк, и тратят больше времени, чем если бы коротким путём прошлись.
Я тоже взял коня и уехал. Мне не только аббатство по второй половине круга объезжать, но и большую часть городского холма.
Те двое, которых я сейчас проводил - они занятная пара. Живое доказательство тезиса "медальон уравнивает всех". Отец Мигель - иберийский дворянин с длиннейшим списком предков, и здесь его отец тоже получил дворянство. Отец Лайнел о своих предках знает только, что то ли два, то ли три поколения назад они пришли из-за Апеннин, спасаясь от очередной междоусобицы; а в школу его забрали из ярмарочного балагана, причём он до сих пор - прекрасный акробат: если детские навыки могут оказаться полезны, школы их обычно поддерживают. Или хотя бы не мешают поддерживать тем, кто этого хочет.
Ещё отец Лайнел - редкий задира и забияка. Почему ко мне и попал. С кем-то в очередной раз повздорил и свою правоту доказывал силой. Успешно. Но побеждённый оказался чьим-то фаворитом, поэтому отец Лайнел угодил сначала в карцер, а потом к инквизиторам службы внутреннего дознания. И dom Кириан отправил его к нам.
А у нас он на удивление легко и быстро сошёлся с Мигелем. На почве общего увлечения фехтованием, для начала. Они и теперь время от времени устраивают сложные поединки, из которых отец Лайнел выходит победителем значительно чаще, чем можно было бы ожидать. К чему отец Мигель, обычно вспыхивающий по малейшему поводу как сухая виноградная лоза, относится философски - рост, вес и особые навыки во многих случаях предоставляют отцу Лайнелу значимое преимущество, а поединки изначально сочетают упражнение с удовольствием, а не устанавливают первенство.
Отец Мигель отыгрывается на выезде. Потому что отец Лайнел, который физически - в самом деле небольшой лев, в колдовстве - сугубо homo mentis et animae, человек ума и сердца. Его единственная защита - медальон и собственное умение проникать в чужие умы и души. Что спасает далеко не всегда.
Так что отец Лайнел уехал с сопровождением не потому, что испугался моего распоряжения. А потому что вообще не работает один.
Homo sapiens.
Об уме, кстати. Не забыть взять в архиве описание того, что я собираюсь делать у алтаря. И хорошенько выучить. Это - регламентированный обряд, совсем отсебятину я нести не могу.
Странно, почему моя возможность обращаться к Равновесию посредством алтаря так моих инквизиторов удивляет. Вот о том, как к нему можно обращаться безо всякого посредства - это да, это я почти случайно в архиве прочитал. А с алтарём работать меня ещё в школе научили. В последний год. Я понимаю, что так не со всеми; я даже думаю, что и в нашей школе - не со всеми, но со мной служитель занимался. И не относился к этому, как к чему-то из ряда вон выходящему. Хотя о том, что я в Лимб хожу, он точно знал и ещё мне объяснял, что есть обряды, которые я поэтому проводить категорически не могу, не должен, и мне запрещено. Венчать fata, допустим.
А любопытно, как у Рене жизнь складывается. Спросить у матушки Клаудии, что ли. Наверняка же об Агнис справлялась. Как та доехала и всё такое.
И любопытно, что там за Ноэми такая, что отец Матиш в добровольность решения Рене никак поверить не может. Да хотя бы и образец красоты, она же strega. Хоть и не ведьма. Женись на такой - потом костей не соберёшь. Не говоря уже о чести, достоинстве и репутации. Агнис, конечно, не красавица. Зато fata.
Так я ехал и размышлял, солнце грело сквозь дымку, ветер дышал теплом. То ли настроение у меня сложилось под погоду, то ли погода под настроение. Но к алтарю я подъехал в самом что ни на есть подходящем состоянии. Умиротворённом.
