Штольня уходила вниз под углом в тридцать четыре и восемь десятых градуса - ровно столько, сколько требовалось, чтобы электрокар с грузовой платформой мог спускаться без торможения, а подниматься без перегрузки двигателя. Инженер Михаил