Аннотация: Книга первая. Русская проза практически ещё не освоила переломный исторический период в жизни СССР - десятилетнее правление Никиты Хрущёва (1954-1964 г.г.). Герой романа изобретательно пытается найти и находит своё место во враждебном ему мире...
Олег Зоин
Вчера
Обыкновенный роман
Анонс
Русская проза практически ещё не освоила переломный исторический период в жизни СССР - десятилетнее правление Никиты Хрущёва (1954-1964 г.г.). Герой романа изобретательно пытается найти и находит своё место во враждебном ему мире, открыто исповедуя активное неприятие коммунистических догматов. При этом он не диссидент, но простой, наивный, бестолковый, "стихийный" шестидесятник, сознательно нарушающий бесчеловечные тоталитарные законы и, что удивительно, одолевающий таки всесильную Систему в нелёгкой личной жизни. Немало страниц, однако, посвящено и 30-40-м годам 20-го века - годам расцвета сталинизма, то есть предистории хрущёвской "оттепели"...
Часть 1 -я
Серебристые облака упований
И вот он понёсся, как бешеный конь, долгожданный 1955-й. Зимняя сессия у Семёна прошла ровно, ни одного "хвоста". Так что стипендия в 230 рэ обеспечена. Ещё полдня мучительного сражения за билет на Курском вокзале, и Сенька Серба помчался домой, в родной город на Днепре.
Валюша опять уклонилась от встреч и разговоров, поэтому в Запорожье получился пустой номер. Удрученный неудачей, холодно простившись с матерью, раньше намеченного вернулся Сенька в Москву. Анна Николаевна так и не смогла растопить лёд непонятного сыновнего отчуждения и протоптать тропинку к его окровавленному сердцу.
И вновь потекли мрачные дни. Учёба, как учёба, в общем, скукота жуткая. Конечно, учиться на юрфаке МГУ считалось немалой жизненной удачей, однако вскоре науки приелись, всё вокруг как-то потускнело. Да и прогулов получалось немало. Просто так, от лени и от неприятия казёнщины и лицемерия на факультете.
Доцент-марксист любил проводить коллоквиумы по коммунистической теории. Обычно они проходили очень весело. Азартно спорили умница Витя Месяцев, прозванный за скрупулёзную дотошность в аргументах Догматиком, и Семён Серба, получивший кличку Диалектик, - возможно, за казуистическую гибкость формулировок.
Жаркое лето 37-го... В стране - человекотрясение. А в кухоньке хаты деда Калистрата липкая духота. Кусючие мухи. Сенькина нянька соседская Тонька, ей было тогда лет 15-16 (её мать, старая Калэнычка, - соседка Сенькиных деда-бабы со стороны колхозной конюшни), возится с двухлетним Сенькой, пытаясь напоить молоком из кружки. Он вредничает, капризничает. Она берёт его на руки и пытается утихомирить убаюкиванием. У неё на руках уютно и привычно. Сквозь ситчик летней кофточки ему приятна ласка пружинистых грудей, он прижимается к ним щекой и ему уютно, но ещё по инерции он завывает затихающим нытьем.
Заходит кто-то из взрослых мужиков и подначивает Тоньку (Сенька ещё не разговаривает, только отдельные слова, поэтому не донесёт, и дядьке не опасно попохабничать):
- Ты ему сиську дай, вон они какие у тебя уже, как дыни!.. Сразу успокоится...
Тонька краснеет, быстро отнимая Сеньку от себя и усаживая на лавку. Её чувство стыда передается ему, и он с ненавистью смотрит на мужика. Тот гогочет и уходит... Сцена врезалась в память.
Конец лета. Мама взяла Сеньку на какое-то время в город. У неё комнатка на Слободке, улица Кошевая, 17. Дело к вечеру, солнце уже низко. Семён ещё не ходит, и это беспокоит маму. Во дворе, в нескольких метрах от них с мамой, сидят на лавочке двое мужчин из семьи хозяев Мозулевских.
Один из них ласково зовет Сеньку к себе, приманивая жестами тяжёлых загорелых мужских рук. И вдруг Сенька отрывается от мамы и неуверенно идёт к дядьке и проходит-таки всю дистанцию, падая на финише в его крепкие руки.
- Пошёл!.. - изумленно кричит мама. Все дружно смеются...
- Ну вот видишь, Анька, - басит мужчина, - теперь не переживай, такой орёл далеко пойдёт!..
Сенькины довоенные воспоминания носят смутный, отрывочный характер. Так как он большей частью воспитывался у бабушки Ефросиньи Петровны, поэтому первые и самые прекрасные его жизненные впечатления связаны с поэтичным украинским хутором Казачьим, раскинувшемся двумя недлинными улочками вдоль бывшей речонки Чавки, впадавшей, продираясь сквозь чащу тростника, в небольшой пруд, по-украински, конечно, называемый ставок.
Бабуся очень любила животных - коров, свиней, гусей, кур. Коровам она давала имена цветов. На Сенькиной памяти в те годы были Роза и Астра. Всегда в хате жил кот. Одна серая кошка Тинка прожила в доме много лет. Сенька любил летом возиться с кошками. Сильное впечатление - котенок, которого он тормошил, почему-то недомогал. На следующий день он издох в страшных судорогах. Из его рта вывалился клубок белых червей. Дедуля, ветеринар ещё дореволюционной выучки, брезгливо отбросил котёнка ногой, затем подхватил штыковой лопатой и отнес за хату, где закопал на пепелище. После этого сполоснул холодной колодезной водой руки (гигиена - наш принцип!) и так красочно объяснил Сеньке, что есть такое глист, что он до сих пор содрогается от этого слова.
Это объяснение, впрочем, не помешало Сеньке сходить погодя попереживать на могилку котёнка на пепелище, под развесистой бузиной, куда дед и бабка относили золу, в которой так охотно купались куры.
Руки всегда были безнадёжно черны и заскорузлы от возни с землей, однако земля грязью не считалась, и поэтому было достаточно их перед едой вытереть видавшим виды полотенцем. По утрам, правда, не каждый день, в целях закалки и бодрости внук с дедом через раз умывались из ведра колодезной холодной водой, так, слегка, для приличия - пару раз, смеясь, плескали в лица с ладошек.
Вообще, гигиена была в том беззаботном хуторе на высоте. Можно было по неделям не мыть руки, мыло туалетное ценилось дороже экзотических раковин с тихоокеанских островов. Оно сберегалось бабусей в сундуке ради приятного парфюмерного запаха, напоминавшего ей одеколон.
Но зато когда изредка, раз в два-три месяца, приезжала мама, то отношение к мылу резко менялось. Увидев дорогую гостью из оконца кухни (мама шла обычно ближней стороной улицы, затем продиралась долго через неогороженный, заросший вишенником палисадничек, и была узнаваема издалека), бабушка кликала Сеньку, выхватывала из сундука новый кус мыла, розового и сумасшедше пахнущего, и успевала разок умыть внука, поспешно вытерев рожицу не очень часто стиравшимся передником, так что когда сияющая мать, переводя дыхание, переступала порог и Сенька кидался к ней на шею, то ей не оставалось ничего другого, как радостно воскликнуть:
- Какие вы чистенькие, какие хорошенькие!
Бабуся при этом стояла в стороне, с гордостью потирая руки и приговаривая, что как же, не хуже, чем в городе живем, - и чистота и прочие блага у Сенечки в изобилии...
Тотчас начинало опорожняться и всем показываться содержимое тяжеленных сумок, притащенных мамой, которая жаловалась на то, как она растерла ноги и как устала. Привозила она обычно уйму конфет, которые до сих пор упорно именует "конфектами", бутыли с рыбьим жиром (лечить сыночкины простуды и хилость) и всякую детскую одежку.
Рыбий жир ставился на окно в парадной комнате с наставлениями пить его ежедневно (а лучше ежеминутно) и так и оставался там пылиться нетронутым до её следующего приезда.
Сенечка оказался болезненным, простудным малым, с вечными соплями, свисавшими до колен (во взрослые годы он понял, что это была неизвестная тогдашним врачам аллергия, преследующая его всю жизнь), прочно закутанный в тысячу одежек и платков, так что часто перегревался и ещё больше простуживался. Теперь уже, с высоты лет, можно твердо сказать, что простудная хилость - его постоянное хобби, он в этом деле специалист.
По случаю приезда матери бабуся резала придержанного на сей случай и откормленного петуха и готовила тут же борщ с петухом, а на борщи она была мастерица...
К вечеру, после сытного обеда, начинались бесконечные рассказы о Запорожье, о том, как там, в городе, удивительно люди живут.
А то, иной раз, вспоминали страшный голод 33-го года, как вымирали целые хутора и сёла. Бабушка при этом непременно говорила, что выжили благодаря матэржэныкам. Сенька даже рецепт их приготовления запомнил. Ну, собирается трава крапивы, спорыша, лебеды, калачики... Отваривается... Перемешивается со всякими вышкребками из бадей и бочек, лепятся такие себе вроде котлетки... Их присаливают и поджаривают на остатках олии, если есть, или на жире сусликов... Бабушка говорила, что вкуснятина страшная... К счастью, Сеньке попробовать матэржэныкив не выпало, и он так и не узнал, чего в матэржэныках больше - вкуснятины или страшного...
Когда через несколько дней наступал час маминого отъезда, Сенька вставал рано со всеми взрослыми и провожал мамочку до ворот - насчет её деда обыкновенно договаривался с председателем, чтобы маму взяли на забитый до отказа сельхозпродуктами и бабами "ЗИС-3", спешивший в Запорожье на воскресный базар. Сенька при этом ревел, возможно, что искренне, и просил маму взять его, сопливого, с собой. Надо ним смеялись загорелые колхозные бабы, огромными курицами громоздившиеся в кузове на мешках и корзинах, зисок натужно трогал, выбрасывая, как Везувий, облако ядовитого выхлопа, и уносился в далёкую сказочную городскую жизнь. А Сенька, сказать правду, забывал об уехавшей матери раньше, чем на улице успевала осесть пыль, поднятая мощной техникой, какой являлись тогда автомобили завода имени Сталина - легендарные ныне ЗИСы с зелеными фанерными кабинами.
Сенька рос замкнутым, одиноким ребенком, без друзей - ему почему-то казалось, что больше в хуторе детей нет. А те, которых он видел в соседних дворах, сторонились его, городского, он их побаивался, да и бабушка всячески ограждала внучка от их "тлетворного" влияния. Сенькиными верными приятелями были кошки, соседская собака огненно-рыжей масти, - конечно, её звали Шарик, - куры, гуси, утки, деревья в садике перед хатой, добрые растения в огороде и в балочке за огородом, как культурная флора, так и сорняки, он всех их знал и очень любил.
Бабуся, не любившая ишачить на колхоз задарма на прополке свёклы, обычно бралась готовить трактористам. Рядом с дедовой хатой на соседней усадьбе, отобранной при коллективизации у единственного на весь хутор якобы кулака, стояла добротная хата, занятая теперь правлением колхоза "Большевик". Там же была и летняя кухонька, в которой бабуся готовила свои знаменитые обеды. В полдень на колесных "Универсалах" приезжали чумазые трактористы и накидывались на обед, не снимая фуфаек.
Однажды, ещё ранней весной, в первый день весенней вспашки, бабуля сварила трактористам на обед котёл лапши с петухом, которого выпросила по случаю начала полевых работ у председателя колхоза. Петуха привез с фермы лично бригадир Мартыненко Трофим Трофимович.
Обед получился веселым. Один из трактористов подпоясался не ремнем, как остальные пятеро, а укрутился стальной проволокой. Бабуля налила им по большой миске лапши и нарезала гору свежевыпеченного ею же хлеба. Они, гогоча, рубанули по миске и запросили добавки. Петровна, добрая душа, опять налила им по полной миске. Молодость быстро оприходовала и добавку. Вдруг один парубок, тот, что был укручен проволокой, взвыл от боли и, согнувшись в три погибели, вывалился из-за стола, пытаясь расцепить свою проволочную упряжь.
Все поняли, что дело плохо. Кто-то слетал через дорогу в кузню и принес большие щипцы. Но ухватить проволоку, чтобы перекусить, было невозможно, она глубоко врезалась в пузо бедолахи, не рассчитавшего своих возможностей и слабо знакомому с физикой. После нескольких минут отчаянных криков, хлопцы как-то сумели засунуть за проволочный пояс напильник-терпуг и оттянуть проволоку, чем сразу же воспользовался специалист с клещами. Ра-а-аз! И вот она, свобода! Трактористы долго ржали, как молодые жеребцы, а герой дня остался героем бабушкиных рассказов на долгие годы.
Бабуля сломя голову бежала готовить своим хлопцам-трактористам, дед уходил за почтой, Сенька оставался один и уходил в огород или палисадник играть с травами, деревьями, муравьями и кошками. Любовь и благодарность к этим созданиям природы, разделившим с ним детство, он пронёс через всю жизнь...
Особенно загадочны растения. Да, это то, что не предаст, думал Сенька, когда его затем во взрослом жизни крепко помотали года. Иногда думалось, что мир растений не менее разумен, чем мир животных. Просто их эволюция создала такие формы разума, которые не только нам непонятны в принципе, но даже неясно, где эти мыслительные "механизмы" расположены. Но несомненно, что растения разбираются в окружающем пространстве не хуже нас...
О самом факте Сенькиного рождения мама упоминала в разговорах вскользь, так же, как и об отце. Видно, хороших воспоминаний память о главных её мужчинах, не сохранила. Однако краткость маминой информации заставляет кое-что добавить.
Итак, Семён Серба родился 23 апреля 1935 года (свидетельство о рождении ? 1333 от 29.04.35 г.), а примерно за полтора года до этого Сенькина мать познакомилась с его будущим отцом. Серба Станислав Степанович работал тогда кем-то вроде ревизора в системе "Дорресторана" на бывшей Екатерининской (тогда уже Сталинской) железной дороге, где короткое время Сенькина мама работала в учёте. Подробностями их знакомства и женитьбы она, злясь на Станислава, не баловала интересующихся и в последующем, так что в Сенькиной памяти остались лишь ее единичные отрывочные высказывания.
Их брак, вопреки тогдашней моде, был официальным, в ЗАГСе. Сохранилось брачное свидетельство ? 603 от 9.02.34 г. Анна Николаевна утверждала, что был даже исполнительный лист на алименты, но Сенька ни самого исполнительного, ни алиментов никогда не видел, а когда спустя двадцать пять лет после рождения узнал отцову родню и узнал, что отец якобы был до мамы женат на другой женщине и имел от неё дочь, то очень расстроился. Но это, конечно, не Сенькино дело. Но все-таки отметим, что породив Сеньку (не будем мелочны по отношению к своим отцам), он (по версии мамы) незамедлительно расстался с матерью, не помогал ей и сына видеть не старался (или от Семёна скрывали его попытки в этом направлении), так что Сенька за всю сознательную жизнь повидал его один раз, как он приехал на десять минут в гости, когда Семёну было семь лет, то есть в 1942-м году, о чем позже.
Уже в сознательном возрасте Семён узнал, что всё было не совсем так, как ему говорили в подростковом возрасте. Оказалось, что в 1935 году отец был выслан из Запорожья по мотивам непролетарского происхождения (Сенькин дед Степан Григорьевич якобы был лицом духовным да к тому ещё и раскулаченным). Высылка от ссылки отличалась тем, что высылаемый мог выбрать любое место жительства, кроме 70 самых важных городов СССР. Обладавший прирожденным украинским чувством юмора Сенькин отец выбрал Бахчисарай в Крыму. Брак, естественно, распался. Мама, уволенная с "Запорожстали" с вольчьим билетом по тем же мотивам и тихо, как мышка, работавшая по поддельной трудовой книжке, само собой, не могла рисковать своим местом и интересами ребенка и последовать за отцом в место его высылки не захотела. Да и не декабристка была по натуре...
Как видим, не было веских причин для молодой женщины ждать возвращения мужа, когда его там простит Советская власть, год от года только сильнее закручивавшая гайки репрессий. В конце концов жизнь сблизила её с формально сводным братом Георгием Калистратовичем Евтушенком, который хотя и был на пять лет моложе Анны, но по врожденной интеллигентности характера пошел на этот роман, да и она в те годы была очень хороша собой. Их связывало красивое чувство, о чем говорили десятки его флотских писем, бережно хранимых Анной, которые уже в послевоенные годы подростком Сенька часто тайком перечитывал, сопереживая сердечным волнениям взрослых. А вдруг именно эти письма помогли ему воспитать в себе уважительное отношение к женщине, потому что привычный бытовой советский цинизм так и не одолел его в годы взрослости.
О довоенных годах Семён почти ничего не помнил. Так, несколько ярких эпизодов. Одно из пожизненных впечатлений связано с первым его путешествием. Понятно, что поездка в Николаев не могла не запомниться. Ездили в гости к дяде Жоре, которого мама предпочитала называть Гришей. Она говорила, что Жора - имя для уркаганов. С неделю назад Сенька с мамой или, вернее, мама с Сенькой, поехали проведать Георгия в закрытом режимном городе Николаеве, как Сенька потом узнает, одной из баз Черноморского флота.
В Херсон из Запорожья приплыли пароходом, что совершенно не запомнилось. Когда другим пароходом шли в Николаев, то ночью приключилась какая-то авария. Пароход вдруг остановился, взревела сирена. Собственно, от этой сирены Сенька и проснулся. И крепко, на всю жизнь, запомнил, как мама таскала его с безумными воплями с палубы на палубу, а он совсем не боялся, потому что очень хотел спать, а в такой суете и дерготне разве уснешь?
Даже взрослым человеком Сенька отчетливо помнил, как его разбудило поспешное мамино тормошение, малахольные крики беспорядочно бегавших по палубе людей, резкий свет каких-то мощных ламп, громыханье металла по металлу, великая суета.
Подхватив Сеньку на руки, мать бесцельно носилась по бесконечным палубам и коридорам корабля, пока, наконец, всё не успокоилось, и пятилетний Сенька получил возможность продолжать сладкий безмятежный сон на свежем морском воздухе. И хотя, помнится, в те роковые минуты он истошно вопил, смутно угадывая по панике среди пассажиров какую-то опасность, тем не менее, когда мама с ним пристроилась, при первой возможности снова уснул...
Действительно, как потом много раз рассказывала мама, было полнолуние, светил огромный яркий месяц, стоял полный штиль и было совершенно непонятно, отчего мечутся и воют в остальном вполне приличные взрослые люди. Наконец, кто-то чего-то прокричал в мегафон, и ещё долго гремело под кувалдами команды какое-то железо. Казалось, этот кузнечный грохот разносится на весь мир. Потом мама как-то успокоилась и прочие пассажиры перестали носиться, как угорелые. Где-то и Сенька, наконец, уснул.
Сенька потом услышал из разговоров взрослых, что пароход был колёсным, то есть изрядно древним. Это про такие весело пела уличная шпана:
"Америка России подарила пароход,
Огромные колеса и очень тихий ход...".
И драматическая поломка гребного колеса парохода в ночном лимане могла закончиться печально.
На следующий день прибыли в порт Николаев, подробностей чего он так и не запомнил. Что осталось в памяти, так это то, что сначала они устроились с жильем (мама сняла на несколько дней весёлую светлую комнату), попутно зашли на рынок, где купили чудесных томатов, потом пошли, расспрашивая встречных патрулей, на базу флота.
Стоял чудесный жаркий тихий летний денек. Навстречу им то и дело попадались чудесно маршировавшие подразделения чудесных военных моряков в чудесной белой летней форме. И Сенька с мамой, которая то и дело чертыхалась от незнания точной дороги, с чудесным настроением торопились на встречу с чудесным человеком, которым был дядя Жора. И вот, наконец, кто-то передал на корабль, что мы его ожидаем, и вот он сам выпрыгнул из шлюпки, ткнувшейся в песчаный берег неподалеку от нас. Дядя Жора оказался в такой же, как у всех краснофлотцев, белой-белой форме, высокий, загорелый и стройный - чудесная цель нашего чудесного путешествия была достигнута.
Придя на квартиру, присели с дороги поесть и поговорить. Помнится, дядя Жора вынул белейший носовой платок и подстелил его на гнутый венский стул, сохраняя первозданную флотскую белизну своих идеально отутюженных флотских брюк. Аппетитно ели огромные херсонские помидоры, арбуз и ещё какие-то сладкие плоды.
Поговорив немного, взрослые установили, что Георгию надо срочно возвращаться на корабль, а на завтра ему дадут увольнение на целый день.
Потом дядя Жора пригласил Сеньку сходить с ним на катере на экскурсию на его родной крейсер "Москву", стоявший на профилактике у судостроительного завода и громадившийся в бухте напротив, но Сенька, хотя ему зверски хотелось побывать на военном корабле, помня шумное ночное приключение в лимане, струсил и позорно отказался, забоялся, маменькин сыночек, разревелся, и эту мужскую идею пришлось отбросить. Потом, лет в четырнадцать, он очень жалел о своей нерешительности. Дядя Жора погиб в первые дни войны, а мама долго не верила, надеялась, что он после взрыва крейсера в бухте Констанцы, как-нибудь выплыл и рано или поздно вернется из плена. Но чуда не произошло.
Осень. Листопад. Который день занудный мелкий, но ещё тёплый дождичек. У Семёна какая-то простудная немочь, и бабуся прописывает ему постельный режим. За окном светёлки видны нарядные, в желтых и красных листьях, деревья в саду. Особенно хороши абрикосы и лиственные ковры под ними. Время к вечеру. Бабушка гремит ведрами, собираясь за "доброй" водой в самый конец хуторской улицы, к Кучерам. Сенька клянчит у неё принести что-нибудь из похода.
Проходит вечность. Бабуся возвращается, тяжело управляясь с коромыслом, увешанным двумя ведрами с водой. Но просьбу внука она не забыла. У неё в руке букетик из листьев грецкого ореха и ещё какого-то диковинного дерева, растущего в саду у Кучеров. Ореховые листья волнующе пахнут. К ним она добавила несколько лимонно-желтых листков ясеня, что рос на улице со стороны Балэнчихы-Калэнычки.
Цветы бабуся любила. У неё под окном светлички у хаты всегда росли два-три куста чайной розы. Летом роза расцветала и обалденно пахла. Из её нежных лепестков "цвета чайной розы" бабушка варила немного бесподобного варенья...
Летом бабушка, несмотря на протесты деда, втыкала то там, то тут, между помидор и огурцов, на переднем плане, то есть у летней плиты, по несколько астр, майоров, чёрнобривцев...
Конец зимы. Видимо, мартовская оттепель. Огромная копна сена напротив кухонного окна изрядно подалась. Сенька с дедом топчутся у копны, и дед дергает из её нутра пучки душистого сена специальным стальным прутом с зазубренным крючком на конце. Народный инструмент называется смычка. Конечно, это от украинского глагола смыкать, но Сенькин любимый антисоветский дед считает, что совсем не так, а в честь смычки города и деревни... Семён не понимает ещё высокой политики, но уже соображает, что дедуля изголяется над кем-то или над чем-то, а над кем или над чем насмехаться не рекомендуется. Это нечто он любит называть в среднем роде единственного числа - оно, по-украински - воно... Да и он сам, когда смеется над собственным юмором, шутливо оглядывается...
Все покупки селяне совершали в сельпо. Денег у них практически не было, водилась всякая мелочь, если раз-два в году удавалось вырваться в Запорожье на базар и продать пару кур или шматок сала. ещё нашим помогала "богатая" Зоя. Так они покупали в сельпо керосин для лампы, раз в году для неё же стекло, если разбивалось, соли, мыла и спичек. Иногда дед покупал бабушке ситцевый платочек или новую фуфайку. Часто приходилось сдавать в сельпо вместо денег яйца. Остальные промтовары и обувь привозила из города мама.
Когда же был в отпуске дядя Жора, то он потащил всех в сельпо и купил старикам два тяжеленных стула в светлицу, бабушке, в дополнение к подаренной турецкой шали, шерстяной бордовый платок, а деду полотняный картуз, ну точь в точь такой, как у Лазаря Михайловича Кагановича... Теперь деда не перегревал свою башкенцию под нещадным хуторским солнцем.
Под потолком конюшни лепили гнёзда ласточки. Они людям так доверяли, что смело залетали в открытую верхнюю половинку двери, даже когда Сенька выглядывал из неё.
По драбыне (стремянке) он часто залезал на горище (чердак), где стояли два ящика с позабытыми дедушкиными конскими лекарствами, когда тот ещё практиковал ветеринаром. Но это было в прошлом, до коллективизации. Сейчас деда вызывали раз-два в году, когда тяжело рожала чья-нибудь корова или издыхал голодный колхозный конь (для составления акта).
Напротив дедова двора располагалась колхозная кузня, где Сенька любил беспричинно торчать, засматриваясь на красивую работу Ивана Штанька.
Часто приходил дядько Дмытро, муж дедушкиной младшей дочери тётки Гашки. Тогда в хуторе пьяниц не было, так как пить было не на что. Но прикладывающихся человека три набралось бы. В их числе числился и дядько Дмытро. Однажды он летом принес поллитру и остался у тестя обедать. Так как никто не составил ему компанию (деда выпивал два-три раза в году и лишь с дедом Зорей), то он принялся воспитывать Сеньку. Жара стояла, как Сенька теперь понимает, градусов тридцать. Мухи терзали перед дождем жутко и не давали спокойно поесть. Тут дядько Дмытро берёт столовую ложку, наливает в неё тёплой водки и дает Сеньке попробовать.
- Чи воно выпье, чи ни? - сам себя спросил Дмытро. Сенька выпил и тут же выплюнул мерзкую жидкость. Воно, это про него, Сеньку, в третьем лице единственного лица среднего рода...
- Нэ будэ дила, воно пыты николы, як трэба, нэ зможэ, - расстроенно умозаключил дядько Дмытро и в третий раз осушил сто грамм. Его прогноз оказался верным, Семён, хотя и был на грани несколько лет, к тридцати фактически завязал, о чем и не жалеет.
Лето 40-го удалось провести с мамой и, от некуда деться, она его днём брала с собой на работу, где Сенька вёл себя препротивно и мешал бухгалтерам вести свои важные дела. Он отбирал у них счёты и катался на них промеж столов. Все нервничали, но не хотели ссориться с главным бухгалтером А. Н. Она через какое-то время поднимала голову, окатывала Сеньку убийственным холодным взглядом, медленно снимала нарукавники, подходила, отбирала у него счеты, извинялась перед жертвой и вытаскивала Сеньку за шкирятник на улицу, где он убегал на опушку Дубовой Рощи в песчаную пустошь, заросшую сотнями молодых топольков-самосевок...
Но однажды, идя с работы, приключилось нечто странное. У Сеньки вдруг подкосились ноги и он почти упал, но мама подхватила на руки, как маленького, и несла так до самой Слободки. Оказалось, у Сеньки отнялись ноги. Два месяца сидел он один в душной комнатке домика на Кошевой, 17, никакие врачи ничего хорошего сказать не могли.
Мама сходила с ума. По совету Ольги Тимофеевны она оттащила Семёна к известному тогда частному врачу Полстянко, который жил в красивом кирпичном особнячке на углу улицы Михеловича и Базарной прямо у трамвайной остановки. Это у него под окнами росло три красивейших серебристых тополя. Знаменитость сказала, что это всё нервы и надо подождать. Или растущий организм возьмет своё, или так и останется на всю жизнь. Врач при любом исходе оказался бы прав. И он им оказался, поскольку непонятная немочь так же внезапно прошла, как и появилась. Сенька встал и снова уверенно пошел... И, слава Богу, ходит до сих пор...
А как Сенька жил-поживал в прекрасном хуторе Казачьем с бабулей и не родным, но таким замечательным дедом Калистратом Гордеевичем?
Единственной радостью и источником существования был огород размером в полгектара, послабление, которое якобы разрешил Сталин, чтобы сельский люд не вымер. А на самом деле, сохранилось лишь в ихнем хуторе, потому что никак было не отрезать огороды, сбегавшие к бывшей речке Чавке Везде же в округе было под огородами где 25, а где и вовсе 15 соток...
На участке стояла глинобитная хата, крытая соломой, - одно окошко на кухне и два оконца в парадной половине дома, в светлице.
Дверь со двора, единственная дверь, состояла из двух половинок, верхней и нижней, открывавшихся внутрь конюшни независимо друг от друга. Такое её устройство позволяло открывать днем верхнюю половинку с таким расчетом, чтобы скотина не разбредалась по двору и огороду. Летом в конюшне вили два-три гнезда ласточки и ещё поэтому верхнюю половинку рано открывали и лишь заполночь закрывали.
Конюшня считалась неотъемлемой частью хаты, где проживали корова Роза, веселый хрюкатель Васька и по десятку кур и гусей, пробивая лаз на свободу. По молчаливой договоренности звери и птицы занимали всяк свой угол, никогда не претендуя на чужую территорию и не ссорясь. Естественно, что глубокой ночью и под утро, как часовой, прокрикивал в тёплую спящую темноту бдительный петух Петька.
Зимой, когда непрестанно пуржило и дверь снаружи к утру заметало снегом, деда открывал на себя верхнюю половинку и, пробив лаз, выбирался с лопатой наружу, а через полчаса мог уже спокойно выходить через нижнюю половинку и Сенька, дорожка была расчищена. Но главной заботой деда было откопать заметённый дымарь.
И если выдавался солнечный, пусть и морозный денёк, Сенька полдня проводил на улице с санками. Иной раз устанавливались такие снега, что получалось кататься с крыши дома. Санки летели и летели, и влетали, наконец, в сплетение вишневых веток, сам ствол старой вишни скрывался где-то внизу сугроба, напрочь заметенный снегом, а недоступная летом вершинка останавливала санки. Вкус вишнёвой промерзшей веточки, отломленной и прикушенной зубами, незабываем. Такие веточки бабуля добавляла в чай "для вкуса".
Дед Калистрат Гордеевич работал в довоенные годы почтальоном, поскольку скота в колхозе почти не осталось и в его фельдшерских познаниях власть более не нуждалась.
За почтой он ходил километров за восемь в село Ново-Миргородовку, где располагался сельсовет и все прочие государственные учреждения - почта, школа-восьмилетка, фельдшерский пункт и так и далее. Уходил он с рассветом, возвращался к обеду с тяжелой брезентовой сумкой, набитой газетами и письмами, часу в четвертом-пятом. Иногда его подвозили попутные подводы и тогда он появлялся раньше. Он никогда не позволял себе не выйти на службу, даже в непогоду он привычно уходил в путь, а возвращался иной раз с обмерзшей бородой или в насквозь промокшем тяжеленном брезентовом плаще. Доставал, сняв сумку, из-за пазухи ломтик домашнего хлеба (остаток бутерброда, снаряженного ему бабусей в дорогу), и подавал Сеньке, уверенно утверждая, что это гостинец от зайца. Внук с радостью уплетал гостинец, пахнувший неизведанными просторами и странствиями.
Сущим удовольствием Сеньке рассортировывать газеты, удивительно пахнувшие типографской краской, сюда "Правду", туда "Зорю", а в третью стопу - "Вiстi".
Часто в хату, дожидаясь доставки, заходили веселые мужики, садились у стола, обсуждали, как тогда говорили, международное положение. Приходил дед, и бабушка наливала всем чаю, а дедушке борща. Разговор иной раз продолжался, особенно в слякотные дни, когда не надо было ишачить за трудодни, до вечера. Четырёхлетний Сенька отчётливо запомнил разговор в один из дождливых вечеров. Из рук в руки переходила сырая газета, поведавшая о заключении Пакта о ненападении между Германией и СССР. На первой полосе внимание привлекала довольно крупная фотография представителей сторон. Рассмотрев её внимательно, мужики установили, что если В. М. Молотов искренне смотрит в глаза народам мира, то геноссе Риббентроп отвернул морду куда-то в сторону. Мужики одностайно (единодушно) сошлись на том, что добра из этой дружбы не получится. Одним словом, как пелось в песне, часто распеваемой Сенькой в детстве - "в воздухе пахнет грозой". Ещё он певал, сидя на теплой бабушкиной печи, "Если завтра война, если завтра в поход, если тёмная сила нагрянет...". В сторону тёмной силы, однако, шли один за другим эшелоны с пшеницей и салом, углём и железной рудой. Неумолимо приближался 1941-й. Он неотвратимо возникал из сnbsp;
&воих невеселых предшественников - 1937-го, 1938-го, 1939-го и 1940-го...
Зимы проходили в спокойной полудрёме. Довоенные и военные зимы, как правило, были снежными, продолжительными, с довольно крепкими для тех мест морозами до тридцати градусов.
К зиме дед Калистрат Гордеевич готовился загодя. Плел из камыша специальные маты в размер окна и, когда наступали первые холода, наглухо закрывал ими окна как со стороны улицы, так и изнутри дома. Изнутри же применялись для утепления окон светлички (парадной комнатки) мягкие соломенные маты. Само собой, загодя подправлялась крыша, несколько снопов истлевшего камыша выбрасывалось, а на их место дедуля с помощью верного приятеля, деда Зори, втыкивал свежесвязанные, пахнущие болотом и утками, таинственно шелестящие снопы свеженарезанного, пока предколхоза не заметил, камыша.
Бабуля иногда пела. Пела протяжные старинные украинские песни и какие-то старомодные русские романсы. Она ведь в молодости повращалась в "обществе". Чаще других Сенька слышал песню про то, как "Ванька-ключник, злой разлучник, разлучил князя с женой...". Однако порой её тянуло на запретное:
"Не хочу я чаю пить
Из голубого чайника,
А хочу я полюбить
Гэпэу начальника..."
Дед тоже не особенно одобрял ростки нового, он певал:
"Ногы довги, пыка гостра,
Тилькы выскочив з колгоспу..."
По счастливой случайности их певческие способности остались незамеченными соседскими Павликами Морозовыми...
А как бывало прекрасно летом! Ты ещё спишь, но слух уже отмечает массу родных привычных утренних звуков. Вот бабуся доит Розку и цинковое ведро дребезжит под тугими струями молока. Вот она процеживает через чистую марлю получившиеся полведра молока в другое ведро и ставит его на скамейку в углу кухни, накрыв полотенцем, чтобы коты не добрались. Вот бабушка ласково говорит что-то курам и петуху. Вот она одевает старый дедов пиджак и выгоняет всю живность во двор размяться - кур, гусей, поросенка, корову.
От дальнего конца улицы, от Новика уже слышится мычание коров - стадо начинали гнать с того конца улицы. Когда оно подходило к дедову двору, в нём уже было с полтора десятка коров и тёлок. Из каждого двора хозяйка или подростки выгоняют скот, присоединяя его к стаду. Некоторые сопровождают своих упрямых животин до самого выгона - до околицы. Это хороший момент бабам обменяться сплетнями, узнать последние новости.
В это время обычно встает, чертыхаясь, дед. Он долго кашляет и харкает в конюшне, поминая нерадивую, по его мнению, бабку, которая опять сделала что-то не так. Если Сенька к тому времени уже на ногах, дедуля берет его с собой во двор - посмотреть, что и как, полить с ним на пару, жмурясь от восходящего солнца, тяжёлыми жёлтыми струями клён и бузину, росшие на пепелище, за хатой, бросить камень в соседских кур, обожавших бабушкины огуречные грядки, щедро заправленные перепревшим навозом, вообще, пройтись по двору, размяться.
Можно нагнуть вишневую ветку и съесть десяток прохладных, росистых вишен или вытащить из-под густого полога листьев пупыристый огурец и присовокупить его к завтраку, который как-то незаметно, к возвращению мужиков после обхода владений, успевает приготовить бабушка.