Тот алтарь, который стоит у нас, поставлен сугубо для аббатства. Поэтому он под несъёмной крышей и с частично неразборными стенами. Тот алтарь, к которому я приехал - он, скажем так, общественный. Для всех. Для каждого. Для любого. Проходящего и приходящего. Поэтому он - большой каменный куб на ровной площадке под открытым небом. Даже крыши на столбах, как чаще всего ставят, над ним нет.
На ночь и от непогоды вокруг него соединяют камышовые маты, но сейчас стояло погожее утро, поэтому я мог созерцать алтарь с любой стороны в его естественном виде. Тем более, что поблизости не наблюдалось ни единого человека. Что плохо: мне нужен местный служитель. Без него я к незнакомому алтарю даже не подойду.
А я - болван. Забыл спросить у отца настоятеля, как этого служителя зовут. Нет, мне говорили, наверное. Наверняка, говорили. Но я не помню.
Ладно. Вот есть алтарь, у него есть служитель, служитель должен обретаться где-то неподалёку. Где здесь ближайшее человеческое жильё?
Дом, помеченный знаком равновесия - горизонтальными волнистой линией над ровной - нашёлся в сотне шагов. Отгороженный полосой кустов и деревьев от шума, ветра и излишне назойливых любопытных.
Любопытствовал пока что я один, но и дом - с распахнутым окном и незапертой дверью - стоял пустым. Я привязал коня и начал обход окрестностей.
За деревьями, домом и всякими вспомогательными постройками открылось обширное, весьма своеобразно заполненное пространство.
Деревья. Кусты. Пряные травы. Островки овощей. Аптекарский огород.
Всё это было перемешано - на первый взгляд - самым причудливым образом.
С другой стороны, это не казалось ни небрежным беспорядком; ни случайным хаосом.
Я стоял, смотрел и всё пытался понять, что вижу, и это вдруг стало очень важным - понять, и смутная догадка даже начала помахивать хвостом где-то в туманном далеке...
- Доброго утра! - донеслось откуда-то сзади.
Я очнулся, обернулся на звук - и никого не увидел. Понял, что ветер и эхо решили меня подурачить, завертел головой во все стороны: и всё равно - никого.
Вряд ли в качестве служителя при алтаре здесь состоит бестелесный голос, но служителей Равновесия я чувствовать не умею - сомневаюсь, что это вообще возможно - поэтому перестал вертеться и стал ждать. Захочет - покажется.
Из-за ряда малины у дальнем углу сада не спеша поднялся, выпрямляясь, человек. И помахал мне рукой:
- Доброго утра!
- Доброго утра, - я поклонился так почтительно, как только смог изобразить.
Человек вышел из-за кустов и направился ко мне.
Среднего роста. Крепко сбитый. Видимо, очень сильный. Очевидно, уверенный в своей силе, и явно не только физической. Он был одет, как для работы в саду, но мне подумалось, что шёлк, атлас и баронскую корону этот человек носил бы так же свободно. Он вообще был - свободен.
Шёл ко мне и улыбался.
Моя растерянность совершенно очевидно его позабавила, но, в то же время, он готовился оказать мне помощь. Потому что я в ней нуждался, раз к нему пришёл.
Не совсем понимаю, как это можно выразить в одной улыбке, но ему удалось.
И я почувствовал себя до крайности неловко.
Почему-то.
А почему, собственно? Я ведь, в самом деле, здесь - не примас, не инквизитор, не колдун. Я - проситель. Нуждающийся в помощи, совете и покровительстве. А он - человек при силе и власти, которые даны ему не людьми, но которые он принял и несёт достойно, и использует, когда сочтёт возможным и нужным.
И всё встало на свои места. И я сам себе улыбнулся, опустил глаза и склонил голову:
- Доброго утра, padre. У вас удивительный сад.
- И чем именно он вас удивил?
Я, наконец, получил возможность рассмотреть подошедшего вблизи. Он всё ещё улыбался. Большой, сильный, спокойный человек. С улыбкой fata.
- Он какой-то правильно неправильный.
Служитель рассмеялся:
- Хорошее определение.
