Есть острова, где я бываю часто,
Их имена - от солнца и земли:
Одно гордится переправой залихватской,
Другое - как лекарство от цинги.
Тот остров, что водой подтоплен,
Ершится камнем острогрудым, с зеленцой,
В чужом краю возвысился Акроплем
В отместку метрополии родной.
Признанье, впрочем, было по заслугам:
Вобрав империи гранитной строгий лад,
Он кипарисовым смолистым стругом
По языкам иным промчался без преград.
Он был самим собой и не ломался,
Под прессом он не строился в ранжир,
Его язык один не поддавался
Рихтовке слесарей во лжи.
Скорбит он и язвит одномоментно,
Ни слова пошлого - крутая зернь в речах,
Над гладью водной даже мат запретный
Звенит, как фехтованье на мечах.
Его кончина с кровью, линзою разбитой
Щемит обыденностью, естеством, -
Как будто стражник, всеми позабытый,
Окоченел, не дёрнувшись лицом.
Другой же остров, что как лист резной изыскан,
Вдаль выдаётся бронзовой скулой,
Самой природою отлит и призван,
Чтоб говорить отточенной строфой.
Высоты островные снегом крыты,
Горят закатным сполохом леса,
Суровой нитью мысли перевиты,
Как сфинкс, темна неброская краса.
На этом острове живут собаки:
Дворовые, без лоска и пород;
Не приживаются людские драки:
Делить здесь можно только небосвод.
Он был обложен, словно зверь в загоне,
Растоптан, оклеветан и распят,
Оставлено ему лишь чисто поле,
Сквозной проём и остывающий закат.
Не оскорбив, ни словом не обидев
Хулителей своих и палачей,
Сошёл, как лист, как снег с полей...
Как материк, усталый небожитель
Увлёк с собой эпоху падежей.