Утреннее солнце едва приподнялось над соседским клёном и освещает лишь половину огорода. Входишь босиком, осторожно ступая, в милое переплетение листьев и вдыхаешь аромат росистой зелени. Приподнимая припавшую к земле ветвь, отыскиваешь порозовевший за ночь помидор и, едва сдунув пыль (тогда, в те, неотягощенные загрязнением окружающей среды годы, пыль в современном канцерогенном значении была, вероятно, лишь в крупных индустриальных центрах), съедаешь его, забрасывая в палисадник огрызок. Раздвинув заросли тыквы, приседаешь у крупных оранжевых цветов, рассматривая первую пчелу, уже деловито перебирающую тычинки. Затем задумчиво проходишь вдоль грядки огурцов и вдруг замечаешь распустившийся за ночь цветок мака, выросшего из брошенного бабусиной рукой макового зёрнышка, притягиваешь его к сопливому носу и, увы, с огорчением видишь, что твоё грубое движение не прошло безнаказанно - миг! - и лепестки опадают. Первая убитая тобою сегодня красота, первое, ещё мимолётное, сожаление и долгожданный (как некая индульгенция, устраивающая совесть) бабкин возглас, возвещающий внуку, что завтрак (сниданок) готов. На этот родной зов мчишься со всех ног...
Завтраки были незатейливы, но вкусны. Обычно Сенька с дедом просили жареной картошечки с яишницей, солёные или свежие огурцы и помидоры в виде салата, кружку молока и кусок хлеба с маслом. Иной раз делали пюре, деда называл его гартамачкой, на кислом молоке. Много ели цыбули, чеснока.
За столом народу обыкновенно обыкновенно собиралось четверо, если не появлялись гости в виде соседей. Гостей дед не любил и успевал проворчать, пока фигура, мелькнувшая в окне, успевала звякнуть клямкой двери:
- Кого цэ чорт нэсэ?
Последние годы перед войной бабушка готовила для трактористов, а кухня и столовая для них располагались в соседнем дворе, где находилась "контора" - помещёние правления колхоза. Так что, находясь на работе, она имела возможность часто подскакивать домой, присматривать за внуком.
В июле, когда поспели абрикосы, то на единственном сортовом деревце, называемом "калировкой", кто-то ночью снял урожай. Остальные три абрикосовых дерева в дедовом садике были полудичками с более мелкими и горьковатыми плодами. Вечером за керосиновой лампой собрался военный совет в составе деда и бабушки, который определил, что абрикосину обнесла Крупкина Наташка, мужиковатая нелюдимая девка лет 18-19-ти. Петр Крупка жил от нас через два двора, сразу за дедом Зорей, и имел ещё двух сыновей, оба не промах...
Летом приезжала мама. Она пришла пешком после обеда с тяжеленной сумкой гостинцев. Ещё одну сумку она оставила в пшеничном поле между Михайло-Лукашево и Ново-Миргородовкой. Не смогла дотащить. Так дед бегом пошел к председателю попросить бричку и коня съездить за поклажей. Как-то договорились, и вот уже Сашка сбегал на конюшню, запряг лошадь в бричку-кубарку (с кузовом объемом 1 кубометр для перевозки зерна от комбайна), накидал сена и подкатил ко двору. Сенька тоже напросился и так они с мамой и дядей Сашей в роли возницы поехали искать сумку. Нашли её уже в полной темноте по какой-то маминой примете, кажется, напротив непохожего на другие придорожного деревца. Было очень интересно ехать под звёздным небом и слушать нескончаемые мамины и сашкины разговоры, вселенский стрекот кузнечиков и всхрапывание колхозного коня, но как приехали домой, Сенька не запомнил, потому что уснул...
Много о себе рассказывал и дед. Особенно он любил повествовать о том, как был вольным землепашцем в Приморском крае. Так вот, дед, бедствуя в Полтаве на клочке земли, поверил Столыпину и подался на Дальний Восток.
Где-то году в 1905-м он с родителями в составе большой патриархальной семьи переселился из голодной и перенаселенной Полтавской губернии в Приморский край. Получили кредит от Николая Кровавого - 500 рублей золотом на 15 лет. Это тогда было целое состояние. Земельный банк оформил кредит на двадцать лет с первым платежом через пять лет после переселения.
Ехали три месяца одной бричкой, но к осени добрались до места назначения. Ехали на место подводами со всем скарбом полгода. Им нарезали сорок десятин (примерно 45 гектаров) целинной земли в благодатном лесном краю недалеко от Владивостока. Землицы могли взять и больше, но не потянули бы в обработке.
Они быстро, к зиме, спроворили просторную рубленую избу и возвели всякие сараи, хлевы и амбары. Весной купили во Владивостоке две пары лошадей, пару волов, весь сельхозинвентарь, завели коров, свиней, птицу. Царское правительство помогло с семенами и на первые года освободило от налогов.
Прекрасная земля давала невиданные на Украине урожаи пшеницы, проса, овса... Через два года стали продавать пшеницу. Как и кто без дорог и техники покупал у них пшеницу и пёр через тайгу во Владик, а оттуда пароходом в Японию, дед не знал. Короче, зажили, как господа, даже граммофон и кровати с прибамбасами завели...
Приторговывая пшеницей, зарабатывали неплохие деньги. С устатку начали досрочно гасить кредит по 50 рублей в год. Когда отдали за три года 150 рублей, царь-батюшка зачем-то простил переселенцам долг...
Но тут началась первая мировая, а затем и большевистский переворот в 1917 году. Хохлы в Приморье ещё держались, и жизнь их всё ещё была безбедной. Ужасы гражданской войны в Приморье как-то обошли стороной село переселенцев. Но в 1924 году образовалась буферная Дальне-Восточная Республика и край мог реально попасть под японцев. Люди опять снялись с обжитых мест и вернулись в свой Гадяч на Полтавщину.
Там не было, как и раньше, ничего хорошего. Дед подался южнее, в Александровск (потом, при кугутах, переименованный в Запорожье). Так он попал в хуторок Казачий. В нем тогда не было и десяти хат. Но в 1928-м приехали горлопаны из города и загнали всех в колхоз.
Деда ещё долго показывал Сеньке на колхозном току то свою веялку, то свою подводу, то своих бывших коней, которых погоняли уже колхозные ездовые... Напротив дедова двора располагалась колхозная кузня, а около неё стоял на вечном ремонте всякий сельхозинвентарь. Так и там дедуля часто показывал Семёну то свой плуг, то свою борону... Все было ржавое, в грязи, неухоженное...
- Глянь сюда, Сенька, - возмущался деда, - - вон моя сеялка, оно (так он конспиративно называл Кобу) все перегадило. Смотри, на сеялке осталось одно колесо. А вот тот гнедой конь - тоже мой, он хромает и видишь как живот подтянуло - скоро издохнет...
...Приезд дяди Жоры в отпуск после дружеского визита кораблей Черноморского флота в Турцию - огромное событие для хутора Казачьего и всей дедушкиной семьи. Сеньке же он привёз целый ящик невиданных хуторянами и даже горожанами апельсинов. Бабуся долго выдавала их по одному. Деду сын подарил комплект флотского белья и старый долго хвастался белой полотняной исподней рубахой и кальсонами с длинными завязочками на штанинах. Сашке и дяде Дмытру досталось по тельняшке, бабушка получила турецкую шаль, а мама отрез шелка на платье. Она потом быстро сшила из этого крепдешина прелестное платье, там на тёплом коричневом фоне жёлтые кленовые листья. До скончания века остались потом фотографии мамы в этом восхитительном платье.
Дядя Жора, как краснофлотец, навел в правлении колхоза шороху. Уже через день после его визита в правление в дедов двор привезли две арбы хорошей соломы, а ещё через день два присланных правлением мужика залезли на крышу хаты и надежно укрыли соломой места протёков. Ещё дядя сходил в комору (колхозный амбар) и получил два мешка пшеницы в счёт его заработка на трудодни ещё до призыва во флот. На зависть всему попадавшемуся на пути люду он шутя нёс под каждой рукой по шестипудовому мешку пшеницы (6 пудов равно примерно 100 кэгэ).
Перед приездом дяди Жоры деда внеочередно побрился топором (обычно он брился этим инструментом дважды в году - на Риздво (Рождество) и на Пасху (получалось, что и на Новый год, и на 1-е Мая). Он носил козлиную бородку и был похож своей неухоженностью на всесоюзного старосту товарища Калинина. Раз в месяц бабушка подстригала его седые патлы большими портновскими ножницами. Свои дни рождения старики не отмечали. Похоже, они годов не замечали.
Вот уж и не помнится, когда Сенька с мамой и дядей Жорой гуляли по знойной июльской улице Карла Либкнехта в Запорожье, в начале его отпуска или перед отъездом. Сенька запомнил только, как зашли в кондитерский отдел магазина "Люкс" около областного театра и он стал клянчить пирожные. Мама смеялась и пыталась отговорить дядю Жору купить ему шесть (!) эклеров. Но дядя Жора настоял, и Сеньке пришлось есть все. Но одолел он всего штуки три. Остальные ему помогли взрослые. При этом пили превосходный бутылочный лимонад. Потом мама не раз угощала Сеньку в том месте пирожными под лимонад, дюшес или сельтерскую... Возможно, что и ей было что вспомнить о том июле.
ещё они тогда сфорографировались на память, и эти прелестные фотографии - Сенька с мамой и ещё они втроем, с дядей Жорой, - дарят Семёну своё тепло до сих пор...
Но вот наступило 22 июня 1941-го года. Сам день начала войны Сеньке не запомнился, потому что ничем не врезался в память. Видно, маме Ане было не до того, чтобы что-либо ему объяснять. В ту пору его водили в детсадик в Дубовую Рощу. На её опушке располагалось здание детсада "Торгречтранса", хитрой "фирмы", где тогда работала мама.
В первые дни войны около детсадика рабочие судоремзавода быстро вырыли большие бомбоубежища, но детям, к счастью не пришлось их опробовать "в деле", хотя несколько раз, в порядке учебы, дети размещались в них, ведомые воспитательницами. В бомбоубежищах приятно пахло свежераспиленными сосновыми досками, там было прохладно и темно, то есть интересно с детской точки зрения.
Потом вскоре по ночам начались бомбежки города и заводов. Во дворе домика на улице Кошевой 17 хозяева вырыли по требованию властей в огороде так называемую щель, нечто вроде узкого длинного окопа в рост взрослого человека. Во время ночных воздушных тревог, когда весь город был взбудоражен гудками заводов и сирен, иногда поздним вечером, иногда глубокой ночью Семёна, всегда сонного, мама закутывала в одеяло и тащила в эту самую щель, где стоя размещалось несколько человек, всё население домика. Налет продолжался долго, думается, не меньше часа. Гудели невидимые самолеты, вякали зенитки, рвались, ухая, бомбы. Эти несколько ночей, которые запомнились Сеньке, были прохладными, тихими, светила полная луна, которая иногда на несколько секунд пряталась в высокие перистые облака. Утром главным разговором жителей было обсуждение ночного налёта. Пацаны постарше с улицы Кошевой вели неплохую коммерцию, собирая и затем обменивая на всякие пацаначьи всякости осколки авиабомб.
Анна с сыном оставались пока в Запорожье. Город пустел.
Верхушка, то есть начальники разных организаций, проводили эвакуацию своих близких. В их ведении был транспорт, но семей рядовых работников не брали.
Поезда не ходили, мосты были взорваны, фрицевские самолеты бомбили всё подряд.
19-го августа Анна в середине дня пошла на пристань забрать трудовую книжку и получить обещанный расчёт.
Добираться до пристани оказалось непросто, потому что вся Дубовая Роща и прибрежные дома оказались залиты днепровской водой, как бывает весной в мае во время наводнения и сброса лишней воды ДнепроГЭСом. Вчера вечером наши взорвали ДнепроГЭС и вода хлынула ужасным 30-ти метровым валом и снесла всё на своем пути.
Днепр разлился так, что затопило всё, что за речкой Московкой, включая Дубовку и Пристань, а сама Московка вышла из берегов и подтопила даже окраинные улицы, вроде Артёма, Кирова и 1-й Московской. Трамвай ? 5 от площади Свободы до Пристани по Глиссерной, понятно, не ходил, потому что трамвайные пути скрыл метровый слой воды. Но откуда-то, как бывает в период майских наводнений, взялись два лодочника, которые бесплатно возили редких граждан на Пристань и обратно.
На конечной остановке 5-го трамвая у Пристани лежал на боку затопленный наполовину, сваленный водяным валом трамвай. Лодка проплыла мимо красного вагона, расталкивая носом всякий мусор, доски и какой-то хлам, в изобилии плававший после вчерашнего потопа. Неподалёку громоздился речной буксир, выброшенный на берег огромной волной. Чуть дальше громадился выброшенный на берег облепленный улитками и тиной дебаркадер.
Здание Аниной конторы стояло на бугре у судоремонтного завода, основательно затопленного и растерзанного шальной днепровской водой. Стены конторы устояли под напором стихии, хотя высаженные окна и двери первого этажа красноречиво говорили о том, что здесь творилось ночью. Самое удивительное, что в конторе нашлись сотрудники при делах и ещё с крылечка были слышны бодрые щелчки счёт и взвизги арифмометров на втором этаже, до которого ночью не добрался девятый вал. Даже касса работала! Анна получила не только трудовую, но и 18 рублей под расчёт.
В городе стояла зловещая тишина и запустение, с часу на час ждали немцев - народ по такому счастливому случаю третий день грабил мельницы и магазины. Зачем-то взорвали и сожгли здание НКВД, много других хороших зданий. Жаль было взорванного мелькомбината, что у Южного вокзала, на выезде на Симферопольское шоссе. Власть, однако, опомнилась, и через пару дней в городе был восстановлен железный порядок...
Вторую ночь город обстреливался с Правого берега вражескими минометами и артиллерией. Утром вся главная улица - Карла Либкнехта - была усеяна осколками стекла. Грабеж магазинов почти прекратился после вмешательства военных патрулей. Вчера одна женщина была прилюдно застрелена прямо на выходе из разграбленного магазина. Говорят, что комендант города, о котором до того никто ничего слыхом не слыхал, написал на обёрточной бумаге от руки приказ с предупреждением, что за грабеж - расстрел на месте. Такой приказ видели в центре, на двери "Люкса". Подпись была - Комаров. Хотя Комаров - 1-й секретарь горкома, а никакой не комендант. Люди, встречавшиеся на улицах, были встревожены и обеспокоены, а попадались и такие, что посмеивались...
Днём, выйдя добыть хлеба и молока, Анна встретила хорошую знакомую Мотю. Мотя тащила две тяжеленные сумки на тележке из переделанной детской коляски.
- Здравствуй, Мотя! - Обозвалась Анна. - Откуда и куда?
- Да вот с Южного вокзала домой вертаюсь... - охотно остановилась потная и уставшая Мотя.
Оказалось, что она с семьей соседей решили несколько дней тому эвакуироваться. Собрали барахло, что поценнее, и подались на Южный вокзал. Но там, на привокзальной площади, битком набитой отъезжающими с котомками, узлами, чемоданами, мешками, и всякой хозяйственной утварью выяснилось, что никто никого не эвакуирует.
Военный комендант вокзала объявил, что вагонов для гражданского населения не будет, потому что комендатура занимается только формированием и отправкой воинских эшелонов для эвакуации военной техники и оборудования важных заводов, а также раненых.
А ведь август, самые жаркие летние дни, раскаленная на солнцепеке привокзальная площадь напоминает открытую дышащую жаром духовку. Около единственного крана на перроне бесконечная очередь за водой. Вообще, число желающих уехать увеличивается прямо на глазах.
Сегодня с утра поднялась паника, пошли слухи, что на острове Хортица немцы выбросили десант. Торговые точки, всякие там ларьки и палатки на привокзальной площади брошены продавцами открытыми. Бери - не хочу! А нам ведь только палец покажи... Началось растаскивание товаров. Там, где мы сидели, рядом с нашими узлами был лоток, где продавался изюм. Так народ как унюхал, то быстро растащили все ящики. Мы с соседями тоже оприходовали один ящик. Прямо так, ложками ели. А потом было нечем запить, хоть плачь...
Мотины соседи разуверились, что власть подаст вагоны и поезда, и ушли с вокзальной площади на привокзальную улочку. Перебрали узлы, выбросили всё неподъёмное. Связали барахло в походные узлы и примкнули к толпам, уходящих из города пешком.
И ничто не могло остановить испуганных людей, стремящихся на восток. Ни невыносимая жара, ни проселочные дороги, где пыль по щиколотки, где то и дело рыщут немецкие самолёты, строча из пулемётов, ни жажда и голод - только в тыл, только спасти жизнь и детей.
Но у Моти, женщины самостоятельной и одинокой, воспитанницы детдома, сил на пеший поход неизвестной длительности и неопределённого пункта назначения уже не осталось. Она потащила свой скарб домой, отдавая себя в руки судьбы...
- И я вот тоже, Мотя, никуда не поехала... - обняла Мотю Анна. - У меня тут мама в хуторе за Софиевкой, сын, куда я? Ты не плачь, иди домой, умойся, отоспись, а там будет новый день, будем выкручиваться, как сможем...
А в плавнях ниже города оставалось много наших войск, сельских жителей, скота да и дикого зверья порядочно... Когда следующим летом, уже при немцах, Анна, устроившаяся бухгалтером на судоремзавод, плыла пароходом в Херсон в командировку, то невозможно было выйти на палубу - от Запорожья до самого Херсона в плавнях на кустах и деревьях висели неисчислимые тысячи трупов красноармейцев, гражданских лиц и рогатого скота. Немцев на этом страшном вернисаже не было - оккупанты буквально на следующий после потопа мобилизовали местных колхозников и свою похоронную команду и достойно захоронили погибших фрицев. Да и погибли враги только на острове Хортица.
Затем, в конце августа, когда спала шальная днепровская вода и обнажилась Хортица, а немцы вновь заняли остров посреди Днепра и возобновили обстрел Запорожья, мама отвезла сыночка к бабушке Фросе на хутор Казачий, в пятидесяти километрах от города. Уезжали рано утром на какой-то арбе, днище которой было мягко устлано соломой. На всю жизнь врезалось в память, бесцеремонность ранней побудки, довольно холодный воздух, тряская, несмотря на соломенную подстилку, арба, медленно, но неумолимо миновавшая пятиэтажные новостройки Жилмассива, около завода "29", ныне моторостроительного. По тем временам район Жилмассива был вторым украшением Запорожья после Соцгорода и его сердца - 6-го поселка около ДнепроГЭСа.
На Жилмассиве шла разнузданная грабиловка. Простые советские люди, ударники и стахановцы, носились по этажам новеньких жилмассивских четырёхэтажек и тащили, что попадёт под руку.
Мебель уехавших в эвакуацию уже была давно растащена на неделе, а сейчас счастливые раскрасневшиеся граждане приканчивали окна, двери, чугунные батареи отопления. Мужик, везший Сеньку, не удержался от соблазна и свернул к одному из домов. Быть может, он и выбрался в город арбой, а не телегой, так как, видно, слыхал, что в городе можно хапнуть и что-нибудь крупногабаритное.
- Посыдь, хлопче, я хутко, - успокоил он Семёна и привязал конячку к дереву палисадника.
В самом деле, вскоре мужичок вернулся, с натугой волоча красивую белую дверь. Затем, хитро улыбаясь, сбегал ещё раз и притащил белое-пребелое окно, двустворчатое, с форточкой. С трудом пристроив добычу в арбе, он снова поудобнее умял солому на днище, куда уложил снаряжённые мамой две тяжеленные сумки с крупами-сахарами и усадил Сеньку.
- Но-о! - скомандовал колхозник и взмахнул батожком. Коняга обречённо махнула хвостом и тронула старорежимное транспортное средство.
Миновав Жилмассив, лошадка потащила телегу по пыльной дороге, под просыпающимся, все более распаляющимся солнцем, среди толчеи отступающего транспорта на северо-восток в сторону Софиевки (Красноармейска). Запомнилось, как мимо пронеслась автомашина с полудюжиной тяжелых снарядов, тускло блеснувших на дне кузова, когда машину накренило на колдобине. Возница объяснил, что это такое, снаряды, и Сеньке впервые стало по-настоящему страшно на этой войне...
И хотя уже прошло два месяца, как объявлена война, но ни Анна, ни многие её друзья и знакомые никак не верили, что немцы займут такую территорию Советского Союза. Когда в конце июля началась эвакуация граждан и заводов, вначале никто не собирался ехать, говорили, что незачем, война к нам не достанет, даже были евреи, которые не хотели ехать, остались в Запорожье, и их потом немцы расстреляли.
Но зашёл как-то у Сенькиной мамы разговор с дядей Игорем Ивановичем, хозяином домика, где Анна снимала комнату.
Этот самый Игорь Иванович работал в мартеновском цехе "Запорожстали". Его не было почти две недели, даже ночевать с завода не являлся. Но когда вернулся домой, то много чего порассказал.
- Дни и ночи вывозим оборудование, сотнями вагонов в день. Так или иначе, немец будет здесь. Пустые цеха подметаем и прибираем. Враг должен увидеть, что мы уходили неторопясь, по-хозяйски, что мы вернёмся!..
Попробуем описать, как нас взяли немцы. В первых числах октября стояла необычайно теплая, прямо-таки летняя погода, было солнечно и сухо. Хлеб в основном были убраны, все было мирно и сонно, однако приближение фронта чувствовалось все явственней по нервозности и суете взрослых.
Через маленький, в 25-30 хатенок, хутор Казачий по целым дням шли воинские части, громыхали в пыли военные подводы, гнали скот, трактора тащили на прицепе комбайны. Все эта рать безостановочно и без всяких объяснений и соображений драпала в тыл. Куда? На восток!..
Дед Калистрат Гордеевич по вечерам подолгу шептался с бабушкой Фросей. Иногда Сенька, укладываясь спать в своем углу за печкой в светелке, слышал отрывки их рассуждений. Смысл был в том, что "недолго ему, гаду, осталось народ давить". Он уже понимал, что речь идет о том весёлом, как ему казалось, человеке, портрет которого едва ли не каждый день появлялся в наших газетах, которые не один год дедушка приносил, работая почтарём. Этого усача дед органически не переваривал, называл иносказательно для конспирации "гадость" или "гадово", и Семён с бабушкой привыкли понимать деда с полуслова.
Немцы не вызывали у деда страха или иного отторжения, он их принимал как неизбежное, но меньшее зло.
Так вот однажды поток откатывающихся через хутор частей и гражданских лиц иссяк и воцарилась непривычная подозрительная тишина. Враг нагрянул на исходе ясного, тёплого, тихого до безмятежности октябрьского дня. К вечеру, при заходе солнца, со стороны 43-го совхоза, а это как раз, если смотреть на закат через ставок в направлении цвынтаря /кладбища/ раздался непривычный шмелиный гул. Там за ставком, над пригорком, темнела лесополоса, вдоль которой вилась полевая дорога на крупное село Максимовку. Солнце готовилось спрятаться за частокол лесопосадки, когда вдоль этой лесополосы возникла большая пыль, замеченная многими селянами, поглядывавшими за ставок в ожидании идущего с пастьбы стада. На горизонте потянулись в сторону Дыхановки мотоциклы с колясками, вслед за ними нырнули в балку несколько грузовиков. "Нимци!" - единогласно выдыхнули селяне, численностью человек 10-12, собравшиеся к вечеру перед правлением колхоза. Несколько мотоциклов вырулили из колонны и проскочили к кладбищу на толоку, остановились. Игрушечные фигурки людей походили, разминаясь и справляя нужду, затем сели в свои мотоциклы и умчались в сторону Ново-Миргородовки. Это была немецкая разведка, не удостоившая своим вниманием степной хуторок, хотя он и приготовился выкинуть белый флаг.
Но первое знакомство с живыми фрицами произошло где-то через неделю. На следующий день кто-то из пробирающихся через хутор горожан сообщил, что немцы без всякого боя взяли Запорожье 4 октября.
Так началась двухлетняя немецкая оккупация. Правда, неизвестный миру хутор немецкие войска так за два года и не посетили. Вероятно, это было счастьем.
Условия жизни селян, и раньше перебивавшихся с кваса на воду, ещё более ухудшились, исчезли ранее привозимые из Запорожья необходимые промышленные товары, даже спички и керосин стали проблемой.
Вообще, немецкая оккупационная власть в дедовом отдельно взятом хуторе выражалась в наличии нескольких энтузиастов, сбежавших от отбывания воинской обязанности в разбегавшейся Красной Армии и "по зову души" ставших полицаями. Одного из таких мужиков, незадолго до войны поселившегося на хуторе, назначили старостой.
Настоящий же жандарм из Софиевки приезжал не реже раза в месяц. Когда он шел по сельской улице, украшенный всяким блестящим добром, в фуражке с кокардой и очень высокой тульей, увешанный пистолетами-пулемётами, даже смотреть на него было страшно. Однако пороли розгами хлопцев, повадившихся на общественный баштан, усердствующие полицаи, а немец-жандарм всего-то стоял рядом и громко смеялся, наблюдая порку.
- Воровайт некорошо! - поучал он ребятню и после десятка ударов сам останавливал ретивых полицаев.
Незаметно прошло три года. В страшной войне мы, хоть и помучились, но победили. Город наполнился ранеными, калеками. Вернулись уцелевшие фронтовики. Анна, как и старики, надеялась на чудо и ждала Георгия, но чуда не произошло. Дед Калистрат ещё в первые дни войны видел сон, - вроде бы у него коренной зуб выпал. Он тогда так и сказал:
- Значит так, мать... Георгия, чувствую, не стало... Налей чарочку вишнёвки! И себе плесни. Нет у нас теперь старшого...
Через год узнали, что старший сын пропал без вести. Но ещё в сорок четвёртом через хутор прошёл какой-то искалеченный войной мужик, так он, ночуя в хате у бабушки и дедушки, разговорился, шикарно подкрепившись салом и молоком, и оказалось, что он тоже чернофлотец и служил на лидере "Харьков". "Харьков", как и лидер "Москва", на котором старшим радистом был Георгий, был лёгким крейсером новейшей конструкции, их построили за три года до войны...
На летние каникулы будущий прокурор-судья-защитник вновь понёсся домой. Постоянно искал встреч с Валюшей. Продолжалась долгая и драматическая агония любви. Сенька страшно ревновал. Бродил поздними вечерами чёрной тенью в тесной улочке возле её дома. Купил в "Медтехнике" и таскал в кармане пиджачка огромный, бритвенно-острый хирургический нож, называемый секатор. Мог совершить любую глупость, но не подвернулся случай.
Но однажды ему повезло, и он увидел её в первом часу ночи, возвращающуюся со свидания. Подпирал плечом громадную старую акацию и был совершенно незаметен издали. Она буквально наткнулась на него и поняла, что выяснения отношений не избежать.
Вымученно улыбнулась и мягко взяла за руку. Вся его злость убралась в конуру. Рассказала, что встречается со студентом четвертого курса своего машиностроительного института. У него трофейный "Опель", подаренный папой, и ещё он очень любит музыку.
- Сеня, ты научил меня любить книги, и за это спасибо тебе. А он научил меня любить музыку. Прости, но ничего у нас уже никогда не будет. Я тебя не виню, так получилось. Забудь меня, пожалуйста!..
Она целомудренно чмокнула его в щёку, махнула прощально рукой и исчезла в арке своего дома навсегда. Да, такая жизнь...
В этой улочке они встречались с восьмого класса, здесь провели два замечательных лета - перед девятым и десятым. Вон узкий "карман" между двумя частными домиками, С трёх сторон деревянные заборы и несколько густых кустов. Там спокон веков стояла старая деревянная скамья, на которой все послевоенные годы оттачивала мастерство любви не одна влюблённая парочка. И Сенька с Валюшей, само собой, не теряли времени зря. До поздней ночи обжимались в гостеприимном тёмном углу. Их левые руки крепко прижимали партнеров, губы склеивались в непрерывном страстном поцелуе, а правые руки делали свою приятную работу ниже пояса.
При этом получилось, что до крайности дело так и не дошло. Страх перед возможной беременностью, перед испепеляющим осуждением окружающих и всего советского народа был настолько велик, что Сенька с Валюшей так и не осмелились поступить, как требовали природа и молодость.
Хотя дела у них закрутились ещё в восьмом классе. Валюша как-то пришла домой к Сеньке по какому-то важному поводу. Может быть, напримерnbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;Настоящий же жандарм из Софиевки приезжал не реже раза , взять учебник геометрии. И как раз у него дома никого не оказалось. Мама, конечно, на работе, а соседи по этажу тоже все в разгоне. И как приятная неожиданность - первый поцелуй!.. Нацеловались до опупения, а вечером продолжали уже в Дубовке...
Позапрошлым летом, после шестого, она побывала в пионерланере и научилась нехитрому пионерскому обжимону. Спасибо, уцелела девчачья честь, что так дорога дляnbsp; настоящей пионерки, а с октября, в седьмом, уже и комсомолки.
После восьмого их с Сенькой половое воспитание, уставших от томления, фантазий и пустых ожиданий на протяжении всего учебного года, вначале не продолжилось, потому что проницательная мама отправила Валюшу на всё лето в село Каменку к тётке Клаве. Где уж и радости было всего-то, как говорится, гусей пасти, да корове хвост крутить... Но ссылка в Каменку закончилась в конце июля, а до школы так ещё полный жаркий август.
Когда наступил август их первого сладкого лета, то не только благословенный закуток меж двух домов спасал их, но часто молодята уходили в Дубовую Рощу, где можно было всласть пообжиматься, не боясь быть спугнутыми случайным прохожим.
И вот он, финиш... Семён опустил голову и, убитый горем, побрёл домой.
Он не раз измождённо прислонялся к тёплым старым акациям, вспоминая события последних двух лет.
А уж событий, хороших и неприятных прошло немало...
До окончания десятого оставалась пара месяцев. Но вдруг радио сообщило ужасную весть о болезни товарища Сталина. Народ застыл в ужасе и горе. Несколько дней драматических ожиданий разрешились 5 марта. Генеральный секретарь ЦК КПСС, генералиссимус, кормчий, зодчий, корифей и отец народов Иосиф Виссарионович Сталин умер.
Смерть Сталина спасла Россию... (СССР)... Сенька услышал такие слова на Большом Базаре через несколько дней после похорон Иосифа Виссарионовича. Их обронил негромко грязный мужик, похожий на путевого обходчика. Он сказал их спокойно, даже не оглядываясь, как всегда. Потом они обошли весь Советский Союз. Кому первому они пришли в голову, неведомо. Возможно, они родились именно тогда на глазах у Сеньки на запорожском базаре. Но к этой формуле каждый советский человек шёл своим трудным путем.
В те же дни у газетного киоска около кинотеатра "Комсомолец", когда продавец сообщила очереди граждан, что газета "Правда", которую они нервно хапали, закончилась, Сенька услышал печальное: "Правда кончилась, началась брехня"...
Тогда ещё он был под гипнозом тридцатишестилетней пропаганды и очень переживал. Что будет со страной? Сумеет ли Политбюро продолжить движение страны к коммунизму? Обеспечить победу коммунизма во всем мире? Победить прогнивший капитализм?..
На столе у Сеньки дома с неделю простояла открытка с портретом Сталина. Он жадно слушал репродуктор с траурными мелодиями и короткими информационными выпусками из Москвы. Слёзы наворачивались на глаза. Школы не занимались несколько дней. Пришла Валюшка, увидела Семёна чуть ли не зарёванным.
- Ты что это? - спросила тихо. - Все будет хорошо. Мы с тобой молодые и нам всё будет по силам. Не переживай. Когда умер Ленин, ничего же не случилось. Всегда в такой большой стране найдется умный человек, чтобы заменить. Когда-нибудь таким человеком можешь стать и ты, если всё сложится...
Как ни странно, её тихие, спокойные слова открыли ему глаза на то, что, в сущности, произошла естественная штука, умер старый человек и этого не обойти. Но надо работать, каждому добросовестно делать свое дело во благо советского народа и тогда страна "не заметит потери бойца"...
В конце марта Сеньке позвонил инструктор райкома комсомола и, задав несколько обычных вопросов о ходе вовлечения большинства старшеклассников в комсомол в ходе так называемого "сталинского призыва", вдруг перешел на темы усиления обороны страны "по понятным причинам". Он предложил срочно создать в школе кружок парашютистов для старшеклассников. Его не смутило даже то, что десятые классы должны вот-вот сдавать выпускные экзамены. Семён загорелся этим предложением. Уже на следующий день он собрал человек пятнадцать энтузиастов, доложил по телефону в райком, и вскоре к ним на первое занятие приехал инструктор парашютного спорта с аэродрома ДОСААФ в поселке Леваневского.
Конечно, Сенькина мама упёрлась бы непреодолимо, но он вначале ей ничего не сказал, а когда надо было ехать ночью куда-то, то объяснил какой-то военно-спортивной тренировкой. А Валюше и уговаривать свою не пришлось - мама только спросила, будет ли Сенька рядом. Будет! Значит, всё будет хорошо...
Прослушав пару лекций об устройстве парашютов, в начале апреля кружковцы уже начали выезжать на лётное поле в посёлок Леваневского. Дело это оказалось нелегкое, так как надо было встать в три часа ночи и быстро выходить на ул. Карла Либкнехта в условное место к зданию городского госбанка, где в 3.30 народ начинала собирать дежурная автомашина аэродрома. К 4.00 будущие парашютисты прибывали на летное поле. За одно занятие их обучили укладывать парашюты, потом они по нескольку раз прыгнули с двухметрового помоста для разработки стоп, разов по пять для тренировки залезали на заднее место в стоявшем на лётном поле свободном от полетов По-2, а в следующее занятие начались прыжки с того же 'Поликарпова'. Лётное поле уже покрылось травой, стояла тёплая, почти майская погода, начали цвести сады, над ними и вокруг их пели какие-то птицы. В первый раз подростки прыгали в тихое, солнечное, удивительно мирное, прямо-таки праздничное утро.
И вот Сенькина очередь. Он залезает на второе сиденье (штурмана), и, как говорится, 'контакт!'. Взлетели легко, почти взмыли. Быстро набрали восемьсот, и вот машина уже в районе выброса. Пилот оборачивается и дает знак рукой. Сенька заученно вылезает на крыло, держась за борт левой рукой, поворачивается спиной и, чтобы не дождаться позорного тычка пилота в спину, шустро прыгает в голубую бездну. Не успевает испугаться, как за спиной шелестит фал, выдергивающий вытяжной парашют. Всё. Сенька висит, поправляет лямки под бёдрами, осматривается. Тихий, прекрасный мир. Вдали привычно коптят нежное запорожское небо металлургические заводы, отчего в химическо-розовой дымке родной город как бы парит. Семён приземляется на пахоту, всё в порядке. Собирает парашют, оглядывается. К нему едет машина, чтобы подвезти к месту расположения группы.
Взлёт - посадка. Привозят очередного счастливчика. Взлёт - посадка...
А вот и Валюша, смущённо-счастливая, с растрепавшейся причёской и удивлёнными огромными глазами...
Через пару дней прыгнули ещё по разу. На этом замечательные курсы закончены по причине неотвратимо надвигающихся экзаменов. Впрочем, одна девочка, Лариса Лагозина из параллельного, закрепилась в коллективе настоящих парашютистов и через пару лет стала мастером спорта по парашютизму. Ребята долго ждали обещанных удостоверений, но начальство ограничилось выдачей им простых значков 'Парашютиста'.
Между прочим, кружковцы прыгали охотно, в радость, и ни один из них не испугался. Но вот в день, когда прыгали вторично, на другом "кукурузнике" бросали по разочку ребят, которых военкомат направлял в десантные войска. Так одного парня вывезли на восемьсот метров, он кое-как вылез на крыло, но прыгнуть так и не смог. Пилот и материл его, и толкал в спину, но всё напрасно. И пилот привёз его, зарёванного, на крыле. Конечно, пацана в десантники не взяли. Выходит, не ко всему человека можно принудить...
Перед самыми экзаменами не стало мамы у Лоры Киприян. Молодая, ей не было и сорока, она умерла от сердечного приступа во сне. Весь класс пошёл на похороны. Киприяны жили в очаровательном двухэтажном домике за трампарком, у Красной Воды, в том месте, где Сенька с мамой несколько месяцев снимали жилье в 1947-м году. Недавно построенный дом утопал в цветах и деревьях. Гроб усыпан живыми цветами. Тогда принято было медленно, под оркестр, вести процессию через весь город, по главной улице. Сенька тоже, по очереди с парнями-одноклассниками, часто нёс то венок, то портрет... Устали, но часам к трём подошли к воротам кладбища. Народу набралось человек пятьдесят, если не больше. Во время прощания Сенька отошел в сторону и стал медленно ходить между могил, читая вылинявшие на солнце бренные надписи. Казалось, что он понял здесь философическое спокойствие Гамлета, - действительно, вся наша жизнь пуста и тщетна. Семён ни с того, ни с сего стал нервно смеяться. Хотя и негромко, но Борька Калмыков, один из Ларисиных друзей, усёк безобразие и, быстро подойдя, крепко встряхнул Семёна.