- Но я никак не пойму, чем именно это - правильно.
- А я объясню, - он кивнул. - Если вы посадите одну капусту рядами, её съест гусеница. А если между капустой посадить сельдерей, чеснок, шалфей и синий зверобой - капусту станете всю зиму есть вы. И травы заготовите. Малина должна расти между яблонями, тогда ни ягоды не сгниют, ни яблоки парша не тронет. Лук и чеснок нельзя сажать рядом с фасолью и горохом, зато хорошо - рядом со смородиной. И розам не помешают. А тля не выносит полыни. Да я вам так долго могу рассказывать. А дело в том, что растения нигде не растут отдельно друг от друга. Если заметить и понять, какие друг другу помогают, то и урожай вырастите, и места слишком много не займёте. Вот такая правильность. Но вы ко мне вряд ли приехали учиться огородничеству. Чем ещё могу быть полезен?
- Да. Простите. Но это тоже очень интересно. Поучительно. Меня зовут Веран.
- А-а, да, - он кивнул. - Жером меня предупреждал. Пойдёмте, я переоденусь и вас проведу. А вы мне пока ещё раз всё расскажете.
Мне понадобилось некоторое время - сообразить, что Жером - это отец настоятель. И служители, раз так, находятся не только в формальных, но и дружеских отношениях.
Хорошо.
По дороге я объяснил, что собираюсь делать; признался, что олух и сам обряд сейчас едва помню по сути - но завтра обязательно буду знать во всех подробностях назубок; и попросил о возможности познакомиться с алтарём.
При этом меня не оставляло ощущение, что я несу какую-то нелепую чепуху, потому что слушатель моей речью вполне откровенно забавлялся. Во всяком случае у меня сложилось такое впечатление.
Когда мы добрались, наконец, до алтаря, его служитель остановился, повернулся ко мне и впервые за всё время посмотрел вполне серьёзно.
- Молодой человек. Мы вами раньше не встречались...
Я развёл руками:
- Это моя вина.
В самом деле, алтарь стоит рядом с монастырём, я мимо ездил несчётно раз, но с человеком познакомиться до сих пор не удосужился. И не познакомился бы, если бы не необходимость. А человек незаурядный.
- ... но Жером мне о вас говорил. И от него я знаю, что вы работаете с алтарём. Вполне свободно и значительно шире, чем это обычно делают инквизиторы. Поэтому - знакомьтесь. Я не стану вам мешать.
А я надеялся на помощь. В моём понимании чужой алтарь - это как необъезженная лошадь. Попробуй договорись.
Служитель, видимо, уловил моё замешательство, потому что добавил:
- Я, безусловно, буду рядом.
Ладно.
Давайте познакомимся.
Традиция предписывает цепочку: инквизитор - медальон - алтарь - Равновесие.
Но сейчас я не собираюсь обращаться к Равновесию. Я хочу приноровиться к алтарю. И медальон мне в этом случае только помешает. Поэтому пусть висит, его я касаться не буду.
Я подошёл к алтарю как можно ближе.
Провёл рукой над самой поверхностью - если даже я его не услышу, то он будет знать, что здесь кто-то есть. Кто-то я.
И коснулся камня кончиками пальцев.
Сначала ничего не происходило. Ожидаемо. Я не знаю его, он меня. И вообще он - спит.
А потом алтарь начал просыпаться. Я положил на него всю ладонь и сосредоточился на ощущениях.
И чуть не отпрыгнул, когда он мне ответил.
У его служителя не зря такая улыбка. Не знаю, как они друг друга нашли, но это - правильная пара. Потому что закрыв глаза я мог бы на этом самом алтаре поклясться, что мне отвечает кто-то наподобие Агнис. Юная, чистая, наперекор всему уверенная в доброте мира fata.
Это невозможно.
Алтарь, стоящий на перекрёстке всех путей, алтарь, к которому приходят ... да кто только к нему не приходит! Все. Буквально.