- Повредился, что ли? Или в морду дать?..
- Извини, Борис, - ответил тот, повернулся и медленно пошел с кладбища. Его нагнала Валечка.
- Что с тобой? - спросила и обняла за плечи. Хандра вдруг прошла, и ему стало легче и теплее на душе. Они ушли сами, не дожидаясь конца церемонии и автобусов, и вскоре добрались до ближайшей трамвайной остановки...
И вот, наконец, выпускные экзамены. Главный - сочинение по русской литературе. Семён выбирает "общую" тему о декабристах, которые "разбудили Россию". Потом несколько других экзаменов, и остается ждать решения горОНО. Приходит решение. Медали у Раи Рудзевич, у Софы Габрилович, у Вали Деннис и у Семёна. У Валюши Деннис - золотая. У него - серебро. Четверка по сочинению. Его классная Елена Сергеевна в трансе, к чему придралось горОНО, ведь школа выпустила Сенькино сочинение с пятёрой. Оказалось, стилисты из горОНО посчитали, что сказать "декабристы отваживались критиковать царский строй" будет не по-русски. Им знаком глагол "отваживать" (отучать от чего-либо), но неизвестен глагол "отваживаться"... И за что тогда медаль "За отвагу"? Ну да ладно, против ветра не плюют... Что-то не получилось и у Ёни Пинкера. Да, впрочем, все понимали, что именно не получилось у него, умнейшего паренька, восемнадцать лет тому назад...
Перед выпускным едва ли не каждый день по вечерам гуляли с Валюшкой по весеннему городу, болтали, уединялись где-нибудь в малолюдном месте на скамейке и целовались, целовались...
Как-то, сидя тёплым вечерком под тенистыми акациями в сквере площади Свободы, не заметили, как к ним подвалил небритый смурной мужик. Тогда уже партия, боясь неконтролируемой благодарности народа, начала по амнистии выпускать зэков из лагерей и тюрем. Понятно, что до политических вначале руки не дошли, возражал Лавретий Павлович, а уголовщина, как классово близкая, попёрла на свободу...
И вот такой прохвост навис над обнявшейся парочкой. Сильно, выворачивая, схватил Сеньку за левую руку и прохрипел:
- Котлы сымай, сука!
Но не найдя часов на хилой ручке маменькиного сынка, брезгливо харкнул и сплюнул туберкулёзную харкотню себе под ноги, едва не обгадив новые брюки Семёна.
Валюша возмущённо подняла на него ясные комсомольские очи:
- Что вы себе позволяете, гражданин?..
Гражданин икнул и не остался в долгу.
- А ты, проблядь, молчи, а не то морду подремонтирую. Поняла?
И, ожёгши напуганных комсомольцев ненавидящим взглядом, неспешно удалился в сторону кинотеатра.
Оторопевшие ребята сидели, оцепенев, как оплёванные. Потом оклемались и стали разбирать данный случай.
Часы в тот вечер на руке у Сеньки были. Мама дала ему пофрантить свою премиальную "Звезду", вызывавшую зависть всей бухгалтерии. Но Семён по привычке соригинальничал и одел их на правую руку...
Гремит выпускной бал. Директор школы милейший Пётр Михайлович Неприступенко поздравляет выпускников. Им вручают аттестаты зрелости, а медалистам обещают выдать медали в ближайшие дни. Принаряженные счастливцы танцуют с учителями и друг с другом. Семён упорно не отходит от Валюши. У нее замечательное платье из розового поплина. Им хорошо вдвоем. Но вокруг много людей. И они нагло уединяются в первом попавшемся тёмном пустом классе и долго целуются, как будто в первый раз.
Застолье. Сенькиной и Валиной мам за столом нет. Они у них скромняги, а таких в школу не затянешь. Ну и ладно. На столе много всякой всячины и шампанское, шампанское... Сашка Каракуля, Борька Калмыков и Толик Белгородский уходят в неосвещённый двор за туалет раздавить по-взрослому бутылку водяры и покурить. Приходят "косые". Стыдоба! Сенька и Ёня почти на уровне, хотя и им ударило в головы непривычное "Советское шампанское".
На рассвете, как водится, когда разошлись подобревшие родители, народ устремился гулять по городу.
Широкой шеренгой прошли, галдя и оря, по Карла Либкнехта, добрались до площади Свободы, свернули налево, вниз в сторону Дубовой Рощи. Некоторые разбились на сложившиеся за последние два года пары. Мальчики набрасывают на плечи девочек пиджаки, ведь к утру посвежело. Но мальчиков раз-два и обчелся, а девочек в три раза больше... Свободные девочки идут по-двое, по-трое, тесно прижимаясь друг к дружке. Свобода!
В устье Московки причал лодок. Дальше уже берег Днепра. Примитивные причалы, место, откуда лодками запорожцы обычно переправляются на остров Хортицу, где наиболее чистые пляжи. Дальше берег практически свободен, там, ограничивая фарватер, метрах в пятидесяти от кромки берега, лениво покачивается красный бакен. Небольшой деревянный причал. Сама собой возникает идея окунуться, сплавать к бакену и обратно.
Пять подвыпивших пацанов готовы покрасоваться перед девочками. Семён плавать не умеет, но отказаться не может, засмеют. Валюша тихо пытается его отговорить. Но отступить невозможно. Под хихиканье девчонок красавцы стягивают штаны и довольно дружно прыгают в воду, держа курс на бакен. Метров через пять Семён уверенно уходит под воду. В это время Витёк Петров случайно оборачивается и усекает, что Сеньки в составе группы заплыва уже нет. Он быстро все просчитывает, ныряет по направлению к берегу и, невероятно, но факт, натыкается на Сеньку под водой. Отбуксировывает его к берегу, тихонько матеря за то, что не сказал ему в свое время, что плавает по-топориному. Им навстречу легко и красиво плывёт Валечка, успевшая скинуть розовое выпускное платье и кинуться на помощь. Но Семён волнующей сцены спасения на водах не видит, так как без сознания. Рассказывали, что Витька перекинул неудачника через коленку (и от кого только он всему этому научился?!) и стал вытряхивать из его непутевого организма лишнюю воду. Через минуту Сенька, чертыхаясь и отплевываясь, уже пытался встать на ноги...
Долго сидел под дубом, отходя от страха, пока не успокоились нервы. Понял, что мог запросто утонуть. Валюшка переживала, что не участвовала в заплыве и не она спасла Сеньку. Ёня Пинкер только горестно качал кудрявой головой.
И вспомнился случай из детства. День Победы. Всполошился весь город. Целый день стрельба из автоматов, вечером много народу на главной улице, снова переименованной из мерзкой Гитлер-штрассе на Карла Либкнехта... И началась долгожданная мирная советская жизнь.
По воскресеньям главное развлечение в городе - прогулки по "толчку" или "туче", огромному вещёвому рынку, расположившемуся на территории Малого Базара.
Чего там только нет! Пережившие войну жители города должны ещё одолеть голодные послевоенные годы и поэтому продают всё, что нельзя съесть, - одежду, обувь, пластинки, самовары, гвозди, любую довоенную мелочь вплоть до расчески. Удивительно, но находятся и покупатели.
Вот кучка любопытных окружила сидящего на табуретке бородатого старика, перед которым складной столик, увенчанный широким деревянным ящиком, заполненным бумажными конвертиками. В каждом - предсказание судьбы. Дрессированная мышка вытаскивает желающим "судьбу". Плата - копеечная, поэтому стоит небольшая очередь. Да и людям важно узнать свою судьбу в такие непредсказуемые годы. Мама протискивается с Сенькой к старику, крепко прижимая к груди ридикюльчик с денежками. Старик вопросительно поднимает глаза в дремучих зарослях седых бровей. Мама, кивая на Сеньку, просит погадать на сына, протягивает деньги. Тихая команда, и мышка вытаскивает конвертик. Мать читает вслух. "Если не утонете в 18 лет, то проживете не менее 87 лет...". Почему-то пророчество запомнилось...
На выходе из "тучи" небольшая православная церковь, открытая в прошлом году. Мама, оглянувшись, нет ли знакомых, быстренько перекрестилась. При немцах была только кирха не нашей веры, дверями на восток, в здании кинотеатра имени Ленина на площади Свободы. Наши пришли, кирху закрыли, вернув народу кинотеатр, но разрешили открыть церквушку на Малом Базаре...
Похоже, что пророчество, когда-то вытащенное ему мышкой на Малом Базаре, удивительно сбывается, ведь сегодня как раз восемнадцать лет!.. Спасибо, Виктору, он спас Семёну жизнь! И остался Сенька перед другом в неоплатном долгу...
Правда, никто над ним не посмеялся, потому что все изрядно перетрусили. Просохли и пошли гулять по Дубовке. Солнце быстро согрело ребят, а приключение напомнило, что хорошо бы поесть. Жаль, что постеснялись взять еду с богатого праздничного стола, поэтому вскоре медленно разошлись по домам, условившись встретиться послезавтра в школе...
Мама была патологически мудра, она боялась оставить Семёна с Валюшей после экзаменов одних, она уже два года как ужасно боялась прозаической развязки их любви.
Поэтому она выбила сыну в профкоме путевку в уже известный ему не единожды дом отдыха речников в Цюрупинске (Олешках) под Херсоном. Хорошо ещё, что ей отпуска не дали и она отпустила сынулю самого. Поплыл он в Херсон, как и было заведено, рейсовым двухпалубным пароходом и через день уже добрался до места.
Тихо шлёпают по воде шлицы пароходных гребных колёс. Благость и тишь. И ещё невиданно прекрасный закат на Днепре. Тихий вечер. Семён стоит на нижней палубе ближе к носу судна. В каюте неинтересные попутчики и он часами смотрит, как речной броненосец рассекает тугую, словно желе, тёплую массу вод. Настроение глубоко философское. В полдень причаливали в Каменке, и на борт погрузили, установив на корме, гроб с двенадцатилетней девочкой, умершей от менингита.
Палуба безлюдна. Народу нет. Кто в ресторане, что ещё не для Сеньки, кто в буфете пьет пиво, кто дрыхнет в каюте... Но вот выходит высокий старик с густой окладистой белой бородой. Знакомится, по-русски окая. Оказывается, старый 85-летний учитель химии из Днепропетровска... Едет, как он говорит, в последнюю поездку к родным в Херсон. Что означает "последняя", учитывая суетность человеческой жизни, Семёну понятно. Разговорились. Обо всем.
Сначала дед очень осторожен. Кем будешь? Кто родители? Куда плывешь?.. Потом разгорячился. Сокрушается, что из вас, молодых, получится... Сенька и выложил ему свою тревогу в связи со смертью Иосифа Виссарионовича. Дедуган усмехнулся. Сказал, что повторить Октябрьский переворот никому не сможется. Он не сказал "Великая Октябрьская Социалистическая Революция", а именно "Октябрьский переворот". Семён не побежал к капитану, и это придало старику смелости. Он стал говорить о том, что в реальной истории нашей родины всё было несколько иначе, чем пишут в учебниках.
Дед рассказал, как раскулачили его семью в 30-е годы, убедил Сеньку, что и его дедуля Калистрат (он рассказал учителю про деда), которого загнали в колхоз в то же время, потерял всё. Короче, Семён слушал бородача до поздней ночи, а говорил дед вовсе не о химии... Сенькино мировоззрение испытывалось на прочность и, признаться, дало течь.
В Херсоне Сеня привычно пересел на речной трамвай и уже через час регистрировался в доме отдыха в Цюрупинске.
Вечера в таких домах проходили в топтании на танцплощадке. Весь вечер, в промежутках между изысканными комплиментами, партнёры проводили в непрестанной борьбе с комарами, для чего у каждой девушки и мужчины в руках мельтешили ветки, обломанные с ближайших пыльных кустов жёлтой акации. Употреблялось два танца - быстрый типа "Рио-Рита" или ещё "Саша, ты помнишь наши встречи..." и медленный в форме всевозможных танго. Ну, там "Сердце моё" или "Брызги шампанского". Мужики предпочитали медленный, потому что можно было проверить "товар" наощупь. Девушки и дамы хотели бы попрыгать, соблюдая дистанцию и сохраняя хотя бы на полвечера независимость. Девушек и женщин, как всегда, было раза в три больше, чем кавалеров.
Самое удивительное, что на первый же "белый" танец Сеньку пригласила какая-то бойкая девчёнка, оказавшаяся Таней из Полтавы. С ней произошла история, как и у Семёна. Она тоже только что закончила среднюю школу, и родители отправили её со старшей сестрой, студенткой теперь уже третьего курса Днепропетровского университета, в дом отдыха в Цюрупинск в качестве поощрения за школьные труды. Как-то так получилось, что Сенька провел вместе с ней остаток вечера. Сестра им не мешала, так как сама крутила любовь с каким-то амбалом, и, по словам Тани, торопилась использовать предоставленную свободу на полную катушку...
Простились Сенька с Таней перед отбоем крепким поцелуем. Вышло так, что в основном отдыхающие были крепко взрослыми трудягами, и она скучала без ровесников. А тут - он! Ни тебе конкуренции, ни рыцарских турниров...
На следующий день он с Танькой с утра после завтрака сбежали на протоки Конки, за рубль переправились лодкой на другой берег, где затерялись в настоящих джунглях из камыша и вербы. Купались, загорали на казённом одеяле. Обед пропустили, но было не до обеда. Танечка была такая загорелая, с длинными русыми волосами, с красивой, точёной, гимнастической фигуркой. Полное отсутствие людей и ощущение необитаемого острова быстро довели их до логического конца. Сенька, наконец, стал мужчиной, а Татьяна вроде бы в науке не нуждалась. Она была изобретательной учительницей, а он упоённым учёбой учеником. Труден первый шаг. Дальше - безоглядное поглощение друг друга...
Так продолжалось дней десять, а затем вдруг вспомнилось, что Таня завтра уезжает, её путевка началась на пару недель раньше Сенькиного заезда. Расставание было горьким и печальным. Особенно поразила Сеньку ее взрослая трезвость и практичность. На легкомысленное предложение переписываться и, быть может, потом как-то встретиться, она ответила ясным отказом.
- Зачем? У меня есть парень, и я хочу быть с ним дальше... У тебя ведь тоже девушка...Нам было хорошо?.. Так запомни наши дни и вечера и, прости - прощай!..
Танькины слова показались ему бесстыдным, кощунственным цинизмом. Как, после такой страсти, после десяти суток немыслимой солнечной вспышки их неподдельной африканской страсти, и - забыть друг друга?!
Назавтра она уехала первым речным трамваем. Велела не провожать, чтобы не ржала сестра...
Семён несколько дней ходил и переживал. С одной стороны, он тосковал по Танькиному горячему телу, а с другой стороны, в нём постепенно стало просыпаться чувство вины перед Валюшей. Чувство, которое крепко спало предыдущие позорные дни. Выходит, он ей, скотина, так подло изменил!.. В конце концов, он решил написать Вале письмо и всё объяснить.
Дело молодое, сел и написал. Мол, встретил здесь интересную девушку и поступил по-свински. Сказал, что теперь, наверное, их отношениям и планам конец. Извини, так получилось...
Решительно бросил письмо в почтовый ящик, а уже на следующее утро хоть ящик ломай. Сенька понял, что писать покаянную исповедь ни при каких обстоятельствах было не надо. Но птичка улетела.
Через пару недель он вернулся домой. Сразу же побежал поговорить с Валюшей. ещё оставалась призрачная надежда, что письмо затерялось и не дошло, или вдруг ещё какой неожиданно благоприятный оборот дела. Валя вышла на его стук в знакомую дверь, и Семён понял без переводчика, что между ними всё кончено. Не сходя с порога, сказала, что письмо получила и очень за него рада. Заплакала.
Сенька стал чего-то врать, оправдываться, но всё получалось так ненатурально и неубедительно, что самому стало противно. Он повернулся и ушел.
А в понедельник уехал автобусом в Днепропетровский горный институт имени Артема (Сергеева). На следущий день, как медалиста, его зачислили на горный факультет. Он ткнулся было на геолого-разведочный, но там уже всё было забито. Если бы он не ездил в дом отдыха, а сразу поехал поступать, то, конечно, зачислился бы, куда хотел. Вообще-то Семён хотел на гуманитарный профиль в какой-нибудь университет, но приключение в Цюрупинске сбило его с толку. Ему стало всё равно, куда поступать. Мама посоветовала в Горный. Мол, дело будет в руках. Ну, ладно. Дело так дело. Плевать на всё. Мир стал принципиально не мил.
В Горном институте учеба шла тошнотворно. Интеграл - дифференциал, физика - химия, минералогия - гидрогеология... Жить стал в общежитии рядом с институтом. В комнате четверо. Наш кореец из Ташкента Рево Тян, демобилизованный отец-одиночка Костя Костенко и ещё какой-то хмырь. Вскоре выяснилось, что у Рево Тяна сестру зовут Люция, а Костя разошёлся со своей дрянью и забрал годовалого сына, которым теперь занималась не только Сенькина комната, а и пол-общежития...
По вечерам Сенька умирал от скуки и тоски по Валюше. Чтобы развеяться, записался на курсы бальных танцев в студенческом Доме культуры. Вальс, кадриль, полька, па-де-катр, па-д-эспань... Как ещё его бабушка в детстве певала: "Па-д-эспанец хорошенький танец, он танцуется очень легко...". Но на контакты с девушками из соседнего Мединститута, а эти классные девчонки были необычайно популярны в Горном, идти не спешил. На душе было тошно. Не понимал ребят, каждый вечер стремглав бежавших в прибрежный парк им. Шевченко на "танкодром".
Раз в две недели ездил домой в Запорожье. Или автобусом, или пригородными поездами через Синельниково. Валюша встречаться с ним не хотела. Но он как-то разузнал, что она успешно поступила в Запорожский машиностроительный институт. Ага, раз в институте, то, значит, встречается с кем-нибудь из студентов. Возникла дикая ревность...
Однажды в Днепропетровске он поехал трамваем в Институт инженеров железнодорожного транспорта (ДИИТ), где училась их "золотая" Валюша Деннис. Сенька не виделся с ней с выпускного. Попили чаю. Гость принёс бутыль шампанского. Посплетничали. Она очень удивилась его с Валей разрыву. Сказала, что они - дураки. Надо быть выше случайных невзгод и обстоятельств... Легко сказать! Правда, и у неё самой всё школьное отлетело, как пыль. Её мальчик уехал, кажется, в Ленинград и даже, негодяй, не пишет...
Конечно, она не стала говорить Сеньке, сколько у неё самой личных проблем и сожалений ... Зачем Семёну чужие хлопоты?..
После зимней сессии в Днепропетровском горном Сенька поехал домой на пару недель, но так и не повидался с Валей. Его надежды на какое-то счастливое восстановление отношений не оправдались. Похоже, окончательный разлад с Валюшкой состоялся...
Кое-как ещё пару-тройку месяцев ходил в Горный. А в мае бросил ДГИ имени Артема (Сергеева) окончательно и забрал документы...
Всё лето провалялся на запорожских пляжах, в основном, на Хортице. Валюша уехала из города, лишив его возможности искать с ней встреч. И спасибо ей за это, так как Сенька был зол на весь белый свет и мог бы наделать глупостей...
В июле подался в Москву, решив поступать в МГУ. На Моховой сдал документы на экономический и получил на две недели место в общаге на Стромынке. Собеседование на экономический факультет прошло вроде бы неплохо, он ответил на все хитрые вопросы, но через неделю увидел себя в списке не прошедших собеседование. У доски объявлений же Сенька познакомился с двумя москвичками - Ритой Аросевой и Галей Хлопониной. Они тоже поступали на экономический, но срезались после первого же экзамена по математике.
Семён решил ещё раз попытать счастья и пройти собеседование на юридическом факультете, а его новые знакомые девчёнки побежали в Московский финансовый институт, чтобы успеть попробовать пробиться там. Как ни удивительно, Сенька легко одолел собеседование на юрфаке и уже через неделю получил на руки бумажку о зачислении. Лишь потом, приступив к учёбе, подумав и пообтёршись с будущими коллегами, он понял, - победа была иллюзорной. На экономический набирали группу в 25 человек, а на юридический, с учетом заочного отделения, две тысячи...
До начала первого семестра ещё оставалось дней десять, так что Сенька съездил на недельку в Запорожье, обрадовал маман, собрал вещи, счастливая мама снабдила на первое время деньгами, и он укатил в столицу штурмовать третий Рим.
На первые две недели салаг поселили в общаге бывшего Всесоюзного заочного юридического института в Бабушкине (бывший Лосиноостровск), в двадцати минутах электричкой от Москвы. Старый двухэтажный бревенчатый барак, набитый тараканами и столетним смрадом. Дикие пьянки счастливых первокурсников со всего СССР.
Сентябрь, первые дни занятий в Москве. Группа подобралась интересная. Появились новые друзья. Виктор Месяцев, Олежка Горбуновский, Сашка Решоткин, Вадька Остапенко... Уважаемые учебные дисциплины - латынь, основы государства и права, марксизм-ленинизм, судебная статистика...
Наконец, дали место в общаге на Стромынке, на берегу Яузы.
Между прочим, когда-то в этом четырёхугольном корпусе располагались кельи местного монастыря. Да и меблировка там соответствовала нижнему пределу скромности - самая простая, почти монастырская: кровати, столы, стулья, тумбочки, этажерки, платяные шкафы. На этажах общие кухни и туалеты с умывальниками.
Скромен был тогда и студенческий гардероб, они носили-донашивали-перенашивали "семисезонные" одежки, зачастую перешитые из трофейных тряпок.
Как правило, студенты покупали в театры самые дешевые билеты. Билеты, на которых стоял честный штамп: "Галерка, неудобно". Галерка, галерка!.. Входя в театры, Сенька до сих пор оглядывается на неё - именно с галерки смотрел-слушал он первую в свой жизни оперетту "Цыганский барон".
Нравы на Стромынке были самые бурсацкие. В комнатах по восемь - - десять - четырнадцать человек, туалет и умывальник в коридоре, тошнотворно-жлобская вахта на входе, - никого не водить, ни с кем не блудить. Тем не менее, на лестничный марш четвертого этажа, ведший на чердак, существовала жесткая очередь. Семён вначале попробовал усердно учиться, но делать это в людной комнате в обществе вечно пьяных студиози оказалось немыслимым. Надо было быть, как все, или снимать угол в частном порядке.
Девушек специально не искал, но иногда приключения были. Запомнился комический случай. Разговорился с одной первокурсницей из параллельной группы своего курса (было, кажется, шесть групп по 25 человек на очном отделении). Назовём условно Дарьей, поскольку она была очень полная, с розовыми щечками, ну просто кустодиевская купчиха или дочь купчихи. Слово по слову, пошли с ней вечером уединяться на четвертый этаж, право на который Сенька выторговал у кого-то за бутылку водки, взяли суконное одеяло, бутылку портвейна и пяток яблок. Болтали до глубокой ночи, но Сеньке далеко продвинуться не удалось. Конечно, до пояса купеческое дитё обнажилось, но дальше - ни-ни!..
У Дарьи оказалась тяжёлая крестьянская грудь с крупными твёрдыми сосками. Сенька гладил добро, достойное ВДНХ, а девчёнка от удовольствия просто мычала, как та высокоудойная в павильоне "Животноводство". На его более смелые поползновения отвечала, что ещё девушка и мама не велит. Он же убеждал её, с учётом своего якобы богатого опыта, что где теперь девушек найдешь. Дарья объяснила ему, что есть верный признак девичества, - если хорошо помять груди, то непременно обнаружишь маленькую как бы фасолинку или вишнёвую косточку. Если эта штучка есть, то какие могут быть сомнения, а соответственно и притязания!..
Скажем только, что до утра старательно мял Семён сей Дарье её внушительное молочное хозяйство, а она благодарно мурлыкала. Что он, лопух, ни делал, но вишнёвой косточки не находил. На его сомнения Дарья скромно отвечала, что Семён, видно, ленится хорошо поискать...
Когда Сенька по неосторожности рассказал эту быль в своей комнате, хлопцы долго гоготали. Оказалось, что череnbsp;
&
&з проверку вишнёвой косточкой прошла половина его приятелей, но никто не мог похвастаться тем, что завоевал Дарью по-настоящему...
Тоска по Валюше. Первая сессия и - бегом в Запорожье к ней...Но успеха на сердечном фронте никакого. Валя уклонилась от ненужных встреч и занудных разговоров. Семён всё никак не мог признать непоправимость их разрыва, упрямо добиваясь реставрации разбитого горшка...
Зимой на обратном пути в Москву произошел поучительный случай. Часов в девять утра Сенька собрался ехать на Южный вокзал, попрощался с мамулей и влез в переполненный трамвай ? 1 на заднюю площадку второго вагона, поскольку с ним был средних размеров тяжеленный чемодан и сумка с сухим пайком. Семён был в костюмчике, застегнутом на все пуговицы, и в совершенно несгибаемом плаще из прорезиненой грубой ткани, тоже наглухо задраенным.
В числе пассажиров задней площадки грубо расталкивала мужиков молодая разбитная девица в пальто, накинутом едва ли не на голое тело, во всяком случае, верхняя пуговица была то ли расстегнута, то ли оторвана, и в глубоком декольте ее крупные дыни бесстыдно выглядывали из распаха. Через какое-то время девица, растолкав таки нахальных мужиков, оказалась с Сенькой нос к носу. Он вообще-то ещё сохранял довольно наивности и стыдливости. Воспитанный на уважении к женщине, Сенька автоматически постарался отвести взгляд от её прелестей, чтобы не поставить девушку в неловкую ситуацию.
- Чё уставился, бесстыжий? - вдруг возмущенно и довольно громко заявила девица, как бы отталкиваясь от него руками. Семён, наверное, зарделся от стыда и возмущения, и сделал всё, чтобы отстраниться от кусючей шалавы, и ещё старательнее отвернулся, боясь быть прилюдно обвиненным в нездоровом интересе к её роскошным прелестям.
Вот и вокзал. Толпа вывалилась на асфальт, и все рванули, кому куда. Сенька пошел прямо на перрон, так как на его поезд уже шла посадка. Расстегнув последовательно пуговицы и пояс плаща, а потом пуговицы пиджака, Сенька полез во внутренний карман за бумажником, где были все документы, деньги и билет. Сердце опустилось до уровня тухеса, поскольку карман оказался пуст. Отойдя в сторонку, он осмотрелся и понял, что у него, будущего юридического светила, банально вырезали карман. Пока он старательно отстранялся от вульгарной красотки, чья-то рука поработала лезвием, а когда Сенька вышел из трамвая, его бумажник карманники подобрали на полу вагона. Семёна душил стыд и бессильная злоба. Он живо представил себе, как хохочут сейчас недотрога и её дружки. Да и что делать, пропали деньги, паспорт и билет. Только чтобы новый билет взять, надо потратить неделю, а уж паспорт менять, так лучше и не жить на белом свете.
Семён присел на скамью у стены вокзала, на душе было горько и мерзко. Вдруг он ощутил какое-то неудобство в области селезенки. Изучив обстоятельство, наткнулся на свой бумажник! Оказывается, портмоне упало внутрь подкладки, а не наружу, как предполагали злоумышленники. Ура! Сенька побежал к своему вагону и ещё успел погрузиться в поезд...
От перегрузки нервов у Семёна стали появляться острые боли в сердце. При любой, даже символической нагрузке. Но чтобы вылечить его кровоточащее сердце, обычные лекарства не годились. Убивало то, что он, Телец, не добился своего...
Сентябрь. Вновь на юрфаке. Второй курс. Жить становится тяжелее. Если в прошлом году можно было зайти в столовку на Моховой, взять стакан чаю и вволю наесться бесплатного хлеба с общей хлебницы, щедро посыпая его дармовой солью, то теперь надо пробивать в кассу и покупать столько ломтиков, сколько позволяет кошелёк студента. Соль, правда, пока ещё бесплатная.
На днях в столовке на Стромынке прошла забастовка. Качество блюд стало ужасным. Воруют повара просто бессовестно. Два дня студенты в столовку не ходили. Наконец, встревоженное начальство из общепита пришло само и созвало собрание забастовщиков. Мерзавца шеф-повара обещали лишить премии и установить жесткий контроль...
После комсомольского собрания группы будущие юристы пошли всем коллективом в церковь. Почему-то захотелось сменить пластинку. Выбрали Богоявленский собор в Елохове. Полчаса до метро "Бауманская", и ребята в божьем доме. В нём всё так величественно и торжественно. Посетителей просветили, что в 1948-м году собор реставрировали, его потолочные и настенные росписи восстанавливали такие известные советские художники, как Иогансон и Герасимов, в хоре поют по большим православным праздникам Михайлов и Козловский. Множество икон представляет собой огромную художественную ценность.
Сначала комсомольцы просто тихонько обошли огромный храм, разбредясь, как овцы, по залу. Потом каждый увлекся каким-нибудь фрагментом оформления, иконой и тэпэ. Сеньке понравилась в правой половине икона Богоматери с младенцем. Лицо с выражением выплаканной печали взяло за душу. Студенты вышли тогда из храма какие-то притихшие, задумавшиеся над чем-то величественным и вечным. Их проблемы, о которых кричали на комсомольском собрании, в раз потускнели и показались ничтожными. Но им всем было едва по двадцать, и они даже в тяжёлом сне не могли представить себе, что можно прекрасно жить без атеизма, коммунизма и вообще марксизма... Как, впрочем, и без религиозных догм.
В конце первого семестра их всех, как будущих правоведов, записали в "бригадмил". Бригады содействия милиции партия создала для наведения порядка среди вконец распоясавшихся трудящихся. Их группу приписали к 17-му отделению милиции, что располагалось в парке Горького. За всю зиму Семён разов пять-шесть продежурил в 17-м о/м. Там тогда практически ежедневно работали прекрасные катки, был залит льдом весь немалый парк. Бригадмильцы могли "по службе" бесплатно кататься до упаду, для чего одна из раздевалок выдавала им бесплатно коньки. На каток в парк Горького приходил весь центр Москвы, там била жизнь, кипела любовь, сталкивались животные страсти. Бригадмильцы усмиряли буйных, восхищались красивыми девушками, впитывали любопытными провинциальными ушами московский говор.
Как-то их трое шло с дежурства по боковой аллейке, тоже залитой льдом. Раздался истошный крик. Все побежали на крик, побежал сломя голову и Семён. Когда подбежали, увидели, что двое парней стаскивают дорогие коньки вместе с забугорными ботинками с орущей девчёнки. Завидя бригадмильцев, один убежал, другого будущие прокуроры отволокли в отделение...
В феврале произошло грандиозное для юрфаковцев событие. После критики Хрущевым сталинских излишеств в архитектуре начали строить экспериментальный район Москвы, названный Новые Черёмушки. Один из первых пятиэтажных так называемых блочных домов отдали юрфаку под общагу. Новая общага в Черемушках народу понравилась. Заселили их по-царски - по четыре кадра на комнату, жить было можно. Даже на каждый этаж дали в красный уголок по телевизору, что было вообще для многих техническим откровением. Каждый вечер толпа человек по тридцать пыталась втиснуться в тесную комнатку красного уголка, чтобы чего-нибудь увидеть на небольшом экране. По субботам - танцы на первом этаже в холле под радиолу.
Общежитие, спасибо партии и правительству, было смешанным. В одном крыле Г-образного здания жили парни, в другом - девчёнки. Кухня, гладильня и комнатка дежурной располагались на стыке крыльев и были общими. В уютной комнате на 4-м этаже проживали кроме Семёна ещё Валька Решоткин, Ольгерд Кутафьин и какой-то старый тридцатилетний хрыч пролетарского облика и потрёпанности, откликавшийся на прозвище Пролетарий. В соседней комнате пребывали Лешка Рарин, Олежка Горбуновский, Вадька Остапенко (он же Остапёныч) и кто-то там ещё, лохматый и очкастый, понятно, с кликухой Очкарик, который сутками шептал английские слова, сверяя произношение по истрёпанному толстому словарю, и прослушивал мировой эфир на своем всеволновом трофейном "Телефункене", коему не было цены, так как он брал короткие волны в 13, 16 и 19 метров, те, что практически не поддавались глушению. В Союзе с 1950-го года все радиоприемники, в целях охраны духовного облика строителей коммунизма от тлетворного влияния империализма, согласно ГОСТу выпускались без этих диапазонов, самый короткий был стерильный в 25 метров...
Второкурсники недурно вместе проводили время, по очереди собираясь то в Семёновой, то в соседней комнате. Играли в дурачка с битьем глупого носа картами, играли в "коробочку", пили водочку, приводили самостоятельных девочек. Образовалась как бы гвардия 4-го этажа. Правда, один из будущих прокуроров, Ольгерд Кутафьин, водку не пил и в оргиях не участвовал. Он до глубокой ночи, кляня однокурсников за шум и сквернословие, долбил зачем-то венгерский язык и историю государства и права. Острословы высказывали предположение, что он готовится после юрфака напроситься в Венгрию генеральным прокурором. Кутафьин лениво огрызался...
Самое время рассказать одну смешную историю. От нечего делать, молодые мустанги по вечерам непрерывно друг друга разыгрывали. Разумеется, розыгрыши делались "на бутылку". Кого подловили, тот должен был сбегать в магазин и за свой счет притащить поллитру или две.
Сеня постоянно таскал на лацкане пиджачка свой любимый тёмносиний значок парашютиста, которым очень гордился. Однажды Валька Решоткин, а это был очень остроумный молодой 22-х летний отставной офицер (он откровенно говаривал, что, не желая служить нашему военному молоху, изобразил порок сердца и комиссовался, дабы защищать Отечество изнутри, а не снаружи) прицепился к Семёну, утверждая, что тот никакой ни парашютист, а самозванец. Сенька, естественно, возмутился.
- А чё возмущаться? - рассуждал Валентин. - Давай мыслить по-правовому. Если ты действительно прыгал с парашютом, то у тебя должен быть документ, удостоверяющий этот факт. Раз документа нет, значит, заправляешь...
- Не заправляю, - лениво огрызался Сенька, не сомневаясь в своей правоте. Ведь такой значок парашютиста в киоске не купить...
- Ладно, тогда мы всё выясним путем запроса. Кто окажется неправ, тот поставит литр "Московской".
И он не поленился направить запрос в Запорожский аэроклуб якобы от имени первичной профсоюзной организации первого курса юрфака МГУ. Самое удивительное, что через месяц на адрес общаги пришел официальный ответ, из которого следовало, что т. Серба С. М. никогда курсантом Запорожского аэроклуба не являлся, в парашютной секции не состоял и прыжков не совершал...
Серба готов был сквозь землю провалиться от стыда, но литр пришлось ставить из ближайшей стипухи. Почему пришел такой ответ, он не знал. Возможно, их выбрасывали на парашютах в порядке шефской работы или ещё как, но, увы, его подвиги аэроклуб не подтвердил. В знак протеста он продолжал носить значок. Но всё удовольствие пропало.
Зато появилось понимание того, что в нашей стране главное не сделать что-либо, а оформить документ. Если есть отчёт, что хлеба скошены, значит, так оно и есть. Никто проверять не станет. Если сдан отчет о повышении надоев на 10 процентов, значит, они действительно так высоко поднялись. Никто даже и не задумывался о том, что если сорок лет подряд повышать надои по десять процентов в год, то коровы уже, видимо, дают по пятьсот литров молока в день. И так во всем. Бывали, конечно, совсем вопиющие случаи, когда даже беспартийные начинали навзрыд смеяться, тогда власть устраивала проверку, несчастного руководителя называли очковтирателем и для порядка журили, советуя больше таких несуразных приписок не делать...
Большинство ребят завели девчёнок. Ночью они исхитрялись приводить их в комнаты или самим хилять в женское крыло. Раза три друзья устраивали большие всенощные попойки с девочками. Ну, прямо оргии, так как напивались в дупель. Для таких оттяжек, конечно, не годились свои девченки из группы и даже со своего потока. Надо было кадрить из "дальних стран", например, из Плешки или Тимирязевки. Поэтому девчёнки в основном приглашались из высотки, с естественных и точных факультетов. Но они были вынуждены оставлять на вахте свои паспорта, а в 23 часа парням надо было гостей провожать на 26-й трамвай. Конечно, по пьяни этого делать не хотелось. В комнате гасился свет, для чего лампа обматывалась либо майкой либо, пардон, трусами, и делался вид, что население дрыхнет.
Но, на горе энтузиастам, на пути следования экспресса любви утесом стал хитроумный комендант. Ему было лет 35-40, совершенно невидный из себя, скорее поганка мужского рода, прошел войну старшиной и очень усовершенствовал свои мерзкие наклонности. Он сразу при заселении, зайдя в комнату поздравить с новосельем, ясно сказал студентам, что не потерпит блядства. И поведал, как изобретательно на фронте ловил голодных солдатиков, повадившихся по ночам красть из каптёрки хлеб. Как-то вечером (наверное, после изнурительного боя) он настругал фиолетовый сердечник чернильного карандаша и посыпал им буханки верхнего ряда. Утром построили роту и велели всем показать ладони. Трое бедолаг попалось, их ушли в штрафбат...
От таких блевотных комендантских признаний могла спасти только молитва. И студиозы сочинили свой "Отче наш" минут за десять. Вот этот перл:
Господи, если ты всё-таки есть, то огради меня, грешного, от словесного дерьма ретивых и ушлых. Отведи их циничные, сардонические инсинуации типа квазикритических плеоназмов, их облыжную денунциацию, инспирированную суперневростеническими обскурантами, дискредитирующую меня эвентуальным образом, мимо чего я активно и агрессивно дефилирую, саркастически их пародируя. Аминь!
Потом не раз, отходя ко сну после изнурительных картёжных баталий, для профилактики ребята гнусавили свою молитву.
Однажды вечером умирали от скуки, но никто не сумел придумать стоящий розыгрыш. Даже блестящий хохмач Олежка Горбуновский. И лишь часов в двенадцать ночи Пролетарий придумал свежий ход. Он предложил премию в размере одной бутылки водки тому, кто в час ночи голяком сходит в женское крыло и войдет в какую-нибудь комнату. Дело в том, что, по достоверной информации, в половине женских комнат нашего этажа по ночам забывали запереть дверь. Какая ждала парня, чтобы позажиматься, пока подруги спят, у каких просто заклинило бдительность. Посмотрели друг на друга. Больше всех задолжал спиртного на общий стол Олег Горбуновский. Ему и идти, решило вече.
Пока собирались, общага погрузилась в крепкий молодой сон. Задремала и дежурная бабка в дежурке у гладильни. Олежка, поёживаясь то ли от необычности события, то ли от сквознячка из вечно открытой форточки, не успевающей высасывать табачный дым, обнажился. Проведенная Решоткиным разведка доложила, что, по крайней мере, в трех комнатах ключ не повернут. Чтобы задание считалось выполненным безупречно, Олега обязали пронести на вытянутых руках заведенный патефон с пластинкой, который он должен поставить в девчачьей комнате на стол, опустить головку на пластинку и с первым аккордом бежать домой, в наше крыло.
И вот, представьте, по коридору крадется голый Олег с патефоном на вытянутых руках. Успешно проходит мимо комнатки дежурной. За ним неслышным ходом комиссия из трех великовозрастных оболтусов. В открытую дверь видно, как похрапывает бабулька. Вот и финишная прямая в виде череды белых дверей заветного женского крыла. Олег проходит две-три двери и находит основательно приоткрытую дверь. Бочком открывает её, пятясь, заходит внутрь. Проходит несколько томительных секунд. Наконец, слышится знаменитое завывание Раджа Капура "Абара я, а-а-а-а, абара я, а-а-а-а..." из любимого тогда фильма "Бродяга". Дверь вдруг захлопывается. В комнате начинаются дикие немелодичные крики, перекрывающие голос великого индийского сердцееда. Потом дверь распахивается, и из нее, как пробка, вылетает Олежка, красный, как жгучий перец, от ушей до пят, и мчится, расталкивая изумленную комиссию, домой.
Оказалось, что одна из девиц, некая Марина, ждала Лёшу Рарина (о чём друзьям он, змей, ни разу не проговорился), для чего любезно приоткрыла дверь. Она потом рассказывала, что едва ума не лишилась, когда вместо Леши увидела в проёме двери голого Олежку Горбуновского с патефоном в руках. Она просто онемела. Но когда он опустил головку патефона на пластинку и на всю комнату заорал Радж Капур, то вскочили остальные девчонки, и одна из них, самая бдительная, шустро повернула включатель-выключатель. Увидав голого агрессора, девицы заорали, стали кидаться подушками. Олег уже бежал к двери, но вместо того, чтобы потянуть её на себя, в панике толкнул, захлопнув так, что чуть не заклинил, и, конечно, растерялся. Через мгновение он оклемался и разобрался с дверью, унося ноги со скоростью нашкодившего подъездного кота...
На том же этаже жила Алочка Левитина из Магадана. Она училась в другой группе, но Семён давно обратил на неё внимание. Хоть про неё и говорили, что она даёт всем подряд, он никого конкретно при ней не замечал, а она к нему относилась прямо по-матерински. Когда заканчивалась стипендия и до последней копейки пропивались переводы из дому, студенты побирались, обходя все женские комнаты. Сенька в таких случаях шел прямо к Аллочке, зная, что уж кусок хлеба с маслом и кружку крепкого чая у неё найдёт. Мама посылала ей из Магадана поболе, чем доставалось нам, простым смертным, от своих матерей. Да и телесно она выглядела приятно и броско. Высокая грудь, выразительные крупные "телячьи" глаза, фигурка хоть куда. Но Сенька с ней не флиртовал. Как-то так получилось, что они относились друг другу без рисовки, обсуждая всякие мелкие бытовые проблемы, как брат с сестрой. Одна она могла пришить ему пуговицу или постирать рубашку, и только её одну он не стеснялся об этом просить...
В театральной жизни Москвы в 1955-м году случилось событие экстраординарное. На гастроли приехал из Англии Королевский Шекспировский мемориальный театр из Стратфорда-на-Эйвоне. Семён с трудом попал на постановку "Гамлета", главные роли в котором играли уже тогда всемирно известные Пол Скофилд и Лоуренс Оливье. Этот спектакль, вероятно, запомнится ему на всю жизнь. Он несколько дней ходил под впечатлением. Играли на английском, он понимал с пятого на десятое, и то только благодаря тому, что сюжет был общеизвестен, проходили в школе. Сенька понимал, что другие актёры могут сыграть иначе, но на расстоянии вытянутой руки за плечом другого актёра для него всегда будет загадочно улыбаться Лоуренс Оливье...
У ребят в группе была восхитительная, как с лубочной картинки, китаянка Инь Шоу-юй по прозвищу Шайка. Злой безымянный очернитель, выдумавший ей кличку, имел ввиду банную шайку, а не группу молодых авантюристов-единомышленников... Веселая и компанейская Шаечка доверчиво подписывалась на любые мероприятия со "старшими братьями", однако ни один наш парень не осмелился ее закадрить. Ну их к черту, международные инциденты. Вдруг весной Шайка пропала. Оказалось, ее замели на очередном медосмотре, которые у нас проводились дважды в год. У неё обнаружили проказу. Конечно, она схватила её не в Москве, а дома. Опечаленная группа несколько дней горевала по Шаечке.
С этими китаёзами вообще больше вопросов, чем ответов. В высотке на Ленгорах один из них как-то вызвал на девятнадцатом этаже лифт и уткнулся в "Историю ВКП(б)", с которой они буквально круглые сутки не расстаются. У них там над каждым словом нарисован иероглиф для понимания упорно разыскиваемого ими смысла. Так вот, указатель зажёгся, дверь загремела и открылась, и китайчонок шагнул в лифт, кабина которого почему-то осталась на первом этаже...
Отдохнув после купания в пруду, пловцы в ближайшую субботу устроили очередное сборище. Начиналось всё, как всегда, безобидно.
Рарин пригласил Остапенку поиграть в кинга "на носы", - бить невезучего картами по носу. Решоткин тоже разок сыграл, вошел в азарт, но его вызвала девушка Наташка, с ней у него бывали дела иной раз и до утра, но где они уединялись, никто не знал. Рарин массировал пунцовый от ударов нос и додумался, что орган тот зудит у него не только от щелчков картами, но и как сигнал выпить.
Из восьми жильцов гвардейских комнат согласились выступить четверо - Лёша Рарин, Вадька Остапенко, Олежка Горбуновский и Семён Серба. Остальные четверо предпочли не мешать. Кутафьин со своими книжками просто перешел в соседнюю комнату, Пролетарий уехал на Стромынку пить водку с себе подобными, Очкарик исчез до понедельника по случаю посещёния московских родственников.
Идею утвердили. Лёшка Рарин предполагал быть со своей теперь уже рассекреченной Мариной, а она, в свою очередь, взялась пригласить трех знакомых девчёнок с мехмата.
Остапёныч вызвался привести баб, Рарин побежал в продовольственный за водярой, а Сербе выпало спуститься в подвал, где допоздна торговал буфет, купить два кило сосисок, десяток плавленых сырков и буханку хлеба. Затем ему же сидеть дома, варить сосиски и отваживать случайных посетителей, дескать, никого нет, разъехались до понедельника...
Сенька быстро сбежал в подвал, пристроился к небольшой очереди, но, заметив Алёну Магаданскую, подмигнул ей и она, под ленивую ругню зелёных первокурсников, взяла ему все, что надо и даже больше - добавила десятку и теперь хватило ещё и на три бутылки "Мартовского".
Поднимаясь с Сербой по лестнице, Алёна позволила ему положить руку на загривок, но Семён полагал, что она путается с Рариным, и поэтому не решился закрепить успех. Однако её полновесные сиськи так волнующе прыгали под халатиком, что всякий раз изрядно расстраивали будущего правоведа. Алёнка чувствовала это и победно потрясала своим добром, откровенно дразня Сербу.
С Алёной у него ни черта не получалось вот уже второй год, они дружили, но и только. Делились стипендиями и переводами из дому, заботились друг о друге, как брат и сестра, а зажиматься по вечерам она бегала на чердак с кем попало, только не с Семеном.
Теперь вот, говорят, настала очередь Рарина, и тот уже намекнул как-то Сеньке, что получил от Алёны желаемое, хотя никто ему не позавидовал, так как с первого курса за ней утвердилась слава доступной особы, якобы готовой на что угодно за стакан водки. Но Серба знал её лучше сплетников и не верил грязным инсинуациям, и даже допускал, что она ещё девушка...
Лёшка приехал с Мариной и тремя кадрихами с Ленгор. Пировать засели в семь вечера. Девушек звали Вика, Люда и Нина. Разыграли в 'бутылочку' джентльменов, то есть каждая из трех вращала бутылку, а претенденты, ухмыляясь, сидели друг против друга. Нина вытащила Вадьку, Сенька достался Люде, а Вика и Олежка выпали в осадок. Как потом оказалось, 'бутылочка' сделала неудачный выбор. Когда часа через два молодёжь, уже хорошо разогретая, танцевала-обжималась в полумраке, Люда посматривала на Остапёныча, а рука Нины 'нечаянно' касалась при поворотах Сенькиной руки. Руки быстро подружились. Вика и Олежка вообще при первом же перерыве в развратных танцах уселись на угловую кровать и вместо флирта стали горячо обсуждать прошлогодние гастроли Шекспировского Королевского драматического театра из Статфорда на Эйвоне, на которых посчастливилось побывать и Сеньке. До танцующих долетало: 'Гамлет', Пол Скофилд, Шекспир...
С другой стороны, Нина, похоже, понравилась Вадьке, а Люда показалась Семёну излишне рафинированной, да она и была избалованной дочкой директора танкового завода. Серба же, хохол нечёсаный, чувствовалось, ей тоже, как говорится, был на фиг нужен.
Мероприятие прервалось на минутку, когда Лёшка с Мариной свалили в её комнату, где уже крепко спали жилички и можно было относительно спокойно понежничать.
В двадцать три часа, строго в соответствии с 'Правилами поведения студента в общежитии', к ним постучала дежурная. Участники загула немного подождали, а затем Вадька сонным голосом промямлил, что все уже спят. Дежурная сказала, что на эту комнату зарегистрировались три девушки и гостьям пора уезжать. Вадька сказал, что какие-то приходили пару часов тому назад, но потом пошли на третий этаж. Дежурная ушла, и даже показалось, что пронесло.
Ко второму часу ночи мужской народ в лице Семёна и Вадьки спился окончательно, но когда поступила команда полностью гасить свет, девчонки упёрлись и дружно завозражали. Тем не менее, Вадька тоже упёрся и вывернул лампочку над столом, а Сенька едва соображал, что и как. Пришлось попить томатного соку. Расклад оставался смешным. Олег и Вика продолжали общаться изысканно и бесплотно. Сеня с Людой как-то притёрлись, и стали травить анекдоты и заразительно, хотя и конспиративно тихо, хохотать, видно, ничем другим заниматься не собираясь. Вадька и Нина что-то долго выясняли, хотя и шёпотом, но на повышенных тонах. В окна падало от соседних домов и с улицы достаточно света, чтобы понять, кто чем занимается. Когда Нина резко встала и прогнулась, чтобы застегнуть растерзанный Вадькой лифчик, Семён с удовлетворением это дело отметил. И то, что ей не пришлось, как обычно бывает, искать юбку. Встал и вконец расстроенный Вадька. Его идею выпить ещё по маленькой поддержали все, включая шекспирофилов.
Едва народ, ввернув лампочку и замаскировав её чьими-то трусами, обустроил разорённый в первом раунде стол, как раздался властный стук в дверь. У отдыхающих была единственная на этаже стеклянная дверь из двух половинок.
- Откройте, комендант общежития! - раздался знакомый гнусавый голос. Мерзкие, пьяные в дребодан нарушители коммунистической морали предпочли замереть и не отвечать вовсе, изображая крепкий сон. В это время девушки срочно проверяли застегнутость пуговиц и нервно причесывались.
Противник между тем не дремал. Дюжие молодцы из актива Студсовета общаги засунули между половинок двери отвёртку и пытались отжать язычок замка. Потом они сообразили и той же отверткой быстро отжали шпингалеты вверху и снизу двери. Обе половинки дружно распахнулись, и глазам любопытного коменданта и его сподвижников предстала живописная компашка за разоренным столом.
Остапёныч рассвирепел и метнул во врага банку килек в томате. Борец за нравственность молодёжи отработанно присел, банка пролетела выше, кувыркаясь и одаривая кильками и соусом оккупантов, загремела по полу коридора, окровавливая линолеум. Борец за нравственность утер соус с лица рукавом мятого-перемятого пиджака и криво осклабился:
- Разврат! Чуждые нравы! А еще будущие юристы!.. - запричитал он. - Да я за вами с первого дня слежу. Все ваши шашни у меня в блокноте. Хватит!
Стало очевидно, что штурм комнаты комендантским взводом завершился победой света из коридора над тьмой развратной комнаты.
Сенька оделся и вышел провести девчонок на такси. Ведь пока составляли протокол, разбирались с их документами, натикало пять часов утра. Какое там такси на краю света в Черёмушках осенью 1955-го года в пять утра?.. Стали ждать первого трамвая.
Нина нервно курила и кляла себя на чём свет стоит. Она разговорилась с Семёном, хохоча над каким-то анекдотом, потому что Люда и Вика отошли в сторонку и обсуждали свои невеселые перспективы на будущее. Нина дала Семёну свой телефон в общаге высотки МГУ. Записала ещё один телефон подруги Людки, если её саму выселят за сегодняшний запой. Но как бывает только в сказках, вдруг подвалило такси, из которого выпал Пролетарий. Понятно, что машина с удовольствием забрала непутёвых девчонок с мехмата.
Из той знаменитой пьянки Семен запомнил лишь отдельные моменты... В числе приглашенных Рариным девах оказалась и она, однако многоопытный Остапёныч был не дурак и с первой минуты намекнул коллегам, что имеет виды на Нинку.
Правда, видать, у него не вышло, поскольку, когда в четвертом часу ночи распахнулась подло растерзанная комендантским ключом и отвёртками дверь и студсоветовцы, прорвав оборону, врубили свет, оказалось что Нина, хотя и сидит на койке Остапенки, но ей не нужно, как другим гостьям, с пьяной бестолковостью искать раскиданное где попало бельишко или позорно натягивать по самые бесстыжие глаза казенную простыню, - Нина оказалась одета так, словно минуту назад вошла. Даже очки сидели на переносице строго и трезво.
Сербу тогда деканат изгнал из общаги в момент, его вина была очевидна, так как оказался пред суровыми очами общественности без штанов да ещё и в далеко не сестринских объятиях нинкиной подруги Людочки Ксениной.
Наконец, пришло долгожданное письмо от Ёни Пинкера, Сенькиного друга, одноклассника, с которым столько было переговорено и обсуждено в последние три школьные года... Тот, отягощённый сталинской дружбой народов, сумел поступить всего лишь на заочное отделение пединститута, и поэтому его в прошлом году призвали в армию. Он, оказывается, служит совсем недалеко от Семёна - в Звенигороде. Увы, в стройбате, ведь Ёня немного хромает на одну ногу. Надо ему срочно написать и поддержать, служба невыносимо тяжкая, плюс недоедание и шанс схватить какую-нибудь болячку...
Друг писал, что условия службы тяжкие, приходится буквально голодать. Сенька быстро собрал ему посылку, положил кило сливочного масла, пару пачек сахара-рафинада, печенье, несколько банок тушонки. Отправив продовольственную помощь, решил съездить к нему в гости в воинскую часть, благо что Ёня подробно расписал дислокацию своей вэчэ. Тем более, что после окончания школы друзья ни разу не виделись, так получилось. Всего пару раз написали друг другу. Поэтому предстоящую поездку к нему в Звенигород Семён надолго не откладывал.
В очередную субботу, по случаю отъезда к Пинкеру, Серба решил на лекции в МФИ не ходить, а в полдень уже толокся на Белорусском вокзале, покупая себе в дорогу пирожки, бутылку "Крем-соды", а для Ёни побольше газет и журналов, ибо он писал, что у них там ещё и информационный голод.
Сел в пригородный поезд, и пока читал книжку, паровоз потихоньку тащил его на Запад. Через пару часов прибыли на станцию "Вылезай". Звенигород. Вышел. Огляделся. По ходу поезда, как писал Ёня, увидишь шлагбаум. Увидел. Перейди под ним ж.д. и двигайся по шоссе направо. Перешел ж.д. и уверенно пошел по прекрасному асфальтированному шоссе. Вокруг - красота неописуемая, сказочные ели, лиственницы, березы. Истёк час, второй. За это время ни одной машины, ни попутно, ни навстречу.
Ёня писал, что, пройдя по шоссе около часа, надо повернуть направо на грунтовую грейдерную дорогу, а уже через полтора километра пути по грейдеру упрёшься в КПП, где надо спросить Пинкера, там все его знают и позовут. В части есть гостевое помещёние и можно переночевать. Значит, вечером будет возможность основательно поговорить.
Постепенно Семён осознал, что прошел значительно дальше, чем требовалось. Повернул обратно. Поскольку он уже значительно выложился, то шел теперь медленнее, чем в начале пути. Сенька давно уже nbsp;В очередную субботу, по случаю отъезда к Пинкеру, Серба решил на лекции в МФИ не ходить, а в полдень уже толокся на Белорусском вокзале, покупая себе в дорогу пирожки, бутылку "Крем-соды", а для Ёни побольше газет и журналов, ибо он писал, что у них там ещё и информационный голод.
съел свои припасы и выпил крем-соду, непохвально швырнув бутылку в негостеприимную, почти чёрную ель. Следом к основанию ели полетела и авоська с газетами-журналами. Погода стояла хотя и мало ветреная, но температура к вечеру устремилась в сторону нуля, а с неба едва заметно сыпалась то ли пороша, то ли роса. Многочасовая ходьба не позволяла озябнуть, к тому же и одет Семён был неплохо. Свитер, пиджак, демисезонное, но все-таки драповое пальто.
Как-то быстро стемнело, и по обеим сторонам шоссе неприветливо высились непроходимые первобытные леса. Никакого поворота на грейдер ходок, разумеется, не нашел. В затылок начал тяжело дышать страх. Особенно угнетало то, что за пол дня никто не проехал мимо. По подсчетам через полчаса уже должен был показаться Звенигород.
Вдруг по громадным деревам запрыгали слабые блики. Сенька обернулся. Вдали светилась вереница фар, значит, его догоняли машины. Серба свернул на обочину и пошел тише, непрестанно оглядываясь. Все ближе натужный храп дизелей. Когда первая машина достаточно приблизилась, Сенька стал активно сигналить рукой.
Первый же грузовик-фургон, туго утянутый тентом болотного цвета, со страшным железным скрипом резко, не по-граждански, затормозил. За ним ударили по тормозам ещё с десяток фур. Из откинувшейся дверцы МАЗа ловко выпрыгнул вояка с лычками на погонах, как понял Семён, какой-нибудь сержант или старшина. Он, разминая затекшие члены, неряшливо укрытые мятой хэбэшкой, зевнул, рыгнул и пошел, как бы не видя путника, к кювету, где шумной струей разрубил дивную тишину окрестных лесов.
- Куда топаем, земеля? - осипшим, но достаточно дружелюбным голосом спросил начальник.
- Вообще-то, в Москву, - безо всякой надежды и смысла ответил Семён.
- Слушай сюда! Нам дорогу показать через Москву сможешь? Айда!
- Покажу! - не подумав, сказал студент, лишь бы забраться в теплую кабину и отдохнуть немного. Москву он знал тогда отвратительно, всё больше по метро, и показать транзитный проезд заведомо не мог. Но, подумал вслед за поэтом, "начинается земля, как известно, от Кремля". Дорога приведет. С тем и полез в кабину за своим предельно поддатым благодетелем.
Водитель врубил передачу, и железный мамонт неотвратимо понесся к Москве. Сенька рассудил, что если из Звенигорода, помнится, шел на северо-запад, то, едучи обратно, движемся, стало быть, на юго-восток, то есть к Москве. Да и все дороги по определению ведут в Москву, тем более такие классные, как ночное звенигородское шоссе.
В кабине было очень тепло, тошнотно пахло пивом и водкой, сержант по-свойски расположил голову у Сеньки на плече и тут же уснул. На специальных карабинах в стенках кабины болтались автоматы.
Водила, чтобы не уснуть, как сорока, болтал с неожиданным пассажиром, хотя тот бы и сам с охотой подремал. Выяснилась военная тайна, состоявшая в том, что ребята перегоняли автоколонну, груженную военным имуществом, из города Лида в Свердловск. Семён понял, что и водитель крепко пьян. На спидометр было страшно смотреть - ниже девяноста кэмэ скорость не опускалась. Машину кидало от кювета до кювета, но инстинктивное мастерство водителя позволяло выравнивать курс в нескольких сантиметрах от роковой канавы.
Какой там сон, Сенька пришел в ужас от ситуации, в которую сам влез. Уже давно бы мирно дремал на холодной, но безопасной эмпээсовской скамье звенигородского вокзала в ожидании утреннего пригородного поезда на Москву. А тут такие страсти!
- Куда дальше? - непрерывно допрашивал его водила.
- Прямо, все время прямо, - твердо советовал Сенька.
И на тебе, вскоре показалось и начало все ярче разгораться, закрыв полнеба, зарево ночной Москвы.
Но, красоты красотами, а водитель стал клевать носом, и разок хорошо протрясся по обочине. Он, видно, сам испугался и, быстро протрезвев, растолкал сержанта. Тормознули. Сходили втроем на обочину. За баранку уселся сержант, а водила устроился посередине. С новым рулевым МАЗ начал рыскать ещё страшнее. Но Семёну надо было, моля всех богов, терпеть до конца.
Вот, наконец, показалась ВДНХ, и машины выруливают на пустынный ночью проспект Мира. ещё рывок через череду мигающих желтых светофоров, и колонна мчится по Сретенке, а затем по ул. Дзержинского (бывшая Большая Лубянка). Площадь с железным Феликсом в центре круглой клумбы. Охотный ряд. Моховая улица. Стоп. Семён просит остановить у родного здания юрфака МГУ.
Растолковывает служивым, как перебраться через Москву-реку. Ориентиры - библиотека имени Ленина, за мостом кинотеатр "Ударник", ещё мостик, а дальше - прямо и прямо, вплоть до вашего сраного Свердловска...
Так, посмотрим на часы, - уже пять утра. Сенька заходит в знакомый двор. Памятник Ломоносову. Отшлифованные задами тысяч несостоявшихся ломоносовых скамьи. Садится, поплотнее укутываясь в пальтецо. После жаркой кабины быстро зябнет, но терпит минут сорок. Потом рысью бежит мимо американского посольства в тёплый зев метро "Охотный ряд"...
Когда потом он списался с Ёней, то оказалось, что пошел по ходу прибывшего из Москвы поезда к шлагбауму, и дальше зашагал на северо-запад, а Ёня имел в виду, что надо идти по ходу поездов, идущих, естественно, в Москву. Причем, с той стороны станции есть такой же шлагбаум, но шоссе за ним ведет на юго-восток...
Однажды Семён маялся бездельем и от нечего делать позвонил Нине из уличного автомата, и они встретились у Центрального телеграфа на улице Горького. Общие неприятности сближают. Оказалось, что она непростая девочка. Из Казани. Сирота. Воспитывалась тёткой. Тёткин муж известный человек в Казани. Окончила школу с золотом. Математический склад ума и хочет добиться серьезных результатов в математике. И вот на тебе, это глупейшее приключение. Расставаясь, договорились поддерживать отношения, чтобы вместе как-то преодолеть полосу глупых неудач.
С того дня, несмотря на административные невзгоды, Сенька стал встречаться с Ниной, которая нелегально кантовалась на двадцать втором этаже северной башни у одной своей землячки из Казани и где скрывалась от невзгод и Людка Ксенина. Пройти в высотку по чужому пропуску не составляло никакого труда.
Целые ночи Нина с Сенькой простаивали, обжимаясь, в какой-нибудь лестничной клетке или коротали время до утра в пустой аудитории учебного корпуса высотки МГУ, на этаже где-то с десятого по девятнадцатый.
Их симпатии усложнились, и для полноты ощущений теперь достаточно было бесконечных разговоров сначала о тебе и обо мне, а уже затем о сумбурной вселенной людей. Никто из знакомых в их платонические чувства не верил. И они не опровергали прямолинейных житейских гаданий и домыслов.
Есть такие мгновения в отношениях парня и девушки, когда хочется открыть всю свою душу, как бы исповедаться, чтобы начать совместную жизнь с чистой страницы... Итак, Семён Серба. Кто и откуда?
...Сенька принадлежал к тому поколению, кто повидал в детстве войну, но сам не смог, по молодости, чёрт бы её побрал, расписаться на стенах рейхстага. Но к детству своему он обращался, когда затруднялся с оценкой сложных жизненых обстоятельств, как к справочнику по человековедению, и оно всегда выручало его, давая пусть не прямой, но всё же ответ на трудные вопросы повседневности. И поэтому Сенька не мог не рассказать именно Нине во время их бесконечных ночных бдений в учебном корпусе самое-самое из детства.
Война продолжалась. Жить было нелегко, всё превратилось в проблему. Но чего определённо не хватало, так информации с фронта. Слухи носились самые фантастические и, понятно, противоречивые. Из репродукторов в двенадцать и шестнадцать часов раздавалось уверенное: "Внимание, внимание! Говорит Германия! Слушайте последнюю сводку из Рейхсканцелярии. Доблестные части вермахта продолжали изматывать противника на восточном направлении..."
Однако истинное развитие событий иной раз становилось понятным и без дикторов.
Кажется, в июле под вечер Сенька с мамой шли по Гитлер-штрассе в районе завода Войкова, где ремонтировались подбитые немецкие танки. Вдруг дорогу перекрыла полиция и по главной улице пошла в сторону 6-го поселка (Соцгорода), то есть к плотине ДнепроГЭСа для перехода на правый берег, немецкая моторизованная колонна. Долго шли танки, транспортёры, грузовики. Улицу заволокло смердючим сизым выхлопом. Содрогалась земля и в домах звенели стекла. Хмурые водители сосредоточенно вели машины. На тротуаре сгрудилось человек двадцать аборигенов.
Один небритый дядька довольно громко объяснял бабам, что немец начал драпать, что, видать, прижали фрицев, и скоро наши придут. Женщины зашикали на смельчака, боясь недалеко стоявших полицаев. Но те или не расслышали кощунственную речь мужика, или уже их рвение было не то...
В сентябре 1943-го в хуторке, где жил с дедушкой и бабушкой восьмилетний Сенька Серба, у оставшегося в живых населения пробудили надежду слышная по ночам дальняя канонада, зарево пожаров со стороны Запорожья, слухи о том, что фронт наконец-то докатывается до Днепра. С Запорожьем, хотя до него было рукой подать, около пятидесяти километров, не имелось уже никакой связи. Селяне полагались на всё более редких меняльщиков из города. Вскоре полицаи обошли хутор и взяли на учёт весь скот, предупредив о предстоящем его изъятии для нужд великой Германии. Участились заходы беглых румынских солдат. Вид их был жалок. Они, однако, уверенно клянчили у сердобольных бабулек вареную картошку и со знанием дела уверяли, что "Гитлер капут!".
В последних числах месяца как-то поздним вечером за околицей села раздался грохот и народ всполошился, так как за все два года войны никакие воинские части не проходили через хутор, лежащий в стороне от дорог и важных объектов. Ребятишки, несмотря на запреты стариков, высыпали на шум и увидели, как несколько "тридцатьчетверок" лихо осадили у крайней хаты деда Зори под разлапистыми кленами. Стояла тихая и теплая, как свежевыдоенное молоко, осень. От разгоряченной брони боевых машин незнакомо запахло металлом, выхлопом, бензином, моторным маслом, а в тихо оседавшую пыль спрыгнули усталые парни и попросили позвать кого-либо из старших.
- Наши пришли! - истошно завопила детвора, кидаясь к своим дворам... Через полчаса у танков уже митинговали колхозники. Как ни убеждали их танкисты в том, что они лишь небольшое подразделение, совершающее рейд в тылу врага, энтузиазм не убавлялся.
Не откладывая, повесили самого злобного полицая Васыля, старшего сына деда Зори, вздёрнули его прямо на огороде за хатой, на старом, усохшем осокоре, и он затих с перекошеным смертью лицом, изумленно глядя на серебряный залив ставка, в котором только утром наловил ведро краснопёрки.
Двое других полицаев, Юхым и Хвэдир, поклялись, что они не предатели, а партизаны, и если дубасили своих хуторян плётками, то лишь для виду, чтобы втереться в доверие к фрицам...
Командир головной машины, с глазами, полными синей костромской усталости, поддал Хвэдиру, отпуская, под зад кизовым сапогом и сказал тихо и беззлобно, мол, погуляй, покуда фронт пройдет, затем разберутся, что к чему.
Танкисты объяснили тем мужикам, которые им показались потолковее, что горючее у них кончается и ночью они ждут самолеты для заправки. Посовещавшись с народом, решили укрыть машины в густой лесопосадке под соседней Максимовкой, до которой всего-то километра четыре ходу. Мужики пообещали танкистам-освободителям помочь скатать бочки с бензином, если парашюты пораскидает ночным ветром...
Наступил вечер. Уже смеркалось, когда в хату постучались трое румын и слёзно попросили бабушку взять их на постой. Как ни моргал ей деда, откажи, мол, но она пустила их. Зажгли каганец из гильзы малокалиберной пушечки, бабуля накормила картошечкой на постном маслице изнурённых голодными ночными переходами румын, напоила молоком и уложила спать на свежей ячневой соломе в углу у печи, там, где стоят рогачи (ухваты на длинных рукоятках). Карабины захватчики поставили тоже в углу вместе с рогачами.
Глубокой ночью снова загрюкали в дверь: "Открой, Петровна, пусть враги выходят, будем их решать...". Бабушка признала Хвэдира и Юхыма.
- Вы шо, сказылыся, чи шо? Воны ж додому йдуть!..- увещёвала их бабуся. Но силы были неравны и удары топора в дверь убедили бабушку и дедушку отдать дезертиров Юхыму и Хвэдиру.
Тут надо сказать, что наши родные полицаи Юхым и Хвэдир всё лето распускали слухи, что они тайные партизаны, а в полицаи пошли для маскировки. Видно, оправдывая партизанское звание, они скрутили трёх сонных румын, шутя отобрав карабины. Потом через несколько дней люди, по-конски брызжа слюной, рассказывали, что якобы партизаны отвели румуняк, верещащих как поросята, на шестое поле, за большую лесопосадку, и спихнули в яму скотомогильника. Вслед им стрельнули несколько раз из их же карабинов...
По полю, неотвратимо затихая, вроде долго ещё неслись стоны из шестиметровой ямищи...
Под утро действительно прогудели в высоте вызванные в данный квадрат наши самолеты, но, боясь демаскировать танки, груз скидали без осветительных ракет, да и бочки разбросало километров за шесть, почти под Антоновку. А когда танкисты, слив остатки горючего в один танк, стали объезжать кукурузные поля в поисках бочек, бензина в зарослях кукурузы не оказалось. Бочки тщательно попрятали ушлые да запасливые.
С рассветом над Максимовкой зароились "Юнкерсы", а через час уханье их бомб прекратилось. Затем затарахтели мотоциклы. Сумел ли кто из танкистов затаиться в кукурузе до ночи, никто не знал, но говорили, что танки отстреливались до последнего снаряда...
Тут же в хутор понаехало до черта жандармерии, и фрицы в момент дознались, что повешен полицай Васыль и брошены в скотомогильник румыны.
Расстреливая Юхыма и Хвэдира, рыжеволосый и лопоухий немецкий офицер поблагодарил их картинно за уничтожение союзников-дезертиров.
- Малчики! - старательно выговаривал он. - Я приказал вас расстреляйт за трусость и за ложь. Партизан это тот, кто партизан с первый день войны. А вы симулянты...
Спустя несколько дней некоторые бабы защеголяли в косынках из парашютного шелка. Дед Калистрат плевался им вслед, но не больно поплюешь против ветра. Сеньке запомнился на эту тему поздний разговор деда и бабули. Они часто беседовали, отходя ко сну.
- Слышь, мать? Горовые, Иван да Яков, больше всех укатили бочек. Знаешь, думаю, сгорят они в адском пламени на том свете. Попомни мои слова, всё искупить придётся, когда оно свою армию пришлет... Спаси, Господь, ратников невинных!..
Конечно, он сказал все это по-украински: колы воно свою армию прыгонэ...
- Ой, Господи, когда же эта напасть кончится. Люды з глузду зъйихалы, йий-богу!..
Сенька тяжело ворочался в уютном закутке за большой отопительной печью (по-украински "груба"), источавшей зимой драгоценное тепло почти до утра. Он никак не мог допустить, что его крёстный, дядя Яша Горовой, сделал что-то непотребное, как то следовало из тональности разговора стариков.
Неверующим считал себя дед, а всё же имя божье стал нередко на всякий случай поминать в дни войны, боялся за сыновей своих. Хоть и отплакали по Георгию, но надеялись, что выплыл он на берег Констанцы, хорошо плавал и был во всем не дурак, учитель ведь. А про Сашку малого и подумать плохое страшным казалось, забрали его в июле 41-го с неполными семнадцатью, даже девчёнки ещё не заимел Сашок.
Через несколько дней Калистрат Гордеевич поехал с внуком в поле за топливом. В степи простирались до горизонта бывшие колхозные угодья. Часть из них селяне с согласия фельдкомендатуры нарезали на большие, по 2-3 гектара, огороды, засеяли их в основном кукурузой и подсолнухом. Но много земли осталось невозделанной, а природа не растерялась и пустоши буйно заросли кураём, он же перекати-поле, осотом, буркуном и невиданной мощи полынью и чернобылем. Деда, хотя ещё стояли теплые деньки, начал уже наведываться в поля, заготавливая полынь на зиму. Хуторяне каждую зиму шастали по лесопосадкам, на стыке которых с полями всегда до войны обильно росли сорняки, заготавливая полынь, стебли которой достигали толщины детской руки. Ее рубили, по всякому ломали и тачками или вязанками увозили и уволакивали пахнущее степью и небом добро, чтобы зимой жарко топить печи.