Да кто же его такой ставил??? Женщины этого не делают. Не потому, что им кто-то запрещает, а потому что для этого нужен мужчина. У ведьмы алтарь Равновесия не выйдет. Получится что-то другое.
Они это другое время от времени делают и ставят, инквизиция косится, но делает вид, что ничего не знает.
А я стою у алтаря Равновесия. И кем, каким был тот колдун, который поставил этот источник?
И как я буду вот с этим разговаривать завтра.
Я обернулся к служителю - в его фигуре чувствовалось напряжение. Он что, ожидает, что я могу вот это обидеть? Да подо мной прямо здесь земля и разверзнется.
- Я завтра должен говорить об убийстве. Убийце. Возмездии. Мне нужна ваша помощь, domine. Один я не справлюсь. Скажите, domine, как об этом возможно говорить с вашим алтарём?
Служитель вдохнул - и расслабился.
- А вы, молодой человек, в самом деле полагаете, что вы - первый, кто будет говорить с этим алтарём об убийстве? - на его лице снова появилась та самая улыбка. - Не беспокойтесь. Завтра вы проведёте обряд. А Равновесие его оценит. Вы инквизитор. Вы умеете работать с алтарём. Пусть остальное вас не волнует.
Оно меня очень даже волнует. Потому что какой именно обряд я на самом деле собираюсь проводить, знаю только я. И я уже ни в чём не уверен. Я как-то на fata в качестве алтаря не рассчитывал.
Моя рука всё ещё лежала на алтаре, и я вернул ему своё внимание. Ну, что делать. Другого всё равно нет. Придётся объясняться с этим. Только как вот этому всё рассказывать?
Я сосредоточился на деле и потянулся мыслью к месту убийства.
И мне стало нехорошо. Потому что я ни на гран не реконструктор. А если они видят и чувствуют так же... За их работу никакого золота не хватит.
Я видел болото в какой-то из дней, когда убитый был ещё жив. Ещё в сознании. Грязное, окровавленное, искорёженное тело на влажной вязкой земле. И конь, спокойно пасущийся неподалёку.
Человек страшным усилием приподнял голову. Я увидел его взгляд. И тогда алтарь утащил меня оттуда - так же, как принёс.
У меня бешено колотилось сердце, но алтарь ощутимо нырнул куда-то в неведомые глубины - и оттуда поделился покоем и миром.
Я колебался какое-то мгновение. Да, и мне за это стыдно, но я колебался. Один миг.
А потом всё встало, как должно. Я - мужчина, колдун, инквизитор. Я взял на себя ответственность. За то, что только что увидел, в том числе.
В тот день я вообще удивительно много видел. Fata мне обычно благоволят, и алтарь, похоже, не стал исключением. Я увидел объёмную полосу - это не свет, но я не знаю, как это ещё назвать, раз я его именно видел - которая медленно и плавно поднялась от алтаря. И другую, похожую на солнечный луч, которая опускалась сверху. Где-то в небесах они встретились. Слились и разъединились. И алтарь вполне внятно сообщил мне, что, в переводе на привычные мне понятия, дело закрыто.
Я знаю. Но всё равно мне нужно завтра провести об этом же формальный обряд. И провести - на самом деле, всерьёз.
Мимо алтаря прошёл кот. Сел впереди и стал тщательно умываться. Закончил, потянулся, прищурившись посмотрел на меня и зевнул во всю пасть.
А о мою ладонь, лежащую на алтаре, не менее явственно потёрлась кошачья голова.
"Приходи".
Кот был здоровенным, как конь, и чёрным, как ночь. А кошечка под моей ладонью - белой, маленькой и изящной.
Наваждение какое-то.
На этом аудиенция завершилась - алтарь меня отпустил. Я снял руку, убедился, что никаких кошачьих между нею и камнем нет, и повернулся к служителю.
Спросить его имя у отца настоятеля. А то чувствую себя... Что есть, тем и чувствую.
- Благодарю вас, domine. У вас совершенно необычный алтарь. Я рад, что познакомился с ним. А он давно стоит?