Интересно ходить с дедом в топливные походы, слушать его рассказы про русско-японскую войну, про дядьёв Георгия и Сашку, несомненно, героев, несомненно, где-то поблизости бьющих фрицев. А как деда сворачивал самокрутку, артистически набирая из холщового кисета самосад собственного приготовления! Дед практически не курил. Дома ему запрещала бабушка, да и некогда было заниматься баловством. А в топливных походах за полынью дедуля разрешал себе расслабиться, чего никогда не делал в походах за кизяком.
А как приятно, горько пахли клёны, когда Сенька с дедом заходили в тень лесопитомника отдохнуть и остыть от неукротимого ещё солнца. Что за удовольствие пробежаться по шуршащим, сбитым осенними утренниками кленовым листьям, по ковру нежных акациевых, по огненно-жёлтому покрывалу осокоревых. Деревья в питомнике росли раздельно, вот там - только гледичия, вот там - исключительно орех, а вот там - молодые топольки.
- Смотри, Сенька, - шепелявил беззубо Калистрат Гордеевич, - смотри, какие довоенной посадки козачки!..
Растёрши в ладошке пахучий ореховый лист, всласть надышавшись тёрпким духом благородного дерева, Сенька пробежал по просеке между клёнами и тополями. На опушке лесопитомника, где раскинулось ещё одно дикое поле, отчеркнутое кукурузными зарослями слева у горизонта, он увидел знакомую картину бескрайнего полынного моря с проплешинами черной земли, с гордыми одинокими фигурами высоченных будяков и с непонятными белыми пятнами кое-где на черной земле и на стеблях темно-серой полыни. Сенька подбежал и понял, что это белые бумажки, как кусочки газет. Схватив один такой листок, он понес его деду.
Боязливо осмотревшись, Калистрат Гордеевич далеко отнес от глаз руку с листовкой, ибо не захватил очки, и стал трудно читать сводку Совинформбюро, надежно спрятав её затем в карман поношенного фрицевского кителя с выпоротыми погонами и лычками, чтобы почитать дома бабушке.
- Никому не говори про эту бумажку! - почему-то шопотом внушал Сеньке дед, когда вдруг позади них послышался легкий шум, на который они испуганно оглянулись. Из зарослей волчьей ягоды, чьи кусты вольно разрослись за плантацией кленочков, вышел измождённый голодом наш танкист. Правой рукой он тяжело махнул топливо-заготовительной бригаде, приглашая подойти.
- Ну вот, батя, - глухо проговорил красноармеец по-кацапски, - кажись, я один уцелел. Увидел, как вы листовкой нашей интересовались, и подумал, что не сволочи.
Оказалось, ему удалось избежать плена, когда жандармы прочёсывали лесопосадку под Максимовкой, поскольку в момент немецкой атаки он сидел в зарослях, извините, по большой нужде, и вот уже с неделю хоронится в питомнике, ожидая подхода фронта. Воду берет из старого колодца около заброшенных теплиц, а вот поесть ничего нет, две случайно завалявшихся в нагрудном кармане галеты тянул три дня.
Короче, в тот день дед и внук ещё раз съездили за топливом. Краюха кукурузного пирога и глэчик кысляка поддержали ослабевшего танкиста. Молодой, с белёсыми бровями, Александр Матрёнин обещал Калистрату Гордеевичу, что самое большое через неделю фронт будет под Запорожьем. Ну, обещание обещанием, а жить надо. Деда хотел было устроить Матрёнина до прихода наших на горище, иначе - на чердаке. Но танкист не рискнул, и дед с внуком теперь каждый день заготовляли сушняк в районе лесопитомника...
На следующий день с утра по хутору поползли нехорошие слухи и с стороны Антоновки доносились какие-то крики. Оказалось, что приехала команда полицаев из района и они идут с того края хутора, выгоняя коров, которых собираются гнать на Днепропетровск на прокорм немецкой армии.
Заголосили бабы, заматюкались мужики, закашляли деды. Сенькины старики придумали хитрый ход. Сеньке поставили задачу отогнать Астру за колхозный сад, где кто-то развел гектара два бахчи, и там пасти её до вечера, пока не пройдет облава.
Он взял хворостину и погнал коровку туда, где прошлой зимой попался в заячий капкан. Пригнав корову на баштан, стал исследовать местность. Сначала просто пасся в тёрне, которым густо заросла балочка, отделявшая сад от бахчевого поля. Спокойно паслась и Астра, поскольку в плетиве арбузных зарослей росло много мышия и вьюнка-берёзки. Семёну в спешке старики забыли сунуть чего-нибудь поесть, но вначале, так как успел позавтракать, есть не хотелось.
Через час-второй он уже подумывал, чем подкрепиться. Бродя по полю, стал присматриваться к Астре и увидел, что она, кроме травы, порой смачно хрумает маленькие кавунчики. Оказывается, под листьями осталось немало небольших, с кулак, кавунчиков, которые не собрали или по малости, или из-за незрелости. Теперь они все созрели, и Сенька стал обжираться ими, находя их все больше. Оботрешь о штанину, трахнешь об коленку и зарываешься в сладчайшую карминную мякоть по уши...
Потом он ещё покрутился с Астрой какой-то час, а затем терпение иссякло и он счёл свою задачу выполненной. Когда пригнал кормилицу ко двору, как раз к дедовой хате подошло и стадо, которое собрали на другой улице полицаи...
Надо было видеть слезы в глазах бедной Сенькиной бабули и редкую злость деда... Так и осталось непонятным, почему облава шла так долго, несколько часов. Видно, каждая бабка спасала свою коровку как могла. Где-то полицаям налили самогону и процесс естественным образом затормозился, где-то гонялись за вырвавшейся тёлкой по огороду...
Так или иначе, но скот угнали на Днепропетровск. Горю Сенькиных стариков не было предела. Не было предела и его стыду из-за предательской поспешности. Но есть Бог на небе! Через неделю несколько коров сами пришли домой. В их числе и бабушкина Астра. Оказалось, что стадо коров, собранное со всего района, наши самолеты разбомбили где-то за Ново-Гуполовкой, ближе к Синельниково, километрах в тридцати-сорока. Часть коров убило, часть ранило, остальные разбежались. Умные нашли дорогу домой...
Хотя фронт дрогнул и немцы покатились на запад, в хуторе на несколько дней наступила зловещая тишина. Но однажды в жаркий день к дедовой хате подкатил немецкий бронетранспортер... На броню вылез белобрысый молодой потный немец в пилотке и спросил Сеньку, игравшего в придорожной траве, как проехать на Максимовку.
- Малчик, Максимовка куда ехать?
Малчик испугался и побежал звать бабулю.
Хозяйка вышла, затолкав внука за спину, и объяснила фрицу, как проехать мимо ставка.
- Та отак прямо, а дали черэз грэблю и - якраз до Максимовкы дойидэтэ...
Потом она предложила измождённому оккупанту попить молочка.
- Чи нэ хочете молочка попыты?..
Предложение было понято и с благодарностью принято. Бабушка сходила в погреб и принесла глэчик прохладного молока. На броню повылазило ещё человека четыре растрёпанных потных мужиков, быстро осушивших глэчик. Усталые завоеватели заулыбались и разданкешонились. Бабуля, тесня Сеньку и прижимая к груди порожний глэчик, медленно отступала во двор. Двое из них слезли с боевой машины и, отвернувшись и посмеиваясь, пристроились под кустами жёлтой акации, росшей вдоль межи со стороны улицы, основательно полив кусты мощными жёлтыми струями.
Возвращаясь к машине, один из фрицев вдруг полез за пазуху и повернулся к бабе Фросе и Сеньке, что-то лопоча и улыбаясь.
Бабуле стало почему-то страшно, и она попробовала загнать Сеньку к себе за спину. Но тот ничего не понял и вывернулся, Немец вынул из-за пазухи не пистолет и не гранату, а бумажник, из которого достал карточку не по-нашему подстриженной молодой женщины с девочкой лет пяти и мальчиком лет десяти.
- Майнэ фрау... Унзэрэ киндэр!.. - показал фотку плохо выбритый усталый мужик и погладил Сеньку по голове. Спрятал карточку, вымученно улыбнулся и медленно вернулся к боевой машине. Привычно забрался на броню и нырнул в люк. Взревел двигатель.
Потом они дали газу, подняв на сельской улице немыслимую пылищу, и укатили в страшном грохоте на своей раскалённой от полуденного зноя чертопхайке, надолго распугав кур.
Войдя в хату, бабуля с Сенькой наперебой стали рассказывать деду Калистрату, лежавшему, как всегда в жаркий полдень после хоть какого обеда, на кровати в светёлке, про то, как проскочил на Максимовку заблудившийся фрицевский бронетранспортёр.
- Деда, а мы их ещё и молоком напоили. Они целый глэчик выпили...
- А я думав, шо то мени прыснылося, колы воно загуркотило...
Деда встал и начал ругать бабулю, что его не позвала и что молоком непрошеных гостей напоила.
- Так таки ж хлопци, як и наши, - оправдывалась бабушка.
Но деда, оказалось, не то испугало, что молоком поделились, а не видел ли кто, как угощали залётных. Как бы не пошло по хутору, а там и до наших, когда придут. За такое воно по головке не погладит...
Матрёнин ошибся всего на один день.
В субботу передовые части Советской Армии прошли через хутор и близлежащие села, остановившись километрах в сорока от Запорожья, чтобы сосредоточиться и подумать перед штурмом города и форсированием Днепра.
Александр Матрёнин нашел свой танковый полк, который как раз расположился на окраине хутора, побрился, получил новый комбинезон и танкистский шлем, влился в новый экипаж, в котором недавно тяжело ранило наводчика, отъелся у старшины и через пару дней подрулил на "виллисе" к усадьбе Гордея Калистратовича.
- Я теперь, батя, - сказал он деду при изумленных соседях, - до Берлина дойду.
Его новый танк с бесстрастным четырёхзначным номером на борту стоял в ряду боевых машин, лишь накануне прибывших с Урала и замаскированных в том самом лесопитомнике, где Александр объявился деду и Сеньке.
- На вот, Сеня, на добрую память, - сказал Матрёнин, выдергивая из петель комбинезона узкий кожаный ремень.
А был танкист не из поджарых, грузный, объемистый дядька.
- Когда этот ремешок не станет на тебе сходиться, считай, что ты готовым мужиком стал.
Поясочек едва не три раза обхватил тощенькое тельце Сеньки...
Через две недели Запорожье пало под дружным рывком Юго-Западного фронта.
В приказе ? 33 от 14 октября 1943 года Верховного Главнокомандующего эти события подытожены кратко:
"Войска Юго-Западного фронта, продолжая успешно наступательные действия, сломили ожесточенное сопротивление противника и сегодня, 14 октября, штурмом овладели крупным областным и промышленным центром Украины городом Запорожье - важнейшим транспортным узлом железнодорожных и водных путей и одним из решающих опорных пунктов немцев в нижнем течении Днепра.
В боях за освобождение города Запорожье... Особенно отличились:
...9-я гвардейская танковая бригада подполковника Мурашко, 20-й гвардейский танковый полк подполковника Доброзая... 1544-й самоходно-артиллерийский полк подполковника Панкова...
В ознаменование одержанной победы соединениям и частям, отличившимся в боях за освобождение города Запорожье, присвоить наименование Запорожских".
...Сеньке тоже пришлось побегать с сумками. Правда, он пока временно поставил вещи у Аллочки Левитиной. Хорошо помотавшись, Семён снял за сто рублей в месяц угол на Арбате по ул. Композиторской, 16, у старушенции Коробковой Марии Ивановны (возможно, Степановны или Селивановны, царствие ей Небесное!). Тогда ей было под восемьдесят. Угол, это значит диван в единственной комнатке хозяйки в допотопном деревянном доме, превращённом стараниями советской власти в коммуналку. Сущий тараканник. Кровать хозяйки стояла в противоположном по диагонали углу за псевдокитайским складным экраном. Посреди комнаты - стол на все случаи жизни.
Закономерно, что через неделю Сенька пригласил Нинулю в гости на новоселье. Попили чаю, потрепали языком, потом он провел её до троллейбуса. Впервые по-настоящему крепко поцеловались. Потом она пришла ещё раз, и старуха Коробкова Мария Ивановна внимательно посмотрела на Семёна, когда он вернулся, проведя Нину до троллейбуса. На третий раз, с разрешения диалектически мыслящей старой большевички, Нина осталась с Семёном до утра. Ханжи, не всплёскивайте негодующе руками. Ничего такого, о чём вы подумали, не было.
Дело в том, что вот уже второй год у Семёна страшные сердечные боли. Мальчик не раз проверялся у кардиолога, но все только разводят руками. То ли юношеская стенокардия, то ли порок, то ли истощение ЦНС (центральной нервной системы - прим. для недоучек). После изгнания из общаги состояние настолько ухудшилось, что уже не мог заснуть по ночам. Если закрывал глаза, у него как бы выключалось сознание, он куда-то проваливался. Казалось, что если немедленно не открыть глаза и не сесть в постели, то он тотчас помрёт.
Так вот, когда они с Ниной нацеловались всласть (тайно, чтобы не слышала спящая бабуля), а время зашкалило за два часа ночи, Нина пожалела Сеньку и прибегла, как они потом, смеясь, это назвали, к маммотерапии. Она сняла блузку и лифчик и предоставила умирающему целовать ее груди. И он с восторгом занимался этим до утра, отложив умирание на потом, затем Нина, почти засыпая, убежала на Ленгоры, а Сенька окунулся в славный крепкий сон, спеленавший его почти до вечера. Проснувшись, он увидел улыбающуюся Марию Ивановну. Она подкрепила молодца свежим, ещё тёплым ситничком с маргарином и крепким, ароматным чаем. Вскоре пришла веселая Нина и начала рассказывать ему сегодняшние эмгэушные сплетни. Ночью же - опять восхитительная маммотерапия. Так продолжалось недели две, и, надо же, состояние больного весьма улучшилось. Он сдал весеннюю сессию и собрался съездить домой. Нина тоже решила побывать в Казани, как-то преподнести тетке тяжелые известия о своем исключении из МГУ.
Когда Семён уже взял билет, то вспомнил, что надо наведаться к Алке Левитиной и забрать кое-какие вещи. За день созвонились. Ради его она не пошла на лекции, которые не очень и праздновала. Едучи в троллейбусе, Семён вспоминал свои отношения с Алёной.
В своей сомнительной славе Алка сама же и была виновата, так как разрешала себе беспечные увлечения. К тому же она зачем-то, приходя со свиданий, показывала подругам по комнате захватанные грязными руками претендентов блузки. Но Сербе она поверяла душу и не разрешала ему, в связи с деликатностью его должности духовника, нахальничать. Правда, как-то она заболела, не ходила несколько дней на лекции, так и Семен тоже не ходил, просидев едва не сотню часов у её постели.
Сенька застал её в общаге одну. Было часов одиннадцать дня. Быстро упаковав сумку, собрался было уходить. Алла каким-то женским чутьем уловила в нём незнакомые перемены. В ней, как он понял, взыграло женское чувство собственности.
Алёна бесцеремонно, как будто бы он девчонка, выскочила из постели в одной ночнушке и стала прыгать по комнате, радуясь жизни, как молодой воробышек, не замечающий проворного кота.
Алёна поняла, что Семён уже как-то определился, и она уже не безраздельная сестра в его душе. И она решилась на радикальное, как считала, средство. Потупив свои глазищи, тихо и томно сказала, что не раз подумывала дать ему то, что так нужно всем мужчинам. Но, как говорится, мама не велит. Но что её чувства к Сеньке ой как непросты. Что она сумеет доказать ему, что он ей небезразличен. Честно сказать, Сенька не был готов к такому повороту разговора. Алка же продолжала развивать атаку, утверждая, что она большая дрянь, но это секрет. Что она не может сожительствовать со ним, но полна почти сестnbsp;
&ринской ответственности за него.
Вдруг она приблизилась к Семёну, обняла и крепко поцеловала в губы. Он из уважения к их прошлым отношениям стоял, как истукан, слушал и ждал чего-то необычного. И оно совершилось, в ту далекую ханжескую эпоху невообразимое и немыслимое. Алка выдернула из пояса Сенькиных брюк ремень и резко распахнула халатик, под которым было только алебастровое, никогда не загоравшее тело северянки.
- Бей меня, Сенька, пори! Я же такая дрянь, если бы ты знал... Ну же, лупи, не жалей! Это только для тебя! Пожалуйста! Бей же! Милый!..
Сенька облапил её и понес на кровать, но она вырвалась, трахнула его по бесстыжей роже и нырнула под одеяло. Затем получилась прямо ерунда какая-то. Она гибко выпрыгнула из кровати, на лету сбросив ночнушку.
- Ну, я же прошу тебя! Что же ты? Бей! - произнесла она глухо. - Но я, пойми, не могу с тобой!..
Сербу опалило жаром девичьего тела, стыдом, властным толчком инстинкта. Однако заглянув в её сумасшедшие зеленоватые, почти карие, "чайного цвета" глаза, он медленно подошел к ней и с размаху ударил по щеке ладонью. Она отклонилась, но устояла. Он бил ещё и ещё, злобно и подло.
Семён так и не понял, под влиянием какой дьявольской силы взял у неё ремень и первый раз несильно хлопнул по нежной белой попе. И продолжал бить. Бить женщину! Девчёнку! Может быть потому, что она начала фантастически извиваться и стонать.
- Бей же, пожалуйста. Сильнее! Сладкий мой, не жалей меня, подлую, лупи сучку магаданскую!..
Внезапно Сенька осознал, что уже крепко исхлестал её. На спине, ягодицах и на бёдрах алели десятки следов. Но вот он как бы очнулся от гипноза и вдел ремень в брюки. Алла повернулась ко нему и поцеловала сердечным благодарным поцелуем. Потупив глаза, Семён засобирался. Возможно, позорно покраснел, потому что лицо горело от стыда. К какой тайне он прикоснулся? Как поднял руку на женщину? Как мог так низко пасть, он, всегда воспринимавший женщину, как божественное явление?..
- Я завтра уезжаю на неделю в Ленинград. Придёшь меня провести? - Она уже наглухо застегнула халат и поправляла волосы. Застегивай, не застегивай, - он видел ее, искромсанную, сквозь халат каким-то рентгеновским зрением.
Он кивнул. Как было не придти?
Затем убежал, едва не плача. Алёна не сказала никому ни слова о случившемся. Потом, после каникул, у них восстановится прежняя неразливанная дружба.
На следующий день они встретились на Ленинградском вокзале, прошли к поезду. Зашли в вагон. Она ехала всего только с небольшим баульчиком.
- Не сомневайся, меня там ждут. Мама всё организовала, так что лето будет трудное, но результативное... Если бы ты только знал, какая бывает страшная жизнь... Не спрашивай меня ни о чём, всё равно не расскажу. А быть может, и расскажу, но не сразу... Когда-нибудь потом. Прости!.. Но вернусь я уже замужней дамой...
Пока молодёжь разговаривала, объявили отправление. Под влиянием сложных чувств Сенька решил, что проведёт Алёну до первой остановки в Клину. Звякнула сцепка вагонов, и экспресс погнал в сторону Питера. Часа через два, когда ребята выкурили в тамбуре почти пачку "Казбека", показался Клин. Проводница вышла в тамбур, открыла дверь, высунулась в неё, готовясь подержать на виду, для сведения помощника машиниста паровоза жёлтый флажок, как знак порядка в вагоне, и Семён спросил её, сколько простоим в Клину.
- Нисколько, первая остановка через полтора часа в Калинине, - ответила пожилая тетка, чем очень его впечатлила.
Поезд замедлил ход, и надо было принимать мужское решение. Сенька крепко поцеловал Аллу и оттеснил проводницу от проёма двери.
- Ты чё? Ненормальный? Меня же премии лишат, придурок! - попыталась ухватить его за рукав тётка, но Сенька уже спустился на последнюю ступеньку с левой по ходу поезда стороны. Границы станции уже заканчивались, приближался выходной семафор. Ну же! Он прыгнул, пытаясь побежать вслед вагону, чтобы устоять на ногах. Однако метров через надцать всё-таки его швырнуло грудью в гравий.
Спасибо, никаких столбиков или камней на пути падения не оказалось. Его несколько раз перевернуло и бросило фэйсом в отсыпку пути. С трудом встав, джентльмен побрёл к вокзалу, нашёл кран с водой, умыл окровавленное лицо. Слава Богу, никаких переломов или других серьезных повреждений не оказалось. Сенька зашёл в вокзал, чтобы изучить расписание пригородных поездов на Москву...
Через пару дней он сам уезжал в Запорожье. Семёна провожала Нина. Царапины на лице скрыть было невозможно, и он ей всё рассказал про Аллу. Нина улыбнулась и сказала, что таких оригинальных девчёнок в высотке тоже встречала. Алкины странности неопасны, хотя действительно очень редки.
- Несчастная она баба! - подвела итог Нинуля. - Но ты вёл себя безупречно, и я горжусь тобой!
Лето в Запорожье получилось нескладное. Видя Сенькины мучения с сердцем, мама уговорила его провести лечение у гомеопата. Он тогда считал гомеопатов шарлатанами. Но, чтобы не расстраивать маму, пошел с ней на приём к какому-то местному гомеопатическому светилу. Тому было под девяносто. Он не раздевал Сеньку, не прослушивал. Просто поговорил с больным пару минут и начал выписывать рецепты. Выписывал мучительно долго. Сказал, что все прописи надо пить строго по часам, как указано. Станет легче уже через десять дней, но надо набраться терпения и пить лекарства не менее месяца.
Действительно, через пару недель пришла посылочка из Харькова, там тогда располагалась ближайшая от Запорожья гомеопатическая аптека. И в самом деле, Семёну стало легче уже через десять дней. Но он выпил за месяц почти все лекарства и начал, как молодой, бегать, прыгать, наслаждаться жизнью...
Валю Серёгину Сенька больше не пытался увидеть, рана вроде бы зарубцевалась. Ну и получилось, что в Запорожье, в общем, делать нечего.
Правда, в июле случилась маленькая, но приятность.
Осуществляя исторический визит в Советский Союз, к нам прибыла венценосная пара из Ирана - шах Реза Пехлеви и шахиня Сорейя. И, чёрт их дёрнул, случайно или преднамеренно, однако в программу визита попало посещёние Запорожья.
nbsp;
&
&
&
& В тот день стояла чудная июльская жара. Ни облачка на небе. Голубое, оно простёрло своё марево над разомлевшим городом. Как будто сговорившись меж собою, все облака ушли за горизонт, и город приготовился быть величественной сценой исторического события.
Семён вышел из дому за хлебом в ближайший "Гастроном" на проспекте, как раз напротив Сквера Пионеров. Купив батон, Сенька засунул его в авоську, перешел проспект, вернулся в сквер и беспечно побрёл главной аллеей в сторону драмтеатра. Подойдя поближе, Сенька упёрся на ступеньках, ведших к гостинице "Театральной", в плотную толпу тихо галдящих граждан, устремивших взгляды к парадному гостиницы. Порасспрашивав народ, Сенька узнал, что в Запорожье гостит, в рамках визита в СССР, шах Ирана Реза Пехлеви с супругой и вот-вот они выйдут из отеля в город. Эх, Ёни нет, обменялись бы мнениями!
Два часа дня. Толпа затаила дыхание. К парадному подъезду "Театральной" подвалили две невиданные легковые машины с открытым верхом, и вот уже из широко распахнутых дверей вышли гости в сопровождении толпы сопровождения.
Его Величество Шах был в довольно скромном европейском костюме с ярким галстуком, а шахиня Сорейя... - ну нет подходящих слов в русском языке. Толпа зевак единогласно охнула: "Смотрите!.." Живая богиня красоты в почти белом кремовом платье с превосходным колье на смелом декольте.
Гости уселись в первую машину и кортеж тронулся, повернув налево к драмтеатру, и через миг прекрасное видение в июльской духоте сначала превратилось в сказочный мираж, но тотчас исчезло, оставив зрителей ошарашенно глядеть друг на друга.
- Вот это баба!.. - восхищённо вырвалось у тщедушного мужичка, оказавшегося рядом с Сенькой, и ещё мужичок зачем-то азартно чесал себе переносицу. Честно сказать, таких красивых женщин Сенька сроду не видал. Но подходя уже к дому (бывшая аптека Рихтера), где у них с мамой уже восемь лет "своя" коммунальная 14-метровка, он признал, что и Валюша, и Нина, если б их одеть в такие платья да обвешать дорогущими кольями, смотрелись бы не хуже шахини.
Утром, купив на Анголенка у кинотеатра "Комсомолец" свежий номер "Индустриального Запорожья", Сенька вычитал, что дорогих визитёров повезли сначала смотреть ДнепроГЭС и "Запорожсталь", а затем показали передовую свиноферму и кукурузные поля... Однако гости, в отличие от недавно приезжавших голландцев, к свиноферме большого интереса не проявили и даже не записали схему беконного откорма поголовья кукурузой...
Кроме лежания на днепровских пляжах, Сенька пристрастился читать Горького. Он по приезде купил в книжном, что за кинотеатром, почти полное собрание его сочинений (29 томов из 30, Москва, "Художественная литература", 1949-1955 г.г., ледериновый переплет, обычный формат, с суперобложкой) и ежедневно проглатывал минимум том. И понял, что Горький это не только "Мать", "Дело Артамоновых", "Мои университеты" и "Буревестник", а как раз то, что не проходили в школе - "Жизнь Клима Самгина" и восхитительные повести "Лето", "Исповедь" и "Жизнь ненужного человека"...
Лето неслось как моторная лодка по Днепру. Сенька дочитал Горького, обгорел и немного поправил здоровье, и к концу июля его потянуло в шумную растленную Москву. Не раз вспоминая Нину и все свои приключения последнего времени, Сенька однажды осознал, что его уже неотвратимо тянет к Нинуле... К чёрту Запорожье! Надо немедленно ехать! Вперёд!..
И уже 1-го августа радость его сердца с разгону повесилась ему на шею на Курском вокзале, улыбаясь и радостно щебеча новости.
Через неделю, в среду 8-го, к ним заехал на полдня Ёня Пинкер, он возвращался в часть из трёхдневного отпуска через Москву, так что представился чудный случай повидаться. Подумать только, первый гость у горемычной парочки - Сеньки и Нины! Посидели в любимом "Сраме" на Горького...
Ну куда ещё пойти с другом в Москве, когда на все дела полдня и одна ночь, не в мавзолей же? Нина предложила съездить на Воробьёвы Горы. Она была в этих делах принципиальна - употребляла только старинные названия улиц и мест. "Ленгоры" от неё было не услышать. Ну, сели на троллик у Киевского вокзала, повертели головами с четверть часа, любуясь Москвой, и вот уже величественная сталинская высотка - МГУ!
Как и заведено тысячами предыдущих экскурсантов, выгрузились у Смотровой площадки, откуда открылся изумительный вид на Москву и Москву-реку. Циклопический лыжный трамплин и суета внизу га правом берегу Москвы-реки, где вовсю кипит строительство станции метро "Ленинские горы" с будущим метромостом через реку.
И главное, на что выкатили глаза многочисленные гуляющие на Смотровой и Сенька с компанией, - недавно открытый стадион имени Ленина. Ёня повернулся к Нине и спросил:
- А вы, ребята, уже побывали на новом стадионе?
- Ну что ты, - улыбнулась Нина, - когда бы мы успели, ведь его открыли всего неделю назад, а с прошлого воскресенья на нём проходит Первая Спартакиада народов СССР. А мы уже не в том возрасте, чтобы рекорды ставить...
...Как не восхититься, если видишь новенький красавец-стадион, самый крупный в Союзе и один из самых крупных в мире.
Но стадион стадионом, а старинная церквушка слева от чудного столичного пейзажа, тоже радовала взор.
Обернулись, переведя взгляды на величественную махину университета. Сеня дисциплинированно встал в очередь у сатураторной тележки, и вскоре ребята жадно хлопнули по паре стаканов жгучей газировки. Полегчало.
А что если показать Ёне высотку изнутри? Всего и делов - позвонить Людке Ксениной и подождать несколько минут, пока она пройдётся по комнатам, наберёт нужных пропусков и спустится в холл главного входа.
Пока продолжили неспешный трёп, подгребла и радостная, как матрёшка на Арбате, Людмила.
- Вот, выбирайте, какие подойдут, - запыхавшимся голосом промямлила Людка, протягивая с десяток пропусков. Сенька и Нина выбрали корочки с фотками славянской внешности. Ёне решили пропуск не подбирать, а попробовать провести его, как представителя шефской воинской части.
- А это, теть Зина, - сказала Людка знакомой вахтёрше, - шеф, представитель славной Кантемировской имени Дзержинского дивизии. Слыхали?..
- Ну как не слыхать, - ухмыльнулась охранительница строгости и порядка, - шефы ведь круглосуточно косяками прут, дай бог им здоровья, воителям нашим!..
На сержантский антураж Ёни тётка не среагировала, безразлично скользнув взглядом по новой гимнастёрке и замечательным значкам. Благополучно миновав стражу, первым делом попёрлись в столовую, потому что сильно проголодались, шляясь по столице.
Хотя лето вроде ещё не совсем обессилело, но погода к вечеру испортилась и получилась не совсем гостеприимная - пасмурно и прохладно, с настойчивым северным ветром. ещё не так мерзопакостно, как будет в октябре, но тем не менее солнце в любой момент могут закрыть облака и окатит ливнем или попугает градом.
Так вот, погуляв по бесконечным этажам и переходам высотки, трио вышло на свежий воздух, и ребята устало пошли к троллейбусной остановке, чтобы продолжить прогулку по Москве.
Неожиданно их окликнул знакомый голос. Оказалось, что Олежка Горбуновский тоже болтался по высотке, не зная куда себя пристроить. Привет! Привет! Познакомили его с Ёней. Подошедший троллик штурмовали уже вчетвером. Так и пошло. Проезжали пяток остановок, выходили, немного продвигались пешком и снова садились в троллейбус или трамвай. Смердючих автобусов избегали.
В четвёртом часу Нина попрощалась с ребятами и уехала в свою "Чайку" отбывать вечернюю смену, где продолжала работать кассиром.
Каким-то образом оказались в забегаловке около кинотеатра "Великан", что напротив входа в Парк Горького. Взяли по порции пельменей и бутылку "Московской" за грабительскую буфетную цену в 4-20 (в магазине - 2-87). Только налили понемногу, как вдруг где-то поблизости раздался ехидный голосок. Боже мой, да это же Решоткин:
- Какой, однако, эгоизм, господа!
Оглянулись и увидели, что старик Валька сидит и скучает в одиночестве через два столика от них. Перед ним стоит початая бутылка коньяка и мясное блюдо типа азу по-татарски или беф-строганова. Естественно, что мужики тут же объединили свои усилия. После того, как они оприходовали ещё и бутылку тошнотворной апельсиновой настойки, их потянуло на свежий воздух. Лишь Ёня был трезв как стёклышко, потому что попасть на глаза патрулю в Москве врагу не пожелаешь. Да, в принципе, он и по жизни практически в рот не брал. Что есть хорошо...
Разумеется, не сговариваясь, попёрлись в родной парк. Вошли через левый боковой вход и поплелись, разминая молодые члены, вдоль знаменитых прудов. В пруды уже какой-то руководящий дурак велел регулярно напускать воды, чтобы трудовой народ брал, значит, лодочки и катался туда-сюда в свое удовольствие. Лодки, правда, уже убрали на плановый ремонт да и пасмурная ветреная погода сегодня не располагала пока к катанью, так что отдыхающие просто прохаживались у кромки воды, ведя глубокомысленные беседы, на редких скамейках сидели, тесно обнявшись, влюблённые парочки.
Друзья представляли собой трёхголового, скверно пахнущего тяни-толкая, который без всякой светлой цели брёл вдоль прудов под товарищеским присмотром подтянутого загорелого сержанта. Однако, в конце концов, удалось повернуть обратно. Вот и последний перед выходом пруд, но у Решоткина мелькнула идея.
- Господа офицеры! Я предлагаю заработать на погоны. Кто сходит до середины пруда и непременно обратно, тому достанется завтра на опохмел две бутылки. Кто, простите, забздит, сам ставит товарищам отступное... Могу не настаивать только в отношении Сенькиного товарища, служба дело святое, да к тому же ещё проездом...
Сенька с Олежкой не успели продумать условия пари, как Валька тут же, не оглядываясь, вошёл в воду и пошёл, и пошёл, гоня смолисто-чёрную грязную волну.
В этих прудах в принципе утонуть нельзя, везде по грудь, разве что в отдельных местах ямы. Дойдя до середины пруда, Решоткин обернулся, улыбнулся и под ахи остолбеневших прохожих присел два раза, окунувшись с головой. Потом он осознанно пошел к берегу, где уже затормозилось десятка два зевак. С его головы стекала ужасная грязь, поскольку свеженапущенная в пруды вода подняла все накопления со дна и ещё не отстоялась, как следует. Он кое-как снял китель, отработанно сбросил сапоги и освободился от галифе, майки и носков, оставаясь исключительно в черных трусах. Начал выкручивать китель.
Семён не мог поступить иначе. Вода была не то, чтобы холодная, а какая-то обжигающая. Он медленно шёл, ощупывая дно и моля судьбу, чтобы не попалась какая-нибудь ямища, что с его способностями к плаванию было бы равносильно самоубийству.
Дойдя, наконец, до середины, он также присел два раза и по возможности быстро побрёл на берег. Там уже сгрудилось с полсотни болельщиков.
Сенька снял и бросил в траву пиджачок, рубашку, туфли и штаны, ободряюще кривой обезьяньей улыбкой пьяного гражданина ухмыльнулся ошарашенно качавшему головой Ёне, и последовал примеру бравого офицера Вальки, отжимая воду и отбрасывая с вещёй натуральную тину...
- Во-о, дают! - простудно пробасил с плохо скрываемой завистью какой-то скверно выбритый гегемон. Семён с Валентином стали помогать друг другу выкручивать барахло и растирать спины.
Олежка Горбуновский был в очень неплохом шерстяном костюме, недавно купленном ему папой-генералом. Он попросил поэтому разрешить ему снять и тем спасти хотя бы пиджак. Коллеги пошли навстречу и разрешили ему облегченный вариант, но, естественно, хотя бы за половинный штраф, то есть за бутылку.
Когда Горбуновский, отплевываясь, выходил из пруда, какая-то сердобольная старушка сказала им тихонько:
- Ребятки, а ведь за милицией-то уже послали!..
Ёня не знал, что и предпринять. Надо срочно уходить, потому что назревала крупная неприятность. Попытался воззвать к остаткам совести будущих законников:
- Сень, ты возьми себя в руки и давай народ отсюда уводить, а то ведь недолго и в милицию попасть!..
Нарваться на привод в родное парковое 17-е отделение, где их группа дежурила по линии "Бригадмила", хохмачам очень не хотелось. Поэтому они, скомкав нелегкую процедуру одевания, кое-как натянули мокрые тряпки и неожиданно бодро пошли к выходу. На их счастье, тут же подвалил родной 26-й трамвай, на последней площадке которого правоведы и направились в Черёмушки.
С них текла неотжатая грязь. Волосы торчали гнусными космами. Народ стоял плотно, безрезультатно пытаясь отстраниться от мокрых красавцев. Под ними натекли лужицы грязной воды. Внезапно с передней площадки, унюхав беспорядок, к чудакам стал проталкиваться мильтон. Но герои это дело вовремя усекли и, не сговариваясь, стали косить под иностранцев, которых уже тогда в Москве было до черта.
Ребята стали живо обмениваться разговором, состоящим из идиотского набора английских, немецких, латинских и прочих хаотично выплывавших в их воспаленных мозгах замысловатых слов, при этом нервно смеясь.
Сержант милиции уже почти протолкнулся к ним, когда из гущи трамвайного народа последовала союзническая помощь:
- Иностранцы-поганцы, а набрались-то как!.. - нараспев громко возгласила рядом стоявшая бабулька.
Мильтон услышал глас народа. Возможно, он и не знал, что этот самый глас ещё и vox Dei, но мнение тружеников учитывать в своей благородной работе был приучен. К тому же при молодых алкашах стоял подтянутый, скромный, абсолютно трезвый сержант, который, если что, остепенит хулиганов. Поэтому успокоенный мильтон развернулся на 180 и захилял, откуда пришел...
От трамвая до общаги парни бежали легко и резво, как боги, или, по крайней мере, как древнегреческие олимпийцы... И даже никто не заболел.
Скопом, с разгону прорвались через вахту, а сидевшая на входе бабулька даже подняться с табуретки не успела. Она было дёрнулась в служебном порыве, но уронила вязанье и пока поднимала всё это хозяйство, молодая орда беспрепятственно пронеслась мимо, матерясь и гогоча.
Утром вставали тяжело. Один Ёня давно был на ногах, побрился, вскипятил чайник, прибрал на столе, помыл посуду, превратил остатки вчерашнего загульного пиршества в подобие бутербродов. Сенька продрал глаза и тут же их закрыл от стыда. Ну куда он втравил друга? Зачем допустил такой позор?..
Через полчаса, ёжась от утренней прохлады, друзья уже ходко шли к трамвайной остановке. У метро "Парк культуры" встретились с Ниной.
Втроём погуляли по Москве, пообедали в кафешке напротив Центрального телеграфа, провели Ёню на поезд. Выбравшись из душного метро, увидели, что на улице довольно сильный дождь и площадь Белорусского вокзала блестит холодным отсветом уныния... Заняв в зале ожидания дубовую эмпээсовскую скамью, торопливо договорились по возможности писать и держать друг друга в курсе...Истекло время, объявили посадку и, обняв друзей, Ёня поднялся в вагон...
- Ну как тебе мой друг? - спросил Сенька Нину, увлекая её в настоянную на поте и человеческих запахах духоту метро.
- Хороший мальчик, неизбалованный...
- Не то что я?
- Ну ты, это отдельная песня... Ты - мой муж. Ты лучше всех. Но ты пока что не видел трудностей и поэтому твое возмужание ещё впереди. А у Ёни - армия. Это, мне кажется, как наждак, сдирает с мужчины всё лишнее и недостойное... Хотя лучше туда не попадать, говорят знающие люди...
Вечером Горбуновский, естественно, поставил бутылку, но это что, так, символическая цена проигрыша. Коллеги благородно добавили ещё по одной...
И с неделю хохмачи гордились своим вызовом застойным московским нравам, как вдруг им рассказали, что видели, как на днях какой-то хмырь, бренча десятком орденов и медалей, залез на оттяжку Крымского моста и с добрый час собирался спрыгнуть, но потом милиции всё же удалось уговорить его не делать глупостей, за которые орденов не дают. Возможно, его привлекут за хулиганство...
Первого сентября Сенька с энтузиазмом взялся за учебу. Побежали плотно набитые лекциями и сидениями в библиотеке дни. Даже не каждый день удавалось повидаться с Ниночкой. Марь Степанна любезно разрешила Сеньке ещё пожить в тёплом углу...
Но скоро безмятежной учёбе и относительно спокойному течению жизни вдруг пришёл конец. 10-го октября пришли на лекции и узнали, что юридический факультет резко сокращают. Партия решила отречься от сталинских репрессий и в числе других покаянных действий наметила уменьшить карательные органы. Конечно, юрфак, на котором обучалось, с заочниками, десять тысяч человек, невероятно превосходил другие крупные факультеты, например, Нинкин мехмат, где обучалось на пяти курсах всего 400 человек.
Семёна по разнарядке перевели в Московский финансовый институт на учетно-экономический факультет без потери учебного года, то есть с третьего на третий курс. Лучше всего вышло у старшекурсников (4-й и 5-й курсы). Им разрешили параллельно заочно закончить и юрфак. Ещё переводили в Плехановский, в Инженерно-экономический, в Экономико-статистический институты. Семён и его друзья бурно возражали, но всё было бесполезно, как плевки против ветра.
Позже отторгнутые поняли, что списки составлялись с подачи кураторов групп. За каждой группой с первого дня учебы был закреплен специальный куратор. Внешне все очень безобидно, просто некая классная дама для решения мелких вопросов. Очень вероятно, что все кураторы работали на КГБ и студентов просто разрабатывали. Поэтому не только разнузданное поведение было причиной, что их не оставили на юрфаке, но и небрежные разговоры по вечерам, насыщенные "негативными" высказываниями в адрес режима...
Плюсом перевода в МФИ стало то, что бывших студентов МГУ университет обязался обеспечить общагой, так что вскоре Семён снова оказался на знакомой Стромынке и смог экономить на оплате угла у Марь Степанны...
На учётно-экономическом факультете МФИ встретил тех двух девиц, Галку Хлопонину и Риту Аросеву, с которыми познакомился в августе 1954-го при попытке поступить на экономический факультет МГУ. Им тогда тоже не повезло и они перекинулись в финансовый. Как старые знакомые, обрадовались друг другу и стали поддерживать дружеские отношения...
Ноябрь. Муторный многодневный дождь. На лекции в МФИ ходить неохота. Как всегда, встретились с Нинкой у Центрального телеграфа. Она как мокрый некормленый щеночек. Пошли по улице Горького. Зашли в "Срам" (кафе "Марс") при театре имени Ермоловой. Выпили по чашечке кофе и одну булочку с марципаном на двоих. Она пожаловалась, что после исключения из МГУ и выселения из высотки её положение в Москве очень шатко, а возвращаться к тетке в Казань гонор не дает, да и что там, в провинции, делать. Конечно, к её исключению Сенька имеет вроде бы прямое отношение и его долг чего-нибудь предпринять. Да, в общем, Нинок и небезразлична ему.
Судили-рядили, и он предложил сбегать в ЗАГС и оформить брак. Раз у него ещё действует пятилетняя студенческая прописка в Москве, то жена вполне легально может жить при муже. Решено! Расстались до завтра, решив быстро всё оформить, никому ничего не докладывая.
Как и было намечено, встретились с паспортами в карманах. Нина подняла свои "связи" и нашла, что во Фрунзенском райЗАГСе работает подруга подруги. Созвонились. Поэтому им всё оформили за полчаса. Молодожёны поучили свидетельство о браке, и выпили с этой полуподругой бутыль шампанэ. Нина взяла его фамилию. Она теперь Серба, а не Ильнуровская. Другая полуподруга сделала, меняя ей в связи с переменой фамилии паспорт, тоже большое одолжение, не проставив по забывчивости штамп о браке. Таким образом, Нина Александровна Серба оказалась милой незамужней молодой женщиной, что давало ей определенный манёвр и могло пригодиться в будущем.
В конце ноября прошли слухи, что в Венгрии антисоветское восстание, которое утоплено в море крови. Враз зашевелились и венгерские студенты. Одни спешно паковали чемоданы и трезвонили в посольство, пытаясь поскорее уехать, чтобы успеть покрасоваться на баррикадах, другие ходили, понурив головы, но так длилось недолго. Впрочем, это особенно не бросалось в глаза. Хотя однажды утром, придя на лекции, советские студенты установили, что из МГУ и других столичных вузов куда-то одномоментно подевались венгры. Не зря, получается, предусмотрительный Ольгерд Кутафьин долбил в прошлом году венгерский язык. Или ему старшие товарищи подсказали, что знатоки венгерского скоро понадобятся?..
Всю осень вплоть до Нового года Сенька с Нинулей гуляли каждую свободную минуту по Москве. Прекрасно изучили центр. Привыкли ходить в театры. Были и в Большом, и в Вахтанговском, и в имени Моссовета. Но особенно часто захаживали погреться в оперетту. Раза по два-три пересмотрели весь репертуар. Да и как было не любить театр оперетты, в котором восхитительно пела Татьяна Шмыга и волнующе танцевали Ирина Муштакова и Владимир Шишкин... Лучших тогда, вероятно, не водилось и в Париже...
В финансовом институте в конце декабря началась зимняя сессия. Из трёх экзаменов Серба сдал на отлично основы советского гражданского и трудового права и политэкономию проклятого никак не догниющего капитализма, а теорию бухучёта - на "хорошо".
Одно было плохо - они с молодой женой не имели своего интимного угла и слонялись по Москве, как неприкаянные. Нина кантовалась у подруги-москвички в Армянском переулке, а Сенька всё у Марь Степанны... Конечно, если Нина из-за непогоды частенько оставалась ночевать, старушка только радовалась полночному совместному чаепитию, а затем хихиканию и перешёптыванию в молодёжном углу...
Маме написали письмо. Мама ответила очень сухо и формально. Сенька понял, что его самостоятельное решение пришлось ей не по нраву. Мама приехала в начале декабря на один день. В Москве тогда остановиться было проблемой, и она, познакомившись с невесткой, уже вечером уехала в Запорожье. Молодожёны не стали ей ничего объяснять. Они были молоды, наглы и невоспитанны. Что был в своей категоричности неправ, Семён понял лишь спустя много лет...
nbsp;Спасибо, никаких столбиков или камней на пути падения не оказалось. Его несколько раз перевернуло и бросило фэйсом в отсыпку пути. С трудом встав, джентльмен побрёл к вокзалу, нашёл кран с водой, умыл окровавленное лицо. Слава Богу, никаких переломов или других серьезных повреждений не оказалось. Сенька зашёл в вокзал, чтобы изучить расписание пригородных поездов на Москву...
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
& Уже скоро полгода, как они с Ниной поженились, но никак не могут по-человечески уединиться, то есть снять комнату.
Семёну некогда было заниматься поиском подходящего жилья, а о восстановлении Нины на мехмате теперь речь вообще не заходила. Неотвратимо наступала промозглая московская зима, и жизнь стала невыносимой. Но и у атеистов бывают чудеса.
Вчера вроде что-то наметилось. Семён зашел на юрфак, где ещё недавно учился, и встретил Вальку Кащенко, занудную прыщавую дуру. Однако она всегда постреливала на него глазками и ни с того, ни с сего зачем-то пригласила в гости. Видно, не знала, что Сенька женат, и возжелала закадрить его. Вчера же он вечером к ней на Белинского, за Центральным Телеграфом, сразу же и подвалил. На первом этаже просторная комната с отдельным входом с улицы. Короче, по московским меркам - кайф! И сама, без предков, кои уже лет надцать кантуются в Магадане по вербовке и в Москву пока не стремятся. Ещё есть жутко строгая овчарка Эльза.
Короче, Сенька попил чаю с сушками и с лимоном, а на десерт раздавили бутылку принесённого им портвейна десертного Сурож /0,75 л./ и славно побазарили. Вино оказалось тёмно-золотистого цвета и весьма крепким. В букете его чувствовались своеобразные приятные пряные медовые тона. Всё-таки, трехлетняя выдержка. Винкомбинат "Массандра" не подводит советского человека! Под сей классный портвейн перемыли всем на юрфаке косточки.
В конце-концов Валюха поняла, что с Сенькой полный облом и что он действительно закабалён. Семён же (вымирающий тип честного человека) даже паспорт со штампом показал. Она взгрустнула и пожелала ему "долгой-долгой и счастливой-счастливой семейной жизни" и для укрепления семьи пошла на невиданный в Москве шаг - дала на месяц-полтора ключ от своей дачи в Снегирях, это где-то час езды от Москвы в сторону Нового Иерусалима.
А раз уж Валины родители ко Магадане, то в даче зимой никто не жил.
Нинка страшно обрадовалась, и было намечено завтра же заселить буржуйские апартаменты!
nbsp;
Вчера в четверг Семён с Ниной ездили смотреть Валькину дачу. Потратили полдня. Ну, в самом деле, выехали в полдень, из Покровского-Стрешнева, а дальше паровичком или электричкой до Снегирей. Поезд тянулся мимо занесенных февральскими метелями пригородных станций, останавливался, простуженно свистел и снова лязгал желдорметаллом.
Наконец наступил конец путешествия, и Семён с Нинкой вывалились на платформу Снегири. Расспросили в пристанционном продмаге, куда им итти, и, пройдя по едва проступавшей в синих снегах тропке минут сорок и перебравшись через пустынное в это время недружелюбное шоссе, вошли в окраинный поселок новых бревенчатых дач и разыскали нужные улицу и дом. В целях конспирации я, Зоин, не называю ни дома, ни улицы.
Пробравшись через сугроб на невысокое деревянное крыльцо, отперли драгоценным ключом скрипучую дверь вкусно пахнущего недавно срубленного из мачтовой сосны домика, состоящего из сеnbsp;
&ней, двух комнаток и кухни.
В одной из комнат стояла грубо застеленная расшатанная старинная двуспальная кровать с медными выкрутасами в головах, такой же несуразный дубовый шкап и пара тумбочек.
Сенька с Ниной быстро скинули пальтеца и прыгнули обниматься и миловаться в кровать. Процеловавшись всласть несколько минут, они замерзли и бросились готовить ужин. За окном, конечно, уже стояла морозная тихая ночь, но с электричеством было всё в порядке, а в дровянике рядом с домом Сенька, выйдя исследовать туалетные проблемы, нашел огромный запас берёзовых дров.
Пока Нинуля накрывала в гостиной на стол, он растопил на кухне дровяную плиту, дрова оптимистично загудели, и по дому пошли первые волны тепла. В спальне для сугреву Семён включил две электроплитки, найденные в кухонном буфете, и тяжеленный электроутюг.
На ужин у них получилось много приятного - банка налима в томате, полкило докторской, граммов триста костромского сыру, буханка свежего ситничка, пачка вологодского масла и бутылка трехзвездочного армянского коньяка московского розлива.
Все это их хорошо разогрело, и через полчаса они смело нырнули в холодную, но такую желанную постель, надежно спрятавшись под тремя тяжелыми ледяными ватными одеялами, вытащенными из угрюмого старорежимного шкапа. Однако вскоре ребята согрелись, и всё дальнейшее оказалось раем.
Утром дачники с трудом нашли в себе мужество высунуть наружу носы. Градусник на стене спальни показывал "+ 5", раскаленные спирали электроплиток не могли прогреть промёрзшие стены домика, хотя они старались и делали всё, что могли. Кое-как одевшись, Сенька с Ниной заставили себя протереть глаза, вскипятить чаю и, наскоро пожевав остатки вчерашнего пиршества, помчаться на девятичасовую электричку, в которую вскочили уже на ходу.
А вот вчера чудесно отметили 23 февраля. Утром наскоро позавтракали, и Семён провел Нину на электричку. Она уехала в свое проклятое кафе "Чайка" на Чернышевского, где уже месяц трудилась кассиром. Сенька прошелся по заснеженной улице и договорился с одной теткой купить у нее петуха. Петух-красавец - огненный злодей. Часа в два приехала Нинуля с подругой Людкой Ксениной, известной на 23-м этаже Северной башни МГУ хохмачки. Петуха Семён зарубить не смог. Мирный человек, он впервые в своей жизни решился лишить другое существо жизни, и топор дрогнул в руке. Петел вырвался и с окроваленной шеей понесся в соседние дворы, так что жаркое накрылось мокрым полотенцем. Но все остальное было тип-топ, и праздник удался на славу.
- Сегодня никуда не идем, отсыпаемся и смотрим в окно, - предложил утром Сенька. День удался - солнечный и ядреный, мороз - 15 по Цельсию. Как на фронте под Москвой в 41-м! Там, правда, рассказывают, до - 40 доходило...
Вот уже который день Семён не ездит в Москву. Нина мотается на работу, а он в роли Обломова.
Вчера опять проспал всё на свете и встал в десять. Холодно и голодно. Поэтому встал на лыжи и побежал в пристанционный продмаг. Как раз экспедитор на розвальнях, устланных не по-советски ароматной ячменной соломой, привёз колбасу и свежайший ситничек, забивший своим тёплым домашним духом всю пристанционную площадь. Тут же неказистая лошадь по-простецки опорожнилась, накидав под себя с пяток парных колобков. Сенька подождал, пока мужик разгрузит товар и одним из первых взял пару буханок "горячего" хлеба и полбатона молочной колбаски.
Выйдя из магазинчика, начал было прилаживать валенки к лыжам, но рядом с ним всхрапнула лошадь, обдав родным с детства выдохом домашней скотины. Из ноздрей животины продолжали, как из маневрового паровозика, струиться клубы пара, расходясь в воздухе тёплыми белыми облачками. Лошадь слегка повернула довольно интеллигентную морду к Сеньке и уставилась коричневым глазом на холщовую хозяйственную сумку, куда он упаковал хлеб и колбасу.
- Ну что же ты, бедная? Не кормят тебя прохвосты, не заботятся...
Он прислонил лыжи к уродливому пристанционному клёну и вытащил всё ещё тёплую буханку. Отломил горбушку, поднёс к губам, с которых неопрятно капала слюна, и угостил сивку-бурку. Она, благодарно моргая веками, быстро оприходовала угощенье, смахнув розовым языком.
Сенька не успел и оглянуться, как скормил буханку. Лимонина холодного зимнего солнца скромно освещала площадку у магазина. Пригоршня вечно голодных суетливо-деловитых воробьёв старательно рылась в лошадином добре.
Хозяин кобылки вышел с накладными в руках, сунул их за обшлаг латанного-перелатанного "служебного" тулупчика и беззлобно сказал Сеньке, прилаживавшему лыжи:
- Понравилась? Могу, энто, одолжить на одну ночь! Дорого не возьму!..
И заржал идиотским прямо-таки лошадиным смехом. Скотина!
Справившись, наконец, с лыжами, Семён, напевая "и, как один, помрём в борьбе за это", шустро побежал в ихнее с Нинкой логово.
Дни и ночи побежали гурьбой. Нина сама, не доверяя будильнику, встает часов в шесть и убегает на станцию Снегири к первому поезду на Москву, иначе уволят за прогул, а как тогда жить?
Часов в десять-одиннадцать просыпается, по-обломовски нежась под двумя одеялами, Семён. Греет на электроплитке чай, дожёвывает, что осталось с вечернего пира. Затем встает на лыжи и в лес. Часа три пропадает в лесу, благо морозы стоят небольшие - не крепче минус 10-ти градусов. Придя домой, отдыхает пару часов и начинает основательно топить печь. Эта процедура включает в себя колку дров и их заноску из дровяника. Часам к семи, уже в полной темноте, идёт на станцию встречать Нину. Все-таки, вдвоем интереснее и, пока болтаешь, добегаешь до ихнего домика за двадцать минут. Затем ужин, в основном консервы и готовое типа колбасы, но иногда Нина приносит несколько отбивных из своего заведения на Маросейке, и это бывает восхитительно вкусно! Затем наступает наиболее интересная часть семейной жизни. Однако, занавес, господа!..
Месяц в Снегирях стал для влюбленных молодожёнов заслуженным медовым месяцем. Морозными вечерами пригородный поезд за сорок пять минут дотаскивал их от Покровского-Стрешнева до Снегирей. Затем полчаса ещё они топали, утопая в снегу, на окраину поселка, и только сосны, такие красивые на морозе, скрипели вдоль шоссе, как будто сочувствуя их зябкости и одиночеству в ночной зимней заброшенности Подмосковья. И они спешили в свое дачное логово, волоча онемевшими и полузамёрзшими руками авоськи с немудрёным, но таким драгоценным грузом - буханка хлеба, бутылка вина "777" и всё такое прочее к чаю.
33-е марта 1957 года. Так странно Семён обозначил дату в дневнике, чтобы подвести итоги марта, потому что он этой записью обозначил не конкретный день, а итог месяца. Конечно, многое уже забыто в потоке дней, но основное - нате вот, кушайте, читатели дорогие! Правда, прочтёт ли когда-либо хоть кто-нибудь эти бестолковые заметки или пойдут на растопку печи, а то и на правое дело хмурым студенческим утром вместо газеты "Правда"...
Короче, место в эмгэушной общаге на Стромынке Сенька про всякий случай не сдавал, практически постоянно ночуя у Марь Степанны. Да всё чаще и не в одиночестве. Любовь дело приятное, но требует удобств. А тут бабулька за ширмой...
Никак не решить жилищную проблему. А ведь ещё надо и на лекциях в МФИ иногда показываться... Грозят изгнанием, генерал Морозов зациклился на исключении Сербы. Так получилось, что рай на даче в Снегирях кончился в начале марта, даже не дотянули до 8-го Марта. Семён подозревал, что Валюха Кащенко сама решила устроить на даче на Женский День оргию. Возможно, ей попал на крючок какой-нибудь бедолага. Она сама его разыскала в финансовом и без всяких объяснений забрала ключ. Валентина и Семён вместе съездили за его и Нинкиными вещами. Увы!
В воскресенье десятого марта, когда Серба совершенно выбился из сил и опять стало барахлить сердце, Нинка поехала с ним на Ленгоры, и они попытались как-то пройти в высотку. Людка Ксенина пообещала вынести пропуск одного аспиранта. Пропуск она вынесла, но Семён был грязен, небрит и вызвал подозрение даже у вечно сонных тёток на боковом входе. Короче, чужой пропуск забрали, а он позорно бежал.
Втроем бедолахи расположились на скамейке недалеко от учебного ядерного реактора физфака, у покрытого жухлой травой холма, под которым монстр и был наивно упрятан, и где неподалёку бестолково переминался с ноги на ногу часовой. Было часа два дня и отличный теплый солнечный почти весенний день, ну градусов 12-15, а на солнышке, да в хорошем обществе...
Однако вдруг у Сеньки начался какой-то странный озноб и по рукам пошла непонятная красная сыпь. Посоветовавшись, решили вызвать скорую, чтобы попытаться лечь в больницу и там хотя бы, пока разберутся и выгонят, отоспаться и восстановить силы. Скорая на диво примчалась минут через двадцать. К ее приезду Семён картинно улегся на скамейке, а его верные девочки скорбно утешали страдальца, рассказывая эмгэушные сплетни. Врач выслушала их трепетный рассказ (больной глубокомысленно молчал, изображая то ли дистрофика, то ли глухонемого), нащупала пульс, внимательно осмотрела сыпь на кистях рук и велела забираться в карету. Он не стал отнекиваться, кратко попрощался с подругами и умчался во владения Минздрава.
Оказалось, что Сеньку свезли в инфекционную больницу на Соколиной Горе. Сыпь, когда он, стесняясь, разделся в приемном покое, оказалась и на спине и на животе. Диагноза, как и в случае с недавними сердечными хворями, не поставили, а на всякий случай поместили в изолятор для изучения. Прекрасные апартаменты в виде одноместной изолированной палаты, ванной с санузлом и небольшой прихожей бедного студента устроили. Было тепло и уютно. Над давно невиданной им белоснежной постелью по-домашнему чирикал репродуктор - пусть себе вещает о хроническом повышении надоев у наших славных доярок и о кознях дядюшки Сэма, доярки которого не умеют, видать, правильно массировать вымя и проигрывают нашим специалисткам-комсомолкам по таким важным показателям...
Семён тут же с наслаждением принял ванну, потом принесли обед, оказалось это борщ, котлета с гречневой кашей и стакан неизменного компота из сухофруктов. Но и то, и другое, и третье было проглочено им без комментариев... Через час Сеньку потревожили, чтобы поиздеваться над задницей и заставить проглотить пригоршню таблеток.
К счастью, изолятор оказался на первом этаже. Поэтому, когда Семёна через два дня разыскала Нина, то они сумели открыть надежно зарешечённое окно, и она влезла к мужу со своей необъятной сумкой, в которой, кроме отличных свиных отбивных из славной "Чайки", оказалась и бутылка муската "Пэрлына стэпу". Сенька уже усвоил, что в этой больнице чумных и прочих подозрительных больных, заключенных в изолятор, беспокоят только, если нажатием кнопки звонка вызовешь сестру, а ещё три раза в день по случаю приема пищи и один раз в 8.30 утра - обход лечащего врача. Перед первым обходом у него в семь утра взяли всевозможные анализы. Лекарства приносят, как правило, с пищей. При этом также ставят уколы. Три раза чего-то кололи в попу. Однако, с часу дня до пяти никто пациента не беспокоил, а после ужина в 18.00 уже оставляли в покое до 7.30 утра.
Это обстоятельство они с Нинулей и использовали. Она приходила в два часа дня, а вылезала в окно обратно в пять - половине шестого перед ужином. Сенька пробыл в этой милой больнице, которую так незаслуженно боятся москвичи, две недели и - не поверите! - набрал килограмм весу. Однажды Нина даже рискнула остаться до утра, и законные супруги провели прекрасную ночь в такой вот нестандартной обстановочке. Пару раз днём Нина приходила с Людкой. Трио курило, болтало, пило вино, а потом подруги, уходя, уносили все следы своего пребывания - пустые бутылки и окурки. Семён тщательно проветривал изолятор...
-----------------------------------------------
Часть 2 -я
Загнанный жеребёнок Пржевальского
Из дневника Семёна Сербы, в миру Евгения Танинадзе
"Итак, я в распрекрасной Красной Армии, далеко от Москвы, в Забайкалье, на никому неведомом разъезде почти на границе с Монголией, т.е. в декабристских местах окаянных. Партия и правительство призвали недоучившихся студентов на декабристскую закалку в Забайкалье.
После выхода из инфекционной больницы на Соколиной Горе выяснилось, что жить в Москве негде, общага не светит ни под каким соусом, а возвращаться на родину в Запорожье с молодой женой и полным крахом всех начинаний непереносимо. Мерзкая ситуация привела к пропускам лекций в МФИ, а там только этого и ждали. Думаю, приказ о моем отчислении был заготовлен заранее. Помаявшись с жёнушкой дней пять в бесплодных поисках комнаты (прочесали с ней Вешняки, Выхино, Косино, Ухтомскую, с другой стороны Москвы все станции от Покровского-Стрешнева до родных Снегирей, но, как цыганка заговорила, всё безрезультатно), бросил эту затею, капитулировал и внял институтскому совету итти в военкомат по-хорошему, не дожидаясь привода.
Там меня уже ждали и уговорили, как слона, даже написать заявление, что прошу меня призвать, так как и т.д. и т.п. Написал, дегенерат.
Седьмого апреля Нинуля провела меня на сборный пункт, где уже томилось огромное количество в основном таких же неудавшихся студентов, как я. Кроме изрядного тормозка с сырами-колбасами, Нина вручила мне толстую амбарную тетрадь, в которую велела записывать всё экстраординарное во время героической службы. И я, конечно, пообещал ей записывать самое важное. Но с ручками и чернилами проблема, так что придётся обходиться карандашом. Сумею ли потом что-нибудь разобрать...
Родных и девчёнок после прощальных поцелуев обслуживающий персонал выпроводил за ворота под наш неодобрительный гуд, а потом нас, взбадривая ленивыми, почти ласковыми матюками, завели в помещёние.
Вокруг меня на сборном пункте галдёж, у стен спортзала школы, куда нас до часа "х" запихали военкоматские крысы, разлеглись кто как, в основном, по двое, по трое. Одни бренчали на гитарах, пели.
"У тебя на ресницах серебрились снежинки,
Взгляд усталый и нежный говорил о любви..."
Остальные лениво перебрехивались, а несколько человек, включая меня, ошарашенно молчали, погрузясь в невесёлые мыслишки. И куда это я вляпался?..
Конюшенный запах мужского пота и пердежа постепенно сгущался, потому что форточки и окна открывать было низзя! А вдруг команда разбежится?..
Промариновав полдня, к вечеру нас рассовали по плацкартным вагонам и повезли в известном лишь Генштабу направлении. Через пару дней пути, когда под Казанью пересекли Волгу, из разных проговорок сопровождавших нас сержантов-сибиряков стало ясно, куда мы вляпались. Нас повезли в Забайкалье, в танковые войска.
Вообще-то, этот маршрут, правда, лишь до Новосибирска, я уже проезжал в оба конца девять лет тому назад. Я никого не знал из едущих со мной, не был в настроении знакомиться и поэтому тихо лежал на второй полке, глядя в немытое со времён разгона Учредилки вагонное окно.
Куда попал? И зачем это мне нужно? Хотя, по справедливости, если бы захомутали на год раньше, в 1956-м, то ведь мог бы и в Будапешт загреметь. Стрелять в венгров, которые мне ничего плохого не сделали, определённо бы не смог. Значит, уже давно сидел бы как миленький!..
Что такое вообще военная служба? Начал вспоминать, что я в принципе знаю из этой оперы. Единственный источник хоть какой-то информации - 1941-43 годы. Война. Но вспоминались лишь какие-то мимолётные фрагменты сцен, разговоров, наблюдений.
Когда в сентябре 43-го в хутор вошли наши, жизнь, до того замершая в неопределённости оккупации, закипела. В нашей хате расположился взвод полковой связи и над крышей на двух шестах струной повисла антенна.
В садочке между самой развесистой вишней и абрикосом замаскировался зелёный "Студебеккер" со всякими пожитками связистов.
Пока взвод связи обустраивался на новом месте, Бабуля так строго пасла меня, что никак было не вырваться, разве что за руку, как маленького, не держала.
Светёлку занял командир взвода и смешная девушка в гимнастёрке, таких же хэбэшных бриджах при хромовых сапогах и с невиданными наушниками на голове. Командир и связистка непрерывно сидели у рации, что-то слушали, записывая, и кричали в ответ... К ним непрестанно забегали бойцы, о чём-то говорили, зачем-то то и дело переходя на крик, иной раз с неупотребляемым на хуторе матом.
Бабуля выпросила у гостей для меня право спать в моём закутку за грубой, поэтому я там и околачивался после обеда, прислушиваясь и приглядываясь к оперативной работе связистов.
Когда стемнело, дедушка с бабулей стали основательнее чем обычно, собирать на стол в кухоньке, чтобы вроде как пригостить и связистов. Бабушка отварила в большом казанке полведра картошечки, достала из погреба свежего засола огурчиков-помидорчиков, подоила Астру, угромоздив на приставленном к столу ящике глэчик с парным молоком, а дед нарезал кусками вместо хлеба густо сваренную мамалыгу.
Связисты, командир взвода лейтенант Долгих Евгений и его радистка, оказавшаяся, если без наушников, милой девушкой Таней и нас трое, с грехом пополам расселись у стола. Освободители тоже не остались в долгу, а открыли большую банку американской тушёнки, лейтенант выглянул во двор и чего-то крикнул ужинавшим под грушей бойцам. Один из них сбегал к полевой кухне, замаскированной в садике у Шаповалов, и принёс полведра ароматной пшённой каши.
Каганец из 37-миллиметровой снарядной гильзы давал ровно столько света, чтобы не пронести ложку мимо рта. Всё было необычайно вкусным да и отсутствием аппетита никто из нас, похоже, не страдал.
- Так и когда же войне конец? - Спросил деда, пользуясь случаем поговорить со знающими людьми.
- Скоро, дедка, уже немного осталось. Как Берлин возьмём, так и точка будет. На лбу у Гитлера, - смеясь, успокоил дедушку лейтенант...
После ужина народ засобирался спать. Лейтенанту Евгению досталась бабыдедова кровать в светёлке, а Таня ушла к соседям Панасенкам, где расположился медвзвод, там с медсёстрами ей было сподручнее. Дедушка с бабушкой, кряхтя, потому что сто лет не лазили, залезли на печь, что в кухне, а я, понятно, притаился за грубой в светёлке. День был так плотно набит интереснейшими событиями, что я уснул, как убитый...
Утром бабушкина строгость ослабела, и я получил возможность обследовать двор, садик и огород насчёт расположившихся и у нас и в соседних дворах солдат Советской Армии - освободительницы.
Почти в каждом дворе в палисадничке или садике угадывались громады машин и танков. По сельской улице, вздымая тучи пыли и распугивая клушек с цыплятами, гремели "Студебеккеры" с пушками на прицепе, полевые кухни, "ЗИС-5" нагруженные доверху добротными ящиками с боеприпасами.
Я несмело подошёл к "Студебеккеру", спрятанному в нашем садике. Машина источала волшебный, редко встречаемый мною ранее, аромат бензина и моторного масла. Кузов машины, оборудованный фанерной будкой, представлял собой настоящий дом на колёсах.
Задняя дверь кузова была открыта и в проёме сидел боец, вольготно свесив наружу ноги в сумасшедше начищенных кирзовых сапогах. Он улыбнулся мне, подморгнув левым глазом, и кивнул головой в смысле "Подойди поближе!" Я сделал робкий шажок вперёд.
- Не робей, паря, - сказал боец, продолжая набивать пулемётную ленту патронами.
- На вот, понюхай! - зачем-то предложил он мне и протянул пару соломенного цвета патронов.
Я осторожно понюхал патроны и аккуратно отдал их бойцу. Запах меди, хотя и слабый, чувствовался отчётливо. Такого запаха я раньше не встречал.
- А теперь понюхай и посмотри вот эти, - продолжал просвещать меня красноармеец, передавая пару вроде таких же патронов, но уже более сильного, красно-морковного цвета. Я удивился, понюхав, что и запах у них был несколько другой, более металлический.
- Так вот запомни, пригодится в жизни, гильзы первых патронов сделаны из нашей, советской меди, а те, что я давал второй раз, из американской, союзнической. Вроде ничем, кроме запаха и цвета не отличаются, а всё-таки, приятно, что Америка нам помогает. Тебя как зовут, мужик?
- Сенька, - ответил я почти неслышно.
- Ага, Симеон, значит. Знатное имя. А меня попроще зовут - Андреем.
Он легко спрыгнул на землю и протянул мне огромную, твёрдую как дубовая кухонная доска в бабушкином посудном закутке, ладонь. Моя лягушачья лапка утонула в тёплой несгибаемой ладони.
- Значит, так, Симеон, приходи после обеда, я тебя научу из пулемёта стрелять, пригодится в жизни... - сказал дядя Андрей, улыбаясь.
Под вечер, загнавши Астру, пасшуюся на привязи у нашего огорода вдоль Чавки, я опять приблизился к "Студебеккеру" связистов. Дядя Андрей увидел меня через открытую дверь кузова и приветственно махнул рукой.
Отложивши бобину, на которую отматывал телефонный кабель с огромной катушки, стоящей на полу кузова, он потёр-потряс ладонь о ладонь, как бы стряхивая пыль, и спрыгнул на землю.
- Ну чё? Постреляем? - Спросил меня, похлопывая по плечу.
- Угу... - промымрил я, никак не представляя, что мне предстоит.
- Тогда пошли!
Дядя Андрей повёл меня к соседям, Балэнкам, в садике которых тоже пряталось два "Студера". Но эти машины, в отличие от нашей, с прочным железгым коробом. были просто покрыты вылинявшими брезентовыми тентами, натянутыми на каркасы.
У машин скучал, ковыряясь в носу, часовой с карабином без штыка. В глубине кузова первой машины громоздились оружейные ящики и просто навалом куча чёрных с коричневыми прикладами автоматов и пулемётов. Впрочем, я вначале даже боялся проявлять любопытство и рассматривать открывшийся моему взору арсенал. Было почему-то страшно так, что ноги дрожали.
- Колька, - обратился дядя Андрей к бойцу, который находился в кузове и протирал тряпьём какие-то железяки, - подай-ка Дегтяря и одну тарелку... Из Сеньки человека делать буду!..
Колька нехотя оторвался от дела, выбрал, я так думаю, обещанный пулемёт и закрепил на нём круглый магазин с патронами. Подал оружие дяде Андрею.
Тот легко, как я ложку к борщу, ухватил грозное оружие.
Мы пошли соседским огородом к Чавке. Там остановились на заросшем пахучим, но уже довольно пожухлым разнотравьем бережку, и дядя Андрей внимательно оглядел округу. Ну, там, саму Чавку, от которой к осени осталось лишь чавкающее русло, непроходимо заросшее камышом, за ней огороды следующей хуторской улицы, ставок, блестевший слева молочным блеском, стаю ворон, ругавшихся перед сном, устраиваясь на высоченном осокоре, росшем у истоков Чавки на меже огорода коваля Штанька...