- Больше трёхсот лет.
Ого. Книга, которую переписывали Мигель и Олив, немного помоложе. Я не знаю таких колдунов. Я теперь понимаю, почему матушка Клаудиа не хотела отпускать Агнис. Мне к этому алтарю нужно как-то притащить Матиша. Пусть познакомится.
- Скажите, domine. У меня есть инквизитор. Он не работает с алтарями. Но с вашим ему точно нужно встретиться. Подскажите, как это лучше сделать?
И у меня снова появилось ощущение, что я несу чепуху. Которой мой собеседник откровенно забавляется. Даже любопытно, что же такого несусветного глупого я произношу.
- Всё очень просто, молодой человек. Ваш инквизитор должен придти к этому алтарю. И обратиться ко мне. Я помогу.
- Благодарю вас, domine. Но завтра сюда снова приду я.
- Да. Я помню. К полудню. Я буду вас ждать. И много других людей, которые хотят вас услышать.
Он произнёс это с интонацией, которая заставила меня думать. Очень быстро.
- Вы не одобряете того, что здесь завтра будет, domine?
- Молодой человек. Вы присваиваете мне титул, которого я не ношу. Насколько я знаю, его носите как раз вы. Да. Я - не одобряю. Убийство не может быть ни прощено, ни оправдано.
Да. Недавно я тоже так думал. Я понимаю, почему алтарь показал мне человека, издыхающего в муках на болоте. Но я видел Жерара. У которого было сломано и отбито всё, что можно сломать и отбить у человека, чтобы человек не умер немедленно. Почему это я должен прощать?
- Domine. Моё обращение - дань уважения. Я, признаю, в этикете весьма невежественен и не знаю, каким ещё очевидным способом могу выразить вам своё почтение. Которое искренне испытываю. Что касается убийства. Почему все, включая вас, полагают, что моё обращение к Равновесию с просьбой о справедливом суде - это спектакль, который я собираюсь сыграть с единственной целью - обмануть доверчивую публику, и который поэтому не будет иметь никаких последствий?
Судя по выражению его лица он примерно это и думал.
- Domine. Завтра здесь буду не только я. Но и вы. И отец настоятель. И ещё, полагаю, достаточно колдунов, которые смогут оценить, насколько моё обращение искренне и действенно. Тогда и посмотрим. А сейчас я благодарю вас за помощь, - я склонил голову достаточно низко, чтобы мой поклон выглядел благодарностью, а не насмешкой. - У вас удивительный алтарь, и я рад, что познакомился с ним, так же, как с вами, пусть даже по такой печальной причине. Прощайте. До завтрашнего полдня.
Я вернулся к дому, забрал коня и уехал.
Меня не провожали, я не настаивал - похоже, служителю я понравился куда меньше, чем алтарю.
И как мне теперь завтра изворачиваться?
Хм. А в этом точно есть необходимость? До сих пор я всё время думал о возмездии. Которого хочу избежать. Но сегодня у алтаря произнёс именно те слова, которые нужны. Я буду просить о справедливом суде. Суд состоялся, приговор вынесен, его, надо полагать, подтвердят завтра, как подтвердили сейчас. Я не буду ни лгать, ни пытаться покрыть свою ложь. Всё будет честно.
С этой мыслью я вернулся в аббатство и попросил архивариуса подобрать мне всё, что есть об обряде, который собирался проводить.
Сел в кабинете, обложился книгами, наделал выписок, составил план и стал учить. План ещё раз пять переделал. Поупражнялся с каждым вариантом. Нашёл правильные, на мой взгляд, настроение и состояние ума. Поупражнялся в них. В очередной раз открыл глаза - и увидел кота. Утренний котище сидел посреди кабинета, отсвечивая ярко-зелёными глазами. Посмотрел на меня и зевнул во всю пасть.