- Ну, вот, теперь, смотри... - дядя Андрей встал на колени и опустил перед собой пулемёт. Оказалось, что от пулемёта отгибаются две ноги и упираются в землю как бы для опоры.
- Это сошки, для упора и более легкого прицеливания при стрельбе... Ну, куда здесь пальнём, чтобы ни в кого не попасть? Давай вон по тому осокорю шарахнем. Будем брать повыше, чтобы дворы не задеть. А то тут у вас и пострелять негде...
Он лёг сбоку пулемёта с правой стороны, сказав мне ложиться прямо за прикладом.
- Вот так правой рукой обнимай приклад, а левой можешь упереться в землю. Так! Смотри в прицел, прикинь, куда полетят пули. Зри сюда! Прицельные приспособления пулемета состоят из прицела и мушки. Вон на конце ствола мушка. Усёк? А вот у тебя перед носом прицел. Направь ствол так, чтобы мушка расположилась в центре дерева, ближе к вершин. Дальше что? Зри в прорезь прицела и двигай прикладом тихо-о-о-нечко так, чтобы увидеть мушку. Увидел? Так и держи. Теперь указательный палец располагаем на спусковом крючке...
Дядя Андрей обнял меня левой рукой, а правой подправил приклад.
- Нажимай полегонечку на крючок, как начнётся стрельба, считай до трёх и отпускай крючок, понял? Айда!.. Жми!
Я дёрнул спусковой крючок, и наверное за долю секунды просчитал до трёх. Пулемёт страшно дёрнулся и грохнул выстрелами - та-та-та!.. С пяток гильз рассыпалось по траве.
Вороньё на осокоре взвилось чёрным облачком и, возмущённо горланя, закружило над деревом. С глубины кроны посыпались мелкие ветки и листья.
- Ты у меня настоящий мужик! - Погладил по голове дядя Андрей. - Ну давай ещё шарахни, - предложил он мне.
- Неа, я боюсь, - честно захныкал я.
- Не может быть, Симеоны боягузами не бывают, - возмутился дядя Андрей, удерживая меня у пулемёта.
Сзади раздалась и стала быстро приближаться отборная матерщина. Мы оглянулись. Над нами уже нависала дебелая фигура сержанта дяди Фёдора.
- Ну вы и даёте, мать вашу! Устроили стрельбище посреди села. А если какой колхозник согнётся? В штрафбат захотел, рядовой Конопатых? Тем более с минуты на минуту пополнение прибудет, штабных понаедет тьма... Ну-ка, по местам дислокации. Оружие- на место. А ты, Сенька, больше с дядей Андреем стрелять не ходи. Сопли лучше почаще вытирай и бабке с дедкой помогай. Понял?..
Однако, как не понять. Уж больно страшный мужик.
На следующее утро в хуторе началось сущее столпотворение. Действительно понаехало много машин, на них прибыло пополнение из тыла. Добавилось и начальства. По хуторским улицам, как малахольные, носились, украшенные антеннами, два "виллиса", поднимая столбы пыли и распугивая кур. В каждом водитель, на правом сиденьи офицер, сзади два автоматчика.
Я долго стоял в воротах и смотрел на эту кутерьму. Воротами у дедушки назывался заезд во двор, обрамлённый кустами жёлтой акации и обозначенный двумя красивыми деревами - ясенем и осиной.
После обеда я сделал вид, что немного поспал, разделив кампанию с дедушкой. Мы устроились на свежем воздухе под навесом, где деда сушил сено, укошенное вдоль Чавки. Но какой там сон, если в хате поминутно хлопали двери и по двору проносились то вестовые, то дневальные, то ротные командиры, которых вызывал на связь командир полка.
Даже в огородах вертелись солдаты, жгли костры, каждые два часа жрали тушонку и страшно матюкались. Некоторые ходили на ставок, стирали там свои гимнастёрки и портянки, купались.
В конце двора, там, где начинались грядки и делянки огорода, стояла летняя печка, выложенная из кирпича, небольшой столик, за которым мы в хорошую погоду, а это значит, что всё лето, когда обедали, когда ужинали.
Так там росла единственная яблоня, причём очень хорошая, "Белый налив". Бабушка её очень любила, потому что в довоенные годы она умела из этих яблок варить славное варенье. Ну а как война загудела, так мы эти яблоки просто сами по себе хрумали, потому что сахара на варку варенья было не достать.
Ну и вот, к чему я это говорю? После обеда к хате подъехал "виллис" с каким-то важным командиром. Он с ординарцем зашли в хату, и в светёлке начальник ругательски ругал и комвзвода связи лейтенанта Евгения, и радистку Таню.
Потом они все вышли во двор и закурили под старой грушей.
- Шашлычка хочу, лейтенант, - засмеялся майор, сверкнув золотой фиксой в верхнем ряду добротных белейших зубов.
- Организуем, товарищ майор, сейчас займусь. Пока вы съездите в Дыхановку и посмотрите, как там налажена связь, я всё и спроворю... - с побитым видом согласился дядя Евгений.
- Лады! - великодушно согласился начсвязи полка и, махнув ординарцу, пошёл с ним к стоявшему у ворот "виллису". Заверещал стартёр, и машина скрылась в пыли.
Лейтенант Евгений задумчиво почесал в затылке и позвал моего друга дядю Андрея, издевавшегося над шикарным аккордеоном.
- Ты это, значит, Конопатых, слыхал приказ майора? Шашлыком дело оборачивается. Он, собака, на Таньку глаз положил, вот и прирывается раз за разом. Что делать будем?..
- А што, видать, барана в этих галушечных краях не сыскать. Пойду пройдусь по улице, может где телёнка соображу... А вы тута пока насчёт костерка и дровишек к нему разберитесь...
Дядя Андрей вышел из ворот, а я хотел было увязаться за ним по хутору провожатым, но просекла бабуля, вышла к ясеню и сказала, чтобы от двора ни ногой!..
У школы крутились колхозники, пытаясь завязать отношения с военным начальством. Красный флаг на школьном крыльце уже который день полощется символом неистребимой советской власти. От крыльца отвалили два мужика и пошли к нашему двору, завидев дядю Андрея.
Оказалось, что это бригадир Трифон Трифонович Мартыненко и якобы партизан Толька Шаповал.
- Колхозный актив, што ль?.. - Поинтересовался дядя Андрей.
- Та мы тутэчкы гуртуемося, шоб може чим допомогты вызволытэлям...
- Ха-ха-ха, сучары, однако, на ловца и зверь, как говорится, сам и вприпрыжку. Так, мужики, слушай мою команду. Тут начальство поминутно шастает, значит что? Положено подкормить полководцев. И лучше нету закусона, как шашлычок с дымком... Короче, нужен баран или телок. И - быстро. Одна нога здесь, другая - там. Поняли, комбайнёры?..
- Та якжэ нэ зрозумиты... Тилькы телят шэ литом выризалы люды, бо нимци хотилы скотыну з собою гнаты... А баранив ни в кого нэма зараз. Можэ вивця згодыця? Е в одного дядька вивця, вин тэж партизан справжний, домовымося...
- Овца в самый раз. Тащите её, собаку, шустрее!
Колхозники, гордые доверием бойца, почти вприпрыжку понеслись в конец улицы примерно к Кучерям. И в самом деле, вскоре вернулись, таща на верёвке упирающуюся, грязную как подстилка в колхозной конюшне, всю в репьяхах овечку.
- Молодцы! На обратном пути из Берлина представлю вас к медали "За взятие Берлина", потому что баранина очень полезна для повышения боеготовности пехоты!
Колхозный актив засмущался, лопоча: - Та ну, шо вы такэ кажете, мы б и свыню заризалы та прыпэрлы, абы у кого була... Та нэмае...
Дядя Андрей потащил несчастную овцу в огород на делянку, где летом рос подсолнух. За ним пошёл дядя Евгений с топором и большим ножом. Бабушка дала воинам большой эмалированный таз, табуретку и разделочную доску.
- Сенька, гуляй во дворе, не ходи за извергами! - приказала бабушка Фрося тоном, не допускавшим ослушания.
Дедушка тоже, выдав инструменты, не пошёл участвовать в казни овцы. Он такие дела не любил. Ему зарезать петуха было сущей мукой.
Но пока я облазил огуречную грядку и набрал в полумисок с десяток последних, скрюченных и переросших огурцов, вернулся дядя Евгений, сказав что всё сделано.
- Петровна, извините, но дайте ещё соли и что-нибудь вытереть руки.
Он взял стоявшее у колодца ведро с водой иnbsp; принесённую бабулей пёструю тряпку из её старой юбки, названную полотенцем, поллитровую баночку с солью и пару крупных головок лука.
- Спасибо, Петровна! Вы, как моя мама, добрая и всё понимаете...
Лейтенант ещё пару раз приходил с огорода. Одни раз он принёс в миске всякие окровавленные внутренности овцы и выплеснул под бузину на пепелище за хатой. На пепелище сразу, как по команде, побежали наши семь куриц во главе с огненно-рыжим петухом Михалом Иванычем, названным так бабулей в честь дедушки Калинина. Куриный взвод начал жадно клевать то, что выплеснул дядя Евгений.
Второй раз дядя Евгений попросил у дедушки лопату выкопать траншейку под костерок и дров. Однако, деда нехотя дал ему на одну руку несколько чурбачков из-под навеса, сказав что дров нет, а это вот немного из веток от сломленнnbsp;ого ветром старого осокоря за хатой.
Вскоре с огорода потянуло волнующим дымком костра. Быстро прошагал в сторону "Студера" связистов, мурлыча "Бродяга Байкал переехал, навстречу родимая мать...", дядя Андрей. Он вскоре вернулся, неся пучок каких-то длиной с руку по локоть проволок и охапку брусков из разбитого снарядного ящика.
- Айда, Сеньк, шашлык нанизывать! - Пригласил он меня.
Не ведая, что такое "шашлык", я было остался во дворе, но потом любопытство пересилило и я побежал в огород.
Там уже во всю кипела работа. Дядя Андрей расстегнул ворот гимнастёрки и колдовал у костерка, разведённого в узкой траншейке, а вдоль этой огнедышащей канавки на четырёх рогульках располагались две длинные палки, на которые, как я узнал позже, будут опираться "шпажки" из той самой проволоки, что принёс дядя Андрей.
- Дровишки заканчиваются, а дед не даёт... - занервничал дядя Евгений. - Надо срочно решить с дровами, а то какой шашлык. Из нас шашлык сготовят...
В это время на улице к нашему двору подъехал "виллис" с тем самым скандальным майором. Он и ординарец разыскали нас в огороде и, подойдя к месту сражения за шашлык и выяснив оперативную обстановку, начали жутко материться, как в довоенное время председатель колхоза Антон Нэтудыхата.
- Срочно рубите что-нибудь в саду. Пошли посмотрим, что потолще и поподходящее. Бери, Конопатых, топор. За мной!
Боевая группа вернулась к летней печке и остановилась у яблони.
- Вот это то, что надо! И дым даёт благородный... - Сказал майор, шатая зачем-то одну из толстых веток. - Руби, Конопатых, чего скис?..
- Яблоню нельзя, товарищ майор, грех. Это же как аиста погубить!..
- Много ты знаешь, валенок!.. Поговори мне! Исполняй приказ, дрова кончаются...
- Ой, ироды кляти, хрэста на вас нэма! - Кричала, подбегая, бабушка Фрося. - Бач шо задумалы... Хиба ж можна яблуньку рубаты? Зараз дида поклыкаю, вин вас у ставку втопыть...
- Не каркай, бабка, шамать охота, а ты тут под ногами... Наступить могу, - отмахнулся майор, отбирая топор у дяди Андрея.
- Шо ж вы робыте, хлопци, нэ можна так... Сказылыся вы чи шо? Вы ж военни люди, вид нимця нас вызволылы, а сами таки врэдни!.. - Подключился из ниоткуда возникший деда.
- А ты откуда, старый хрыч, выполз? - Переключился на дедушку майор. - Мы за вас кровь проливаем, а вы тут под немцем наблатыкались и залупляетесь. Посторонись, козёл, не тряси тут своими тухлыми причандалами, а то поотрубаю к хренам!..
Деда схватился за сердце, а бабушка побежала за валерьянкой.
Топор засверкал далёкими зарницами. Несколько сильных взмахов и яблоня упала к ногам победившего её шашлыколюба...
- Нэ плач, стара, я тоби казав, шо воно такэ гидкэ, так так и е... - утешал бабушку деда, ожив после выпитой валерьянки. - Мы вэсною з Сэмэном тоби дви яблуни посадымо...
Когда через какое-то время пришёл дядя Андрей и принёс нам невиданного жареного мяса под названием "шашлык" на трёх проволочках, мы, то есть я, дедушка и бабушка, отказались попробовать угощение, хотя пахло оно, надо признаться, очень аппетитно. Так и унёс дядя Андрей эти "шпажки" обратно на берег Чавки, где военные устроили себе расслабуху...
Вскоре от Чавки послышались взвизги гармошки и девчачий смех.
- Мабуть, вэлыка гульня почалася... - определила бабушка, осуждающе покачивая головой.
И вправду, там непонятно как оказались и девчата - наша соседка моя бывшая нянька Тоня Балэнко, радистка Таня и её подруга Алла. Судя по тому, что дядя Андрей, вроде спокойный и не уркаган, вдруг начал орать так громко, что даже нам во дворе было слышно, причём непрерывно и только мать-перемать, у них там появился и спирт, а это, как сказала бабушка, до добра не доводит. Скоре им там захорошело и они запели.
Ну там, "Гулял по Уралу Чапаев-герой...", "Катюшу", "На позицию девушка...", "Синий платочек"... "Бьётся в тесной печурке огонь..."
И так допоздна, как говорится, до первых петухов.
А на следующий день вообще случилось ужас что. Ну с утра пока все разобрались, кто с кем и где упали на ночь, сражённые не вражеской пулей, а каким-то коварным пойлом, так не похожим на сладенькую довоенную водочку, как потом сокрушался дядя Андрей, было всё по-военному чётко - умывание в ставке, завтрак, оперативное совещание командиров в здании школы.
Так надо же, в одном из дворов пропала противотанковая пушечка "сорокопятка". Там квартировал противотанковый взвод. Кто-то из колхозников польстился на колёсный ход орудия. Пневматические шины, лёгкие в движении, искусили злодея, и он раскурочил пушку, сумев снять ствол и сошки, бросив и то, и другое в кусты. Наверное, надеялся, что после прохождения войск сможет сделать из этой колёсной пары замечательную тележку для домашнего хозяйства.
Что тут началось! Весь хутор был перерыт и пересмотрен. Солдаты в буквальном смысле слова рыли землю, тыча металлическими прутами вскопанную землю в огородах. Короче, нашли этот колёсный ход в сене под навесом у хозяйственного мужика Крупки.
Дознание провели быстро. Оказалось, что Иван Крупка, мужик мало того что смурной, так ещё и хваткий, со своим шестнадцатилетним сыном Петьком и обтяпали дельце в ночь под новолуние. И хоть работали наощупь, а всё получилось. Умные ребята!..
Но Красная Армия всех сильней! Ворюг поставили к стенке их же собственной недавно побеленной хаты и приказали снять картузы и петь "Интернационал". Старший Крупка ещё вспомнил первую строчку "Вставай, проклятьем заклеймённый...", а молодой только шевелил побелевшими от страха губами. Командир роты построил троих безусых из вчерашнего пополнения и приказал зарядить карабины и направить их в пособников фашистов, зажравшихся во фрицевском тылу. Новички неуверенно дослали патроны в патронники и прицелились в диверсантов в ожидании роковой команды.
В этот миг из хаты выскочила распатланная Крупчиха и кинулась в ноги командиру роты.
- Пожалийтэ, дядьку, мойих дурнив, бо в них розуму зовсим немае... Абы я знала, шо воны задумалы, то мабуть сама повбывала б йих... А в нас жэ ще двое пид стил ходять, як жэ я йих ростыты буду? А-а-а... Люды, рятуйтэ!..
Командир роты художественно выплюнул бычок самокрутки, строго окинул взглядом толпу солдат и нас, соседей, сбежавшихся на мать-перемать и поймаю-повешу, доносившиеся от Крупок с утра, и вдруг рассмеялся широко и беззлобно.
- Ну что вы за люди такие кулацко-подляцкие. За последние полгода у нас уже третий раз сорокопятку мужички разбирают и ход уводят... Как с Мерефы и Харькова началось, так буквально раз в два месяца и развинчивают. Хрен вам! Кто в четвёртый раз посягнёт, точно мозги повышибаем, зарубите себе на носу!..
- Отставить расстрел диверсантов! Пусть трудом в колхозе искупают вредительство. Разряжай! Вольно! Разойдись!
Крупчиха, обливаясь слезами, пыталась обхватить немытыми с весны руками кирзачи ротного, а он погрозил ей пальцем и поднял на ноги за ворот фуфайки.
- А вы чего стоите, немецкие прихвостни? Айда в дом, каким-нить делом займитесь!
Заново родившиеся Крупки саженными прыжками рванули в хату.
- Ты вот что, Мальвина, - обратился ротный к Крупчихе, которую, между прочим, звали Параской, и которую он почему-то продолжал крепко держать за воротник неопределённого цвета кухвайки, - у тебя сколько кур?
- Та можэ з десяток будэ... А шо?
- А ты не догадываешься, Мальвиночка? Я тебе двух мужиков что, за так подарил? Значит, что надо сказать дяде? Правильно! Спасибо! Режь всю стаю и вари самый большой казан борща. Я так полюбил ваш украинский борщ после всех диверсий с орудием, что уже слюнки текут. Ферштейн? Раус!..
Часа через три действительно четырёхведерный чугунный казан ароматнейшего борща, сваренный на летней плите во дворе Крупок, был готов. Чтобы обеспечить надлежащий огонь в плите, солдаты вытаскали почти всю поленницу сухих дров, приготовленную хозяевами к зиме за счёт вырубки в соседней лесополосе. Из трёх длиннющих сосновых досок, которые Иван Крупка прятал на чердаке "на домовыну", то есть на гроб, если бог призовёт, за вишней соорудили большой стол прямо под окнами хаты.
Противотанковый взвод и ротное начальство тесно обсели место боя с борщом. Каждому досталось по полкурки, а уж борщ можно было хлебать по два, а кто хотел, то и по три котелка. Правда, хозвзвод не подвёз во время хлеба, но зато достал мешок муки. Тётка Мальвина-Параска сообразила и напекла из этой, давно не виданной в хуторе, пшеничной муки ароматных толстых коржей...
Мне тоже повезло. Дядя Андрей одолжил мне свой котелок, я сбегал к Крупкам и тётя Параска налила мне полный котелок борща и завернула в драное полотенце пару ещё тёплых коржей. Дома бабушка разделила борщ в три полумиска, и мы - деда, бабушка и я - тоже вкусно пообедали...
Двадцатого апреля прибыли в Читу, где нас тотчас перегнали на другой поезд, и - вперёд!. Помню только, что проезжали Петровский Завод и Оловянный Рудник. В этих милых декабристских местах пацаны отодрали в туалете зеркало и загнали на одном из полустанков. Ну именно там, где маялись баре-идеалисты, кои страшно далеки были что от царя, что от народа...
22-го, в день рождения Ильича, в четыре утра высадили в степи на безымянном разъезде. Часа два нестройно шагали, сонные, по весенней степи, наполненной щебетом птиц и ароматом трав, пока не достигли точки назначения - энской танковой дивизии, навечно врытой в эту каменистую землю.
Значит, так. Служба идет полным ходом. Сейчас я в учебной роте мотострелкового полка танковой дивизии. Так сказать, десантник - "Держись за скобу, не падай!". Хотел податься в шофёры, или хотя бы водителем танка, но выпало пулеметчиком - ДП (Дегтярева пехотный) весит 8,4 кэгэ без магазина, 11,3 кэгэ со снаряженным магазином. Естественно, оружие всегда готово к бою, стоит мне только снять ружжо с плеча и сообразить, где враг, куда пулять.
Ещё больше таскает помощник, на нём, как на верблюде, два цинка, каждый с четырьмя снаряжёнными магазинами. А, между прочим, магазин ("тарелка") содержит 47 патронов и весит около 3-х кило. Так что помощничку ваще не сладко, надо тащить под 30 кило боезапаса...
В мае первый раз тряхнуло. Так мы узнали, что такое землетрясения. Во время пилки дров закачался "козёл" и из него выпал недопиленный берёзовый чурбан. Сержант, командовавший дровозаготовками, смачно выматюкался. Стены казарм и постройки военного городка не пострадали ни от землетрясения, ни от мата.
Нина пишет, что скучает, но помогает работа. Замполит полка подполковник с украинской фамилией Ивченко мне, как и водится у хохлов, поблажек не дает. Нас тут в дивизии несколько сот из тех четырех тысяч москвичей, которых сюда запихнули по весеннему призыву. Сержанты-деды из сибиряков готовы нас, столичных задавак, живьем сожрать. У меня получился один пока человек, с которым почти полное взаимопонимание - Володя Врубель, какой-то внук вроде бы настоящего Врубеля, причем сам тоже начинающий художник. Вечно пытается уклониться от муштры и мазнуть в блокноте карандашом зарисовку. Ему будет легче, его уже заметили, и дали чего-то оформлять в Ленинской комнате. Мы же, простые смертные, изучаем оружие, политграмоту и роем сортиры поочерёдно в разных углах плаца. Земля каменистая, проклинаешь всё и всех на свете, - и зодчего, и кормчего, и корифея всех наук и народов, и Никиту Сергеевича с ним за компанию.
Тоскую по Нине, а она пишет так мало, пол листочка торопливым почерком. Скучаю по Москве, по шумной студенческой ватаге. Смиряясь с жизненными неудачами, все ещё надеюсь после демобилизации восстановиться в университете. Но основная боль от призывной травмы прошла. Осталась неудовлетворенность самим собой и растёт желание наладить жизнь по большому счету.
Часто вспоминаю, мелочно перебирая, студенческие годы в Москве, наше с Ниной молниеносное знакомство, чудную зиму в Снегирях. Или как, впервые приехав в Москву ещё бестолковым сопляком, радостно толкался по перрону, пробираясь на привокзальную площадь. Сзади фундаментально высился Курский вокзал, а вокруг бурлила всамделишная Москва. Никто не встречал меня, поскольку припёрся без приглашения, но столицу я полюбил с первого взгляда, хотя и тяжёлой любовью.
...Первое время я пытался сыграть на своих проблемах с сердцем, но здесь это все проходили. Как-то отпросился и поплёлся в санчасть, ссылаясь на приступ. Мне дали какую-то пилюлю и полстакана воды. Я выпил, и мне действительно полегчало. Через минут десять я честно сказал фельдшеру, что легче. Он меня выматюкал и сказал, что сообщит командиру роты, что я сачок. Оказывается, он дал мне плацебо, таблетку из крахмала для распознавания симулянтов. Мне было стыдно за свое дилетантство, но ведь в самом деле стало легче!
К двадцать третьему мая получил телеграмму от Нинули с поздравлениями. Пошел к замполиту-хохлу разузнать, нельзя ли ей приехать сюда в часть и поработать, пока я отслужу свои два года (у нас летом + 40, зимой - 40, так что приравнено к Заполярью), но он мне ничего утешительного не сказал, говорит, что даже много офицерских жен маются без работы, мол, не срывай её из Москвы. Тоска собачья! Молодая жена где-то за восемь тысяч кэмэ... Пишу ей через день, и от неё дважды в неделю приходит милое письмецо.
...Ни облачка на небе. Жара и пустыня. Пустыня, покрытая однообразными сопками, за ними неподалеку монгольская граница, а дальше Гоби. На сотни километров - Гоби, Гоби, Гоби...Песок и ветер, ветер и песок в бесконечных играх транжирят время, да самая высокая сопка, словно китайский зонтик, держит над головой раскаленный солнечный диск. Ещё цепочка верблюдов мельтешит у горизонта. То не таинственный караван тянется в Бухару, а небольшое стадо, его перегоняют с соседнего бурятского колхоза на мясокомбинат в городишко Борзя, у которого и стоит 15-я танковая дивизия...
Ну, куда я попал, зачем мне эти военные игрища?.. Кого нам ещё завоёвывать? Китай? Так он вроде наш друг, ещё более красный, чем мы сами. Японию? Так её надо было захватывать в 45-м, а сейчас, когда на Японских островах прочно обосновались американцы, нам там делать нечего...
Через неделю нас быстро выпустили из учебки и заставили отбубнить на плацу присягу. Теперь мы допущены к настоящим стрельбам, и уже два раза нас гоняли на стрельбище по вечерам. Идёшь по степи, еле ноги волочешь, сгибаясь под проклятым ДП, но такой густой настой весенних трав, что прямо хмель в голову. В голове два фантома - Москва и стихи, которые приходится сто раз через мозги прогнать, чтобы потом вспомнить и записать. Только размечтаешься, как раздается рык: "Запевай!".
Хотя со стрельб обычно возвращались затемно, но ужин нам в столовой придерживали и оказывалось погуще, чем в обычный день, так как мы ели последними и повара освобождали котлы. Сегодня досталось по полторы миски неплохих щей, а на второе, кроме пюре, поставили эмалированный таз тощей и вонючей тихоокеанской селедки, так ребята накинулись без всяких норм, и мне досталось три штуки - невероятный кайф!
Потом, наконец, благословенный час на личную жизнь. Тут тоже повязан - надо на завтра подшить свежий подворотничок, закрепить ослабшую пуговицу, написать письмецо. Передвигаешься по казарме, как тень. И ещё успеть бы до отбоя записать стихи, которые родились в голове во время марша. А если вкатили наряд вне очереди, то часов до двух драишь полы в казарме...
Есть, понятно, и мировые проблемы. Не забыть во время купить в магазинчике при части баночку асидола, чтобы эффектно чистить латунные пуговицы формы до умопомрачительного блеска, а иной раз позволить себе разориться и на баночку настоящего гуталина, чтобы утереть носы проверяющим из какой-нибудь приезжей из Читы или ещё повыше комиссии, классно надраив сапоги. А так, каждодневно, по будням, кирзятину приходится ваксить солидолом, его запасы в помятом ведре на площадке курилки около казармы старшина ежедневно пополняет, проявляя отеческую заботу о солдате...
Стало крайне тяжко. Нинка приехать не может, пишет драматические письма. Я нервничаю. Милитаристские амбиции наследников генералиссимуса мне до фени. Мои убеждения прочно сложились, так что каждая матерщина товарищей командиров ранит до глубины души. Тем более, крепить оборону, а значит, усиливать их шанс на мировую революцию, я никак не могу. Понимаю, что доразмышляюсь до лагерной зоны, минимум до стройбата, но пересилить себя не могу. Теперь понимаю, что надо было на месячишко смотаться из Москвы в родные места, переждать весенний призыв, но поздно, мышеловка захлопнулась. А тут ещё жена пишет, что съездила к родным в Казань и тётка ей силком устроила освобождение, в смысле преждевременные роды (8 месяцев, мальчик) в клинике Казанского медицинского института. Жаль Нинку страшно, но приходится со всеми этими обстоятельствами вынужденно соглашаться, как соглашаются с неизбежностью периодических землетрясений, наводнений и др. непреодолённых ещё пока большевиками стихий. Но и эта боль притупилась, я верю Ниночке и, в конце концов, убедил себя, что ей там виднее.
Романтика тех нескольких месяцев, когда мы с Нинкой отчаянно пытались поплыть по жизни вместе, несколько схлынула, но не забыта и всегда меня поддерживает, когда уже бывает невмоготу, хоть вешайся.
В свете сказанного, решил саботировать военную дрессуру всячески. Когда пару недель назад объявили о том, что дивизия в июле примет участие в учениях с форсированием пограничной с тугриками (так солдаты называют монголов) реки Онон, мое решение уже было предопределено - на фиг мне это!
Тем более, что ходят слухи о том, что учения могут быть с применением атомной бомбы. Ни хрена себе!..
Нина пишет и знаю из газет, что в конце июля в Москве начнется V-й фестиваль молодежи и студентов, что, конечно, для нашего соцконцлагеря событие неординарное. Завидую ребятам, оставшимся в Москве, пообщаются с детьми асфальта и небоскрёбов напрямую...
Дивизия начала активно готовиться к учениям. Нас, салаг, начали приучать к новеньким, ещё секретным, "Т-55". Как залезать на движущийся танк сзади, как устраиваться на броне с комфортом (то самое "Держись за скобу, не падай!"), как спрыгивать на ходу. Не перепутать танки, не забыть свой борт - 148...
Тут ещё на днях произошло одно пренеприятное, но курьёзное событие. Нам стали доверять ходить в караулы, охранять склады и т.п. ерунду. Караульное помещёние на сопочке, внизу в ложбине - дивизионный городок, штаб, склады, жилые дома офицеров, Дом Культуры (очаг социалистической культуры) и тэпэ. Ну, так, значит, закрутилось - два часа стой, два часа бодрствуй, надраивая автомат или играя в шашки, если сержант потерял тонус и не загрузил читкой "Правды" ("Правда", одна только "Правда" и ничего, кроме "Правды"), затем два часа якобы сон на деревянных скрипучих нарах покотом в одежде (а вдруг враги, ну а у нас боеготовность на высоте...). И, само собой, с утра до вечера дрессура - "увидел нарушителя, стреляй!".
А уж всяких баек про страшные случаи при охране важных оборонных объектов наслушался - уйму! Ну вот, на вскидку... Вроде на станции Даурия в прошлом году осенью было ЧеПэ так ЧеПэ. Ну, значит, склады. У каждого склада - пост. Один салага заступил на пост с нуля часов, а ночь в новолуние - хоть глаз выколи. Конечно, над входом в склад фонарь болтается, но в ту ночь дизель барахлил и лампочка не горела.
Солдатик ходил-ходил, пару сигарет выкурил, пару раз пописал, а потом присел под бревенчатой стенкой склада и на минуту задремал. Ну, честно, на пару минут, потому как ветерок тянул очень зябкий, а бушлат продувной, совсем не греет. Пацан присел на какую-то булыгу, родной АК-47 с примкнутым клинком меж ног зажал, чтобы враги не спёрли грозное оружие.
Только смежил веки, вдруг мягкий, но неотвратимый шум, схожий с пикированием голодного беркута на беспечного тарбагана, прервал короткую дрёму. Отличник боевой и политической подготовки получил, как говорится, мешком по голове. Ему в лицо брызнуло чем-то тёплым. Рядом о камень звякнул чужой нож.
С трудом оклемавшись, солдат сбросил оседлавшее его, ещё трепыхающееся, но уже бессильное, неопасное тело диверсанта наземь и, вскочив, заученно шагнул к навесу часового, в котором был подвешен обрезок рельса. Схватив штатную железяку, он начал бешено колотить в рельс, что означало "нападение на пост". В караульном помещёнии за следующим пакгаузом взревела сирена. Затопал кирзачами наряд, бросившийся на подмогу...
Утром подвели итоги. Диверсант прыгнул на часового с крыши склада, но не учёл бестолковости солдата, присевшего под стеночкой и зажавшего автомат с примкнутым клинком меж ног. И нанизался на клинок.
А ведь по "Уставу гарнизонной и караульной службы" часовой не имел права усаживаться и располагать автомат между ног. Надо стоять в определённом дислокацией месте и бдительно всматриваться во враждебную темноту, держа автомат горизонтально в положении для стрельбы стоя...
Говорят, там, на границе, такие случаи нередки. Узкоглазые диверсанты, бесшумные как кошки, нередко снимают часовых, прыгая на несчастных ребят с крыш пакгаузов с ножом. Их привлекают не оружие или снаряжение. Грабят обычно продуктовые склады.
Прошло несколько дней, и вот однажды спустился с разводящим в шесть утра к складу на окраине военгородка и заступил до восьми. Моя территория - сто метров между двумя мрачными пакгаузами с множеством дверей, увешанных амбарными замками. В одну сторону в проём между охраняемыми объектами просматриваются жилые дома, в другую - скверик со зданием штаба дивизии и непременным гипсовым Ильичем монгольского облика. По режиму несения караула проход людей между складами разрешен с 8-ми утра до 22-х вечера. Поэтому днем штабные офицеришки непрестанно шастают меж складов домой и обратно то щей похлебать, то чаю попить, иначе в обход им итти далековато.
Так вот, смотрю я на часы - стоять ещё минут десять, уже по сопочке и разводящий с тремя сменными спускаются, скоро пост сдавать. На моей тощей потной шее болтается АК-47 с примкнутым клинковым штыком, чтобы если враг, то сразу срезать его очередью или распороть ему брюхо штыком. Просто сбрось предохранитель, и - фуяк!!!
Чудесное тихое летнее утро наполнено запахом благоухающей вокруг полупустыни. Какие-то птахи поют в бездонном континентальном небе. Вдруг прямо на меня на охраняемую территорию вторгается заспанный старлей и прёт прямо на меня, мечтая побыстрее добраться до штаба. Я среагировал, как овчарка - "Стой, назад! До восьми проход закрыт, вернитесь!" Однако старлей, видя, что за ним в отдалении идут ещё несколько офицеров, закусил удила и обложил меня избранным матом.
"Понаставили сцыкунов, мать вашу, работать не дают!.." - забазлал этот козел.
Вообще-то, я никому не позволяю безнаказанно меня материть, такой вот неудобный принцип. Поэтому я озверел, нащупал предохранитель и крикнул срывающимся от ответственности голосом, как Пушкин перед Державиным: - "Стой, стрелять буду! Назад!". Старлей оторопело остановился. В отдалении накапливалась кучка офицеров, которые, однако, выручать неудачника не торопились. Они открыто хохотали. Нарушитель зло прошипел: "На губе сгною, сука!..". Это меня довело до точки кипения. Я перекинул переводчик режима огня на одиночный огонь и прорычал: "Ложись или пристрелю!.." В ответ штабист выразился так непечатно, что воспроизводить брезгую, и продолжил мелкими шажками двигаться в мою сторону. Скажу только, что русский язык козёл знал отменно. Я глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, дважды нажал на спусковой крючок, то есть два раза пальнул под ноги чёрноротому сквернослову. У офицерского сапога пули вскинули горсти ржаво-коричневой пыли. Наконец, офицер осознал, что солдатик не шутит, и повалился на каменистую тропинку. Другие офицеры продолжали хохотать в отдалении.
Тут, наконец, подбежали в конец запыхавшиеся разводящий сержант со сменой, белые как мел. Они услышали перебранку и ускорили шаг, но моя стрельба заставила их применить на финише бурный спурт. Не менее забористо матерясь, не дожидаясь, пока я спрошу у него пароль, сержант поменял караульных и повёл нас в караулку, не забыв отцепить рожок с моего автомата.
Происшествие могло иметь для меня непредсказуемые последствия, но разбирать инцидент прибыл командир полка (скука, чем ещё заняться...) и неожиданно стал охлаждать доложившего ротного, который вдруг в своем рапорте отметил мою давно замеченную им леность, политическую безграмотность и прочие недостатки, плавно переходящие в антисоветчину.
Комполка же, подумав, наоборот, к удивлению присутствовавших офицеров, похвалил солдата за строгое исполнение требований Устава караульной службы. "Если каждый раздолбай будет в неположенное время ошиваться у охраняемых объектов, мы не сможем крепить оборону любимой социалистической Родины, как того требует от нас Коммунистическая партия..." - сказал он. Таким образом, вместо дивизионной губы, про которую солдаты рассказывали всякие мрачные истории, я сподобился на косвенное признание моей правоты. Однако от несения караульной службы меня почему-то освободили. Так, на всякий случай...
Взводный сделал свои выводы и стал меня при всяком свободном миге натаскивать в спортзале, чтобы я своей хилостью не подвёл взвод во время предстоящих международных учений в июле. Восьмикратное подтягивание на турнике его не устраивало, он требовал не менее пятнадцати раз. Он также убедительно, с применением привычной ненормативной лексики, рекомендовал подтягиваться с отягощениями, например, привязывая к каждой ноге по пятикилограммовой гантели... Ещё настаивал на полусотне отжиманий. "Одолеешь пару сот отжиманий, любому в харю дашь без проблем!" - повествовал он. Сам он был действительно по-сибирски крепкий человек. Мог запросто левой согнуть дюймовый железный прут на ограде, над исправлением которого потом по его команде добрый час маялась пара салаг.