Это что значит? Утром я почему-то однозначно связал этого кота со своими алтарными упражнениями. А сейчас что? Что-что. Упражнялся. Но без алтаря же. А какое это имеет значение? Ох. Я что, весь день из раза в раз долбился в небеса? И надоел Равновесию до чёрных котов? Ох. Ладно, понял. Я закрыл книги, сложил свои записи, посмотрел на кота. И никого не увидел.
А интересно, служитель его утром видел? Или это только для меня? И что теперь завтра будет? Ох. Остаётся надеться на покровительство маленькой белой кошки, которая так явственно меня утром пригласила. А что мне ещё остаётся.
Нет, остаётся ещё много чего, по крайней мере, сегодня.
Я испросил и получил аудиенцию у отца настоятеля. Который встретил меня открытой улыбкой. Да что это с ними сегодня такое?
Я стоял и смотрел на улыбающегося настоятеля, пока, наконец, не ответил ему тем же.
- Ну, наконец. Проходите, dom Веран. А Жером усомнился, что вы умеете улыбаться.
- Жером?
Отец настоятель рассмеялся:
- Да. Нас обоих так зовут, из-за чего время от времени случаются небольшие недоразумения. Садитесь.
- Благодарю. Мне показалось, ваш тёзка остался мной не доволен.
Настоятель поднял брови:
- Жером? Это невозможно. Тем более, что с алтарём вы, по его словам, прекрасно поладили.
Воспоминание снова заставило меня улыбнуться:
- Да. Алтарь там невероятный. А известно, кто его ставил?
- Немного. Его звали Николло.
- Не местный?
- Нет. Иллириец. Он был колдун, целитель и служитель Равновесия. Хотя постоянного места никогда не имел. Этот алтарь не единственный, который он поставил, но сколько их точно - никто не знает. Как и где они все стоят. Также мы не знаем, ни когда точно он родился, ни где и когда умер. Зато у нас есть поставленный им алтарь.
Да. Кому нужно жизнеописание человека, если человек оставил после себя практически вечность. Его алтарь стоит триста лет, а может простоять ещё три тысячи. И всякий раз будет встречать просителей, вроде меня, своей улыбкой fata.
- Padre. Вы будете завтра там со мной?
И настоятель вдруг стал похож на матушку Клаудиу: спокойное внимание, поддержка, покровительство. Коротко склонил голову:
- Разумеется, dom Веран.
- А если со мной поедут ещё несколько моих инквизиторов?
Он удивился:
- Dom Веран, да хотя бы и все. У алтаря вы будете один.
Да.
- Padre. Благодарю.
Я подумал, что нужно предупредить - и Бенедикта, и Ива, и Мишеля - что завтра дело, которым они занимались, будет завершено. Даже если кто-то и догадывался, я обязан сказать. И я отправился в лазарет, для начала.
Дверь в убежище Бенедикта была приоткрыта, и сам он не спал. Лежал и сосредоточенно рассматривал что-то за окном.
Я постарался войти потише и говорить не громко:
- Доброго дня, отец Бенедикт.
Он повернул голову, сосредоточился на мне, узнал - и широко, совершенно радостно улыбнулся:
- Доброго дня, dom Веран.
- Не вставайте, я в самом деле не хочу навлекать на себя громы и молнии.
- А я надеялся, что вы меня отсюда заберёте.
- Если доктор не возражает - с удовольствием. Помните, я говорил, что дело об убийстве на болоте я завершу у алтаря? Завтра. Если хотите...
- Хочу, конечно. Если доктор меня снова чем-нибудь не опоит. Вы не знаете, что он мне даёт? - я удивился достаточно выразительно, чтобы он пояснил. - Я же не первый раз устаю. Ну, так, сильно. Мне тогда нужно много спать, да, я как-то четырнадцать часов подряд проспал. И ещё нужен день, может быть, отдохнуть. И всё. А сейчас я сплю третьи сутки, как барсук в норе. Не сам же я так. Я как раз думал, что это может быть. Чтобы ни цвета, ни вкуса, ни запаха. И с таким действием. Вы спросите у доктора?