Для убедительности, каждую вторую ночь давал наряд вне очереди на мытьё полов в казарме, что, по его мнению, закаляло бойца ещё больше. Днём я имел вид сонной тетери да ещё замучили фурункулы. Мы, европейцы, очень страдали от перемены климата, и чирьи доводили нас до полного изнеможения. У меня их возникло штук шесть, на животе, на бедрах и под коленками, где тёрли кромки голенищ. В ларьке на законные сорок рублей вместо папирос (я курил тогда с ребятами гнуснейшую махру) приходилось покупать "Тройной одеколон" и непрестанно себя протирать.
И вот в последних числах июня во время одного из ночных бдений со шваброй я придумал неплохой вариант. Вздохнул поглубже, заорал благим матом и сел на пол. Подбежал дежурный по казарме. "Не ори, ребят побудишь, мудозвон!" - закричал он в ответ. Я объяснил на единственно понятном ему языке, что меня прихватил приступ аппендицита и скоро я помру, а он будет сидеть на губе за непринятие мер. Это убедило хлопца, и он позвонил по службе.
Через минут тридцать военный механизм СССР повернулся-таки на один щелчок колёсика, за мной приехала дежурная машина и повезла в госпиталь. Ещё через час я уже лежал на операционном столе. Должен сказать, что я не боялся провала. У меня со школьных лет часто бывали приступы хронического аппендицита, но все откладывал операцию, так как всегда не доверял врачам и боялся их зоологически. Но в данной ситуации я поступил как кошка, прыгающая из окна горящего дома в ненавистный ей пруд. Поэтому зевающий военный хирург запросто подтвердил диагноз и скомандовал - "На стол!".
И вот оно началось! Привязали руки и ноги. Сделали местное обезболивание, обколов область предстоящего хирургического вмешательства. Сердобольная, сказочно красивая ночью сестричка стала в голове и ласково гладила за ушами, тихонько подбадривая байками про необыкновенное мастерство хирурга. Послышались хрестоматийно-анекдотичные команды: "Скальпель... зажим... тампон...". В голове пронеслось знакомое с детства продолжение: "Спирт... огурчик... следующий!".
Вдруг в операционной погас свет. "Не бойся!" - сказала сестричка, сильнее удерживая меня тёплыми ласковыми ладошками и дыша мне в темечко. - "Видать, дизель полетел. У нас это по ночам бывает..."
Операцию заканчивали при свете керосиновой лампы типа "Летучая мышь".
После недельного лежания в госпитале мне дали освобождение от штатного несения службы на один месяц. Как раз через два дня дивизия была поднята ночью по тревоге и загремела на учения.
На период учений меня и ещё несколько выздоравливающих поселили в казарме при штабе дивизии, там же обитали солдаты из хозяйства замкомандира дивизии по тылу, шофёры - штабные и с хозмашин, а также воины-спортсмены, обреченные на вечные тренировки, но с льготным правом выезда на соревнования.
Меня приписали к хозвзводу и послали на фронт борьбы с антисанитарией вместе с одним веселым костромичом (кажется, его звали Володька) с приказом продезинфицировать все туалеты офицерского городка в десятидневный срок...
Фронт работ по наведению порядка в общественных туалетах офицерского городка оказался не менее протяженным, чем 2-й Украинский в 1944-ом - около тридцати дощатых скворечников, каждый на 8-10 посадочных мест, стыдливо разделенных символическими дощатыми перегородками на мужское и женское отделения.
Городок состоял из двух десятков жилых трёх и четырехэтажных домов, нескольких штабных, хозяйственных, спортивных (стадион), госпиталя, двух магазинчиков и иных обитаемых построек, и около каждой был непременный туалет, ибо иначе, при отсутствии всяких удобств в домах, пришлось бы по нужде бегать в сопки, загаживая уникальный ландшафт.
Нам с Володькой выдали по две пары рукавиц, коричневые халаты, по одному заплечному опрыскивателю системы "Автомакс-1" и - с Богом, мать вашу!.. Распыляли ДДТ от выплода вредных насекомых, обитающих в отходах человеческой жизнедеятельности, брызгали полы лизолом от коварного холерного вибриона и обильно посыпали посадочные места туалетов (очки) и две доски, имитирующие парижские писсуары, хлорной известью.
В дурацких коричневых хnbsp;
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
&
nbsp;Есть, понятно, и мировые проблемы. Не забыть во время купить в магазинчике при части баночку асидола, чтобы эффектно чистить латунные пуговицы формы до умопомрачительного блеска, а иной раз позволить себе разориться и на баночку настоящего гуталина, чтобы утереть носы проверяющим из какой-нибудь приезжей из Читы или ещё поалатах мы выглядели, как дебилы. В день успевали за полчаса обгадить дезсредствами три уборных, растягивая удовольствие с таким расчетом, чтобы работы хватило на десять дней.
С учётом того, что стояла обычная здесь жара в 30-32 градуса, находиться в этих уборных более пяти минут грозило потерей рассудка, затем сознания, а ещё потом через несколько минут и жизни. Поэтому мы в основном отлёживались на ближайшей сопочке в зарослях полыни, загорали пока ветерок сдувал смрад с наших перетруженных мышц, до одури вглядывались в синее бездонное небо, тоскливо следили взглядами за облаками, неторопливо плывущими в такой недоступный нам на два года мир относительной личной свободы.
Фельдшер Анатолий проверял проделанную работу, обходя готовые объекты в 17.00. С этим Анатолием я как-то раззнакомился, он даже разок пригласил меня через несколько дней в гости. Жил он в скромном глинобитном домике из трех комнатёнок, стоявшем в том углу поселка, где обитало в собственных домах несколько вольнонаёмных семей из местного населения, предков которых судьба занесла ещё до революции в эти неповторимые места. Пошёл я к нему в гости не сразу, а после доброго часа отмачивания в дивизионной бане, куда нашему льготному контингенту разрешалось ходить два раза в неделю индивидуально, а не строем, как положено в армии. Тепло меня приняла и маленькая, опрятная жена Анатолия. Угостили домашним nbsp;супом с курицей и овощным рагу.
Разговорились, и я выболтал, что женат и очень жду, когда Нина приедет проведать, но не знаю, где ей остановиться. Хозяева любезно предложили, чтобы она остановилась у них. Я на радостях сказал, что завтра же дам жене телеграмму о том, что вопрос с жильем решен. С моей стороны весь этот разговор был импровизацией, и я ещё не знал, во что всё выльется. Во всяком случае, казалось мне, можно будет на любом этапе эту договоренность отложить или отменить.
Ещё через два дня нас с Володькой отозвали с фронта борьбы за здоровье нации и бросили на погрузочно-разгрузочный фронт. Впервые со дня призыва нам предстояла командировка за периметр дивизии. Подошла утром бортовая "ГАЗ-51", в кабину сел лейтенант, мы с Володькой залезли в кузов на кучу пустых мешков и понеслись в сторону городка Борзя, в котором когда-то гнусные японские самураи в паровозной топке сожгли бессмертного героя Лазо. Это уже совсем близко от границы, на которой расположилась станция Даурия. За три часа добрались до пункта назначения. Эта самая Борзя оказалась прекрасней, чем Париж, хотя мы и не имели возможности их сравнить.
Быстро в каком-то складе нагрузили сорок мешков сахара в обмен на порожние, укрыли брезентом, и тут лейтенант проявил несвойственную советскому офицеру мягкотелость и разрешил нам пройтись по городу минут 20. Мы не только прошлись, но и сумели купить две бутылки пива. Сам он тоже побежал по магазинам выполнять поручения любимой жены. Ну, где двадцать, там и тридцать. Вернулись мы к машине через час, а лейтенант припёрся ещё минут через сорок. "Где вы лазите," - нашелся он, - "я вас больше часу повсюду ищу!" Городок состоял из трёх продольных и двух поперечных улочек, которые прекрасно просматривались из центра, от неизменного Ильича.
После захода солнца сильно похолодало, что здесь не редкость, и на обратном пути нам очень пригодился брезент, которым был укрыт сахар. Он укрыл и нас. Мы бережно приобщались к драгоценному пиву, заедая от припасённой буханки свежего борзинского хлеба и пели песни. Домой в расположение добрались уже затемно.
10 июля дивизия вернулась с учений, но всех слабаков оставили при хозвзводе до конца действия льготных справок, то есть мне предстояло курортничать по девятое августа.
К середине июля у меня созрел дерзкий план побега из армии. Затем я снова побывал дома у Анатолия и обрадовал их тем, что Нина дала, мол, телеграмму о том, что взяла на период Фестиваля отпуск и приедет поездом числа 25-го на две недели, пока я относительно свободен и на легком труде. Они согласились, чтобы она пожила у них, обещали дать нам комнату с почти новым диваном.
Числа двадцатого я попросил у Анатолия гражданскую одежду, чтобы сходить на разъезд узнать расписание поездов, а также в этой одежде встретить жену и проводить после побывки. Он дал мне штаны, разношенные туфли, рубашку в клеточку, спортивную курточку мрачного провинциального цвета и серую, почти ленинскую, кепку, а также пару носков.
Володьке я заправил, что жду в гости жёнушку из самой Москвы, чему он очень позавидовал, прямо-таки расстроившись. На следующий день, попросив Володьку подстраховать меня, пока я слиняю на полдня, чтобы смотаться на разъезд узнать расписание и всё такое прочее, я после обеда переоделся в пролетарскую робу Анатолия и отправился пехом на станционный разъезд. Хорошо, что при выходе из посёлка не было никакого КПП. Через два часа пути я достиг разъезда, осмотрел навес, заменяющий вокзал, и запертую будочку кассира и за несколько минут изучил и расписание и ситуацию. По нечетным числам в сторону Большой земли с двухминутной остановкой на разъезде в 16.35 следовал только один пассажирский поезд "Даурия - Чита". Никакой милиции или военных патрулей на разъезде, конечно, не было ввиду полной ненадобности.
Денег у меня было припасено 184 рубля, что, по подсчетам, уверенно хватало добраться до Москвы, если пользоваться плацкартными, а ещё лучше общими вагонами. Итак, час Икс приближался. Я написал Нине и отправил авиа большое письмо, в котором подробно описал свои невзгоды за последний месяц, подводя её к мысли, что это испытание не для меня, что я два года не выдержу.
25-го июля я вновь попросил Володьку меня подстраховать, сказав что иду на разъезд уже встречать жену и что будем с ней ночевать у Анатолия, примерно в половине второго взял авоську с кое-какой едой, нинкиными письмами и прочими личными вещичками и потопал в сторону разъезда, в сторону, как я думал, свободы.
Задуманное совершилось через три часа буднично и просто, как всё гениальное. В 4.15 пополудни пришла кассирша, открыла будочку, продала до Читы три билета, один мне, а ещё два каким-то смурным сельским бабам из пристанционного посёлка или из другого какого ближнего села, и вышла на свежий воздух с колченогим стулом и села щелкать семечки в ожидании поезда. Вскоре подвалил даурский экспресс. Я вскочил на подножку нужного вагона, всё ещё не веря в правдивость всего происходящего. Но лязгнули грязные вагоны и поезд медленно покатил, подчиняясь окутанному смрадным дымом паровозу, в Читу.
Прохладное континентальное утро я встретил в читинском вокзале. Вышел, поеживаясь на площадь, купил в гастрономе полкило одесской (бывшей еврейской) колбасы, бутылку кефира и мягкий ароматный батон. Уселся на скамью в ближайшем сквере и с аппетитом позавтракал. Это был, поверьте, завтрак свободного синьора. Потом снова зашел в вокзал, изучил расписание и взял билет до Омска на вечерний поезд. На Москву в связи с Фестивалем билеты не продавались. Да и на случай, если меня будут искать в поездах, то наверняка особое внимание уделят именно поездам, идущим в Москву, зная что у меня там молодая жена. Я знал по рассказам, как изобретательно ищут дезертиров и, как правило, быстро находят. Воинская часть посылает в поиск лучших следопытов-разведчиков. Я полагал, что меня хватятся только сегодня часов в одиннадцать, а так как я при хозвзводе, то могут и вообще ещё не среагировать.
У нас в дивизии, конечно, бывали случаи пропажи солдат в форме самоволки, но это никого особо не пугало, так как бежать некуда, а самовольщики убегали в гражданскую часть офицерского поселка, состоявшую из полутора десятков частных домиков. В каждом втором жила или вдова или разведёнка, матери-одиночки, которые имели помногу детей и форменным образом бедствовали, так что за банку тушонки или пару банок сгущёнки иногда ребята отрывались на пару-тройку суток у этих понятливых и практичных матерей-одноночек. В части гуляк терпеливо и тактично ждали, обыска в поселке при самоволке до трех дней включительно не делали. Это негласное мудрое правило знали все, кому не лень, и парни возвращались сами, изможденные, но повеселевшие. Их после всего дней на десять препровождали на дивизионную губу.
Пока выдалось свободное время, я пошёл погулять по Чите, про которую мне много рассказывал мой дед Калистрат Гордеевич Евтушенко. Раза три видел патрулей, но орлиное зрение выручало, и я заблаговременно переходил на другую сторону улицы и нырял в ближайшую подворотню или в магазин. Наконец, залез в общий вагон продымленного состава и покатил в Омск.
30 июля благополучно прибыл в Омск, перекантовался там несколько часов до ближайшего подходящего поезда на Челябинск и опять залёг на свою фирменную третью полку в общем вагоне.
На следующий день в вагоне познакомился с интересным молодым, примерно 25 лет, мужиком Пашкой. Он много говорил со мной, и я так понял, что он моим легендам не верит. У меня с собой на случай проверок был студенческий билет Московского финансового института, копия свидетельства о рождении, но не было паспорта, изъятого военкоматом при призыве. Стрижка у меня была отросший после машинки ёжик высотой в пару сантиметров, что, конечно, знающих или просто наблюдательных людей наводило на определённые мысли. Мне было впору напевать "Бежал бродяга с Сахалина звериной каменной тропой...".
Так вот этот самый Павел меня настырно выспрашивал. Моя версия о том, что я студент и ездил в дяде в гости в Читу на время каникул, его, чувствовалось, совсем не убедила. Я прямо-таки стал бояться того, что он может меня сдать на любой станции первому попавшемуся патрулю. Даже его имя Павел навевало мрачную аналогию с Павликом Морозовым, но он оказался парнем неплохим, хотя и себе на уме. Мы с ним выпили уже не одну бутылку водки и мои денежные сбережения сильно подтаяли. Я прикинул, что когда выйду в Челябинске, то на самый скромный билет до Москвы уже остается всего ничего. Я рассказал о своих финансовых затруднениях Павлу, который предложил мне поехать к нему погостить в Копейск (под Челябинском), куда он возвращался. Потом, сказал он, там у него будет возможность добыть немного денег и отправить меня в Москву. С его доводами пришлось согласиться.
Второго августа прибыл в Челябинск. Как и намечал, поехал с попутчиком Пашкой пригородным поездом в Копейск. Пробыл там два дня. Пашка выполнил обещание и взял мне билет до Москвы на 3-е. Копейск - дыра радищевского типа, пыльно и гнусно. В первый день по приезду сели обедать. Были родители Пашки, его старший брат и баба Маня 89 лет. Пили домашнюю бражку, затеянную бабушкой в 38-ти литровом молочном бидоне. Я никогда бражку не пробовал. У нас на Украине такое не квасят. По вкусу едва сладенькое, как столовский компот. Старушенция, несмотря на свои года, шарахнула полулитровую кружку бражки, затем передохнула и выпила ещё полкружки. Я тоже, как и все, выпил кружку этой субстанции. Затем отобедали и в пятом часу местного Пашка с братом повели меня в городскую баню, что было весьма кстати, так как десятидневное путешествие в душных пыльных вагонах превратило меня в бедуина. Помню, как мы зашли в моечную, взяли шайки и встали в очередь к крану с горячей водой. Дальше ничего не помню. Проснулся на следующий день часов в 11 по местному времени. То есть, я вырубился в бане, и братьям пришлось хорошо повозиться, чтобы как-то дополоскать меня и дотащить до дома. С тех пор я больше бражки не пью. По техническим причинам (мой крайне отравленный вид) Пашке пришлось сдать мой билет и взять на четвертое число.
На следующий день вечером Пашка проводил меня на московский поезд, дал немного денег на дорогу, авоську с припасами от бабы Мани и пожелание успеха. Я залез на свою фирменную третью полку и вскоре захрапел. Так и провалялся до конца пути. Восьмого вечером я прибыл в Москву. Телеграммы Нине я не давал, так как был уверен, что в Москве меня уже ждут гонцы из Забайкалья. Из её писем я знал, что в последнее время она снимает комнату в Армянском переулке, что совсем недалеко от её места работы - славного кафе "Чайка" на Покровке, пардон, на Чернышевского. Едва наскрёб мелочи доехать на метро до "Кировской" и вот, наконец, в двенадцатом часу добрался до нужного дома. Заходить я не стал, размышляя, как ей о себе дать знать. К счастью, вскоре вдали показалась женская фигурка, и я радостно признал в ней Нинулю. Она явно возвращалась с какого-то фестивального мероприятия. Горячо обнялись и пошли обратно в город, боясь зайти к ней. Проговорили до утра. Нинка одобрила моё решение сбежать из армии, и мы начали строить разные планы действий. К ней уже не раз приходили из органов, и она всё знала давно. Как раз седьмого Москву покинули иностранные участники фестиваля и строгости в столице поубавилось. Но до двенадцатого фестиваль ещё продолжался для советских участников этого бурлеска. Утром она привела меня к одной своей подруге из кафе, и та оставила меня до вечера в своей однокомнатной квартире. Так я стал ночным монстром - днем сплю, а ночью встречаюсь и разгуливаю с женой.
Несколько следующих дней по вечерам гуляли по Москве и не могли нагуляться. Вчера поехали троллейбусом от Киевского вокзала на Воробьевы горы к Университету. Это прелестное место зачем-то десять лет назад переиначили в Ленинские горы, ну так народ упростил сию новацию в Ленгоры. "ам со смотровой площадки немного полюбовались ночным видом Москвы и спустились около церквушки в заросли, раскинувшиеся по склону. Было уже ближе у полночи и эти заросли, прорезанные по случаю Фестиваля прибранными дорожками, были даже кое-где освещёны простенькими электрофонарями на столбах, впрочем, несильными, так что студентам и другим влюбленным парочкам они помехой не были.
Мы устроились под корявой сосной, вынужденно расположившись непосредственно на её неудобных корнях. Выпили бутылку портвейна, кажется, "три семерки" ("777"), и занялись тем, чем, собственно и славятся Воробьевы горы, то есть любимым делом воробьев и студентов. Конечно, Нинке, с учётом того, что она возлежала на этих самых корнях, не позавидуешь, но так у нас вышло, иначе, не держись мы за эту сосну, сползли бы по склону в овраг.
Вдруг в блёклом свете довольно далекого фонаря сверкнули звёздочки на погонах - за нами кто-то, затаясь, наблюдал. Мы шёпотом обменялись своими страхами и решили делать вид, что слежку не заметили. Кое-как закончили свои дела и продолжали громко целоваться, не произнося осмысленных фраз. Если это уже выследили меня, то зачем ждать и прятаться. Решили, что это обычная фестивальная стража, растыканная в столице за каждым кустом.
Когда мы собрались уходить, то была опасность, что у меня и Нины спросят документы, а может быть и отведут "для выяснения"... Возвращаться же мы должны были как раз мимо наблюдателя, он, паразит, занял выгодную позицию. Поэтому я взял Ритку на руки и понёс прямо на любопытные погоны. Я довольно упарился, протащив её метров пятьдесят, а может, и сто, покуда не миновали топтуна и не удалились ближе к смотровой площадке. Сообразив, что преследования нет, прыгнули в первый же подошедший троллейбус и отчалили в сторону Киевского вокзала.
Постепенно адреналин первых дней выдохся и надо было продолжать, то, что уже совершено. Нужно было как-то легализоваться, обзавестись документами и устроиться на работу. Бежать за границу не было никаких шансов.
Бродя как-то днём в районе Армянского переулка с целью убить время, я наткнулся на две школы. И вдруг меня осенило. Я вспомнил, как в десятом классе несколько месяцев занимался в парашютном кружке и даже два раза прыгал с парашютом. Я быстро составил планчик действий и зашел в ту школу, около которой стоял. Оказалось, что пионервожатая больна. Зато в следующей школе я быстро нашел нужное мне существо-переросток в пионерском галстуке и с комсомольским значком на несвежей белой блузке. Я сказал ей, что выполняю задание Тушинского аэроклуба по набору старшеклассников в парашютные кружки и что, если она хочет оживить работу комсомольской организации школы, то пусть срочно соберет мне после уроков девятиклассников, желающих учиться парашютному делу, достигших 16-ти лет, для установочной беседы. Девица загорелась прекрасной воспитательной затеей. Через час с небольшим я уже рисовал в одном из свободных классов на доске схемы парашютов, приёмы их укладки. Живо рассказывал разные невероятные случаи из практики, сам назвался мастером спорта по парашютному спорту, чего искренне пожелал и будущим парашютистам. Человек десять из двух десятков учеников, завербованных пионервожатой, "изъявили желание" и написали под мою диктовку соответствующие заявления в Тушинский аэроклуб. Тем, которые ещё не имели паспортов, я сразу отказал в праве на рекорды в этом виде спорта. "Изъявившие" побежали домой за паспортами и через минут сорок все вернулись с новенькими паспортными книжками.
Хорошо, что Нина меня обстирала и чисто приодела, а также то, что я накануне подстригся. Хотя моя, обгоревшая под забайкальским солнцем, рожа и выглядела не по-московски монголоидно, но как-то пронесло. Через несколько минут я собрал штук восемь принесенных паспортов и, под предлогом показать их в дирекции клуба для оформления соответствующего приказа о зачислении, покинул гостеприимную школу и, сдерживая желание побежать, степенно направился к метро "Кировская", куда благополучно и нырнул...
Сидя через полчаса в уютной квартирке Нининой подруги, я внимательно осмотрел добычу. В результате изучения документов пришел к выводу, что наиболее подходит для моей нужды паспорт девочки Таниной Евгении Александровны. Она родилась в июне 1941 года и совсем недавно получила новенький паспорт. Два паспорта пацанов я сразу отверг, так как они оказались десятиклассниками 1940-го года рождения, значит, у них уже должны быть приписные свидетельства военкомата и по таким паспортам мне не прожить. Остальные паспорта девочек не подходили из-за сугубо женских имен, которые трудно переделать в мужские.
На следующий день я купил флакон чёрной туши, пару школьных ручек и несколько стальных разных перьев к ним. Вооружившись лезвием, аккуратно подтёр окончание имени-отчества Евгении Александровны и вскоре в паспорте уже красовался молодой человек Танинадзе Евгений Александрович. Немало пришлось повозиться с переклейкой фотографии, так как на уголке оной стояла выдавленная печать отделения милиции. Пришлось свою "3х4" хорошенько придавить обрезом трехкопеечной монеты, которая наиболее близко соответствовала по диаметру. Для верности, по монете стукнул молотком. И вот к вечеру, когда пошел встречать Нину, в кармане уже лежал мой новенький "серпастый и молоткастый". Остальные паспорта я тщательно изорвал и выбросил в урну, где было полно гнусного мусора, с таким расчетом, чтобы никто не проявил любопытства и не отнёс клочки в милицию. Теперь начиналась новая жизнь, в которой я "помолодел" на шесть лет. Придётся коротко и часто стричься и по два раза на дню бриться. Вообще-то я за последние полгода сильно похудел, так что, как дистрофик, вполне мог сойти за шестнадцатилетнего акселерата.
Нина написала маме в Запорожье письмо, в котором обещала ей приехать в гости. Дело в том, что мама забросала её паническим письмами, на которые невозможно было правдиво ответить. К ней наверняка не раз приходили из милиции и военкомата, ей не напишешь, что я дезертир и кайфую с Нинкой в Москве...
Обсуждая наши дела, мы всё более приближались к выводу, что мне надо попытаться устроиться на работу, но это, мы понимали, невозможно в Москве. Попытки снять комнату под Москвой ни к чему не привели. С неделю я планомерно объезжал электричкой несколько поселков. Неплохо изучил пешком Плющево, Вешняки, Выхино, Косино, Ухтомскую. Но, увы... Подруга Нины отказала в квартире, что-то заподозрив, и я стал все чаще ночевать на вокзалах. Личная жизнь в таких условиях превратилась в каторгу. Мы встречались с Ниной, как в 1956-м, шли на пару сеансов подряд в "Метрополь" и, как салаги, целовались в последнем ряду. Было прекрасно, но тревожно и без всякого просвета впереди.
Сентябрь пролетел быстро. Погода стояла прямо-таки летняя и ласковая. Но в последних числах прошли холодные дожди и болтаться на улице становилось невыносимо. Нина страдала, глядя на меня, но ничем помочь не могла. Кроме того, на её скромную зарплату в "Чайке" вдвоём прожить было нелегко, хотя шеф-повар, узнав, что у их симпатичной кассирши муж мается без работы, частенько подкидывал ей в конце смены то приличный кусок мякоти, то килограмм сливочного маслица, то ещё чего съедобно-питательного.
Была ещё и проблема выживания именно в Москве. Дело в том, что робкое наступление в середине пятидесятых годов новой раскованной моды и стиля жизни в дни Фестиваля и после него закончилось полной победой стиляг и неведомых дотоле обычаев и вкусов. Понятно, что перед армией я, как и все в МГУ и в Москве, уже носил зауженные брючки, пока что робко-длинную стрижку и пёстрые рубашки и галстуки, но стилягой в полном смысле этого слова я не был, потому что не позволяли финансы. В моём кругу единственным настоящим стилягой был лишь Олежка Горбуновский, как генеральский сынок, которого папа мог одеть соответствующе.
Теперь же, находясь в подполье и на Нинином иждивении, я вообще не мог соответствовать расцвету моды в послефестивальной Москве. Даже прошвырнуться вечерком по броду на Горького было просто опасно - так выделялся я на фоне распопугаенных чуваков с брода. Конечно, фарца процветала и можно было прикупить что угодно, от джинсов до вельветовой куртки, но где было взять столько башлей? Не аскать же у метро "Охотный ряд"?..
Короче, однажды мы с Ниной приняли единственно возможное решение, что я на зиму поеду куда-нибудь на юг, постараюсь как-то устроиться на работу, прописаться, а затем, если все получится, съедемся в каком-нибудь хорошем городе типа Одессы или Питера и попробуем организовать нормальную жизнь.
Так вот и получилось, что в начале октября в воскресенье, чтобы Нине было сподручнее меня проводить, я взял общий билет до Ряжска на пригородный поезд. Нина с большими предосторожностями отвезла меня на вокзал и посадила в седьмой вагон. Решили, что если кто нас увидит, то сделав пересадку в Ряжске, я оборву преследование. Нинка всплакнула, поцеловались, и я поехал в неизвестную новую жизнь, как в Америку.
В поезде было привычно душно и смрадно. Народу набито до предела. Я скромно сидел у захлёстанного грязью окна старорежимного вагона явно царской постройки и даже не пытался что-либо за ним разглядеть - неохота было. Народ живо обсуждал позавчерашний запуск первого искусственного спутника Земли, а я безучастно молчал, думая о своей непредсказуемой теперь судьбе. Хотя в старших классах я зачитывался не только Жюлем Верном и Уэлсом, но и на самого Циолковского посягал, теперь тема покорения космоса вмоём мозгу, похоже, или вообще угасла или основательно приостыла. Суровая действительность, в которую я сам себя вверг, диктовала чисто пещёрное, простое и неотложное - выживай, Сенька, а то пропадёшь за так!
Вечером приехал в Ряжск. Ударил первый морозец. Моё продувное пальтецо никак не грело, поэтому бегло прошёлся по привокзальной площади. Место выглядело против московских вокзалов примитивно и пустынно. То, что везде называлось пристанционными ларьками, здесь выглядело угрюмо, первобытно и называлось ларями. Ларь ? 5, ларь ? 7 и т.п. Я плюнул на эту экзотику и подался в неказистый вокзальчик. Попил чайку с пирожком и взял, после длительного изучения, билет до Ростова-на-Дону.
Интуитивно я чувствовал, что надо ехать в шахтёрские районы, где вечно нехватает рабочей силы. От Ростова рукой подать до города Шахты, а там уже можно попробовать легализоваться.
Через сутки я вышел на ростовском вокзале и сразу отметил приятную сухую погоду и градусов пятнадцать тепла. В этих краях жить можно! Но в дороге я сильно подковался по ситуации с работой и уже знал, что в Шахтах делать нечего, так как там в этом году пока нет расширения добычи угля. Основной упор партия делает на возрождение Донбасса и развитие Кузбасса. Подумав, я решил в Шахты не ехать. Полдня побродил по Ростову, который показался мне не очень приветливым, так как с обеда задул мерзкий холодный ветер, и я вскоре снова оказался на вокзале. Здесь выяснил, что через полчаса отходит поезд на Кривой Рог, и меня осенило. Во-первых, Кривой Рог - это как ни как моя родина по маме. Во-вторых, там ЮГОК - Южный горно-обогатительный комбинат, недавно вступивший в строй гигант социалистической индустрии. В-третьих, ЮГОК - это переработка и обогащение железной руды, что я, как несостоявшийся горный инженер, ценил выше, чем копание угля. Итак, я беру билет, бегу на перрон и через четверть часа уже еду в теплом вагоне в сторону родной Украины.
Не прошло и полутора суток, как я утром высадился на заплёванном перроне станции Кривой Рог. Наскоро чем-то буфетным перекусив, побежал в город определиться, какая здесь ситуация. На первом же щите объявлений красовалось несколько призывов идти на работу на ЮГОК и другие важные в народно-хозяйственном плане пидпрыемства (предприятия) славного Кривого Рога - железорудного Клондайка советской черной металлургии. Однако когда я добрался до отдела кадров ЮГОКа, то выяснил, что меня не могут взять по малолетству (16 лет!), разве что учеником токаря в ремонтно-механический цех при условии, что разрешит горком профсоюза рабочих горнорудной промышленности. Пришлось опять ехать через весь несуразно разбросанный прокопчённый город в профсоюз. Там я с ходу рассказал мающимся от хронического безделья защитникам рабочих, что я почти сирота, мама-москвичка умерла, а папа-грузин оказался только мастером строгать детей и заквасил меня, будучи в командировке в Москве по случаю торговли мандаринами в далеком 1940-м году. Поэтому, дескать, у меня и отчество на русский лад и ни слова по-грузински я не волоку и т.п. и т.д... Профдамы всплеснули руками и с лёту напечатали разрешение на трудоустройство меня учеником токаря "в виде исключения с учетом семейных обстоятельств". Попутно с меня взяли слово, что я немедленно запишусь в вечернюю школу в десятый класс, чтоб было у меня в жизни всё правильно.
Я обрадовался, но когда приехал на ЮГОК, оказалось, что уже конец рабочего дня и отдел кадров дружно погрузился в трамваи. Ночевать первую ночь мне пришлось на отвратном местном вокзале. Ещё не топили, и было сыро и холодно. Скамеек не хватало, а какие были, оказались заблаговременно оккупированы местными бродягами. В туалет было страшно заходить. В одном тёмном углу два наркомана (один без ноги, фронтовик) кололи друг другу в бедра нечто, возможно, морфий. После войны в результате ударной работы госпиталей морфинистов развелось навалом. Это были несчастные опустившиеся люди, калеки, подолгу провалявшиеся в госпиталях, перенёсшие не одну операцию, сплошь и рядом без рук или без ног, не принятые семьями, забытые партией и государством. Возможно, кто-то вовремя не доложил товарищу Сталину, и он не продумал этот вопрос. В другом углу какие-то педики чего-то манипулировали друг с другом, и порядочным добытчикам руды, волею МПС заброшенным до утра на вокзал и протиснувшимся в туалет произвести честную советскую дефекацию, было стыдно за эти родимые пятна буржуазно-капиталистического разложения. В одной из кабин я с ужасом увидел распатланную почти седую вокзальную шлюху, которая чего-то там вытворяла на потребу трех разудалых грузин в огромных серых аэродромах на головах. Кацо весело и плотоядно гоготали. Поскольку было холодно, то мне пришлось за ночь сбегать в этот вертеп раза четыре, и каждый раз этот поход был равен опущению в ад.
На следующее утро я пробился в этом туалете к умывальнику, кое-как промыл невыспавшиеся глаза и побрился, увлажняя щеки ледяной водой из крана, ужасным лезвием ленинградского завода "Звезда".
Добравшись трамваем до ЮГОКа, я к своему удивлению за полдня оформился на работу учеником токаря, отоварился в кладовой спецодеждой, (мне издали показали мой будущий токарный станок - гигант "ДИП-500"), получил направление в общежитие, заселился, оформил пропуск (фотка была припасена из сделанных в Москве на паспорт), и еле нашел силы добраться до своей комнаты в общаге.
Пожевавши батон с молоком из бутылки, завалился спать на застеленную свежим бельём кровать в довольно чистом, новом, ещё не загаженном общежитии, поскольку к 8 утра мне надо было уже явиться в ремонтно-механический цех и заступать в первую в своей жизни учебную смену. Общага была не то, что Стромынка, здесь всё было исполнено по-советски, так как имели дело с гегемонами (теперь и я один из них). В комнату вместе со мной вселилось ещё два пацана из Никополя, одна койка пока оставалась свободной.
Утром мы втроём проснулись с большим трудом, но кое-как сумели перекусить теми объедками, что остались на столе с вечера, символически умылись вечно холодной водой, лишь один я остервенело скоблил подбородок варварским ленинградским лезвием. Спецуху мне навыдавали вчера классную, что так было приятно, ибо я пообносился. Комбинезон, куртка, рабочие ботинки солдатского образца, даже новенькая тёмно-синяя, теплая, на вате фуфайка, что было так необходимо в условиях пусть относительно тёплой, но всё же зимы.
В битком набитом трамвае добрался до проходной и, непрерывно оглядываясь, боясь встретить каких-нибудь знакомых, добрался в толпе рабочих до своего РМЦ. Там понаблюдал немного и понял, что пропуск надо сдать в табельную. Так и сделал. Потом разыскал бригадира и спросил, чего мне делать. Он оглянулся, увидел у инструментальной кладовой дядька Дмытра, которого я после вчерашнего знакомства ещё не запомнил, и наказал моему мэтру за пару недель сделать из меня человека. Дмытро незлобно матюкнулся: "На шо мэни така нахаба?". Бригадир отвёл его немного в сторону и тихонько стал в чем-то убеждать. Сквозь шум запускаемых станков я слышал только отдельные полуслова-полуфразы. Он пересказал Дмытру ту легенду, которую я ему вчера при оформлении раза два слёзно излагал. "Ну пойми, пацан из неблагополучной семьи, полугрузин и тэдэ. Начал самостоятельную жизнь, а ты залупляешься, герой!". После этого осознавший, что от меня не открутиться, Дмытро повёл меня к своему станку. "ДИП-500" значит "Догоним и перегоним", а "500", кажется, наибольший диаметр обрабатываемых заготовок. Рядом гудело штуки три станков поменьше - "ДИП-200", наш же с Дмытром смотрелся гигантом и действительно впечатлял. Осмотрели станок, вокруг было чисто прибрано. Ночная смена сдала технику и рабочее место в идеальном порядке.
И пошло-поехало. Дядько Дмытро оказался заботливым учителем. Перво-наперво он спросил меня, как по-грузински сказать "... твою мать" и название мужского достоинства. Пришлось ему объяснить, что меня воспитала мама-москвичка, а от беспутного отца-грузина у меня осталась только фамилия.
- Цэ погано, - заключил Дмытро. - Батько повынэн буты...
За неделю я познал многое. Станина, суппорт, шпиндель, оправка, оснастка, резцы, заготовки, поняnbsp;После захода солнца сильно похолодало, что здесь не редкость, и на обратном пути нам очень пригодился брезент, которым был укрыт сахар. Он укрыл и нас. Мы бережно приобщались к драгоценному пиву, заедая от припасённой буханки свежего борзинского хлеба и пели песни. Домой в расположение добрались уже затемно.