- А почему не вы?
- А мне он не скажет. Он со мной обращается, как с ребёнком, - Бенедикт снова улыбнулся.
- Вы - его пациент. Подопечный. Вы нуждаетесь в его помощи - он так утверждает, а его утверждения о здоровье обычно верны. Но я бы тоже хотел видеть вас завтра там, возле алтаря, поэтому доктора я попрошу. И могу спросить, разумеется, но я не думаю, чтобы доктор вам что-нибудь подливал, подсыпал и подмешивал. Он колдун, для него в этом нет необходимости.
- Совершенно верно, - раздалось позади.
Доктор стоял, подпирая плечом дверной косяк, и усмехался, глядя на нас так, словно мы два щенка, пытающиеся у него на глазах припрятать косточку посреди двора.
Что-то надо мной сегодня все издеваются. Наверное, день такой.
- Доброго вечера, доктор. Вы отца Бенедикта завтра со мной отпустите?
- Да отпущу, отпущу. Если вы его забираете любоваться окрестностями, греться под солнцем и слушать птиц. Но если вы его заставите снова работать и снова доведёте до полного изнеможения, я на вас жалобу подам, учтите. Я знаю, кому и куда.
Ну, вот. Один утром почти обвинил в преступном намерении всех одурачить, другой прямо угрожает. Нет, сегодня точно день такой.
- Хорошо, доктор. Я вас понял. Я отцу Бенедикту ничего поручать не намерен. И вообще завтра работать буду один я. Поэтому всё должно сложиться благополучно. Отец Бенедикт, мы должны быть у Родеза завтра ближе к полудню, так что торопиться необходимости нет. Отдыхайте. И, в самом деле, вы можете задать доктору все ваши вопросы, вряд ли он откажется отвечать, - я, в свою очередь, посмотрел на доктора с вопросом, доктор молча пожал плечами. - Спокойной ночи всем.
Так. Ужин только начался, то есть остальных можно искать в трапезной.
Нашёл.
С теми, кого искал, по углам не шептался, в результате с нами выразили желание ехать ещё Олив с Мигелем, а Ансельм просто уточнил, когда выезжаем.
И хорошо. Хотя настроение у меня, как для завтрашнего обряда, совершенно неподходящее. Словно я собираюсь не обратиться к Равновесию перед множеством людей, а втихаря обнести чей-то небедный сад.
И я неплохо поживлюсь.
И меня не поймают.
1 инквизиция: inquisitio(лат) - разыскание, изыскание, исследование, приискивание поводов к жалобе, подыскивание доказательств обвинения; в данном случае - организация, осуществляющая сыскные, судебные и карательные функции относительно обвинённых во вредительстве колдунов и ведьм [вернуться к тексту]
2 инквизитор: inquisitor(лат) - изыскатель, исследователь, дознаватель; в данном случае - индивид, получивший в закрытом учебном заведении специальное образование, и тем самым включённый в состав организации, определяющей его общественное положение, права и обязанности [вернуться к тексту]
5 курия: curia - в Римско-католической церкви совокупность учреждений и лиц, помогающих папе Римскому, епископу, генеральному настоятелю, главе провинции монашеского ордена в исполнении их обязанностей; в данном случае - территориально и административно обособленная совокупность инквизиторов и связанных с инквизицией организаций и лиц [вернуться к тексту]
6 принцепс: princeps(лат) - первый, главный; в данном случае - руководитель ковена
ковен: от convenio(лат) - сходиться, съезжаться, собираться; в данном случае - территориально и организационно объединённая, связанная обрядом совокупность колдунов и ведьм
примас: primas=primarius(лат) - влиятельный, один из первых; в данном случае - человек, возглавляющий курию [вернуться к тексту]
7 трибол: tribulus (tribolus)(лат) - шарик с четырьмя острыми шипами, концы которых соответствуют вершинам правильного тетраэдра; tribuli рассыпались для задержки неприятельской конницы [вернуться к тексту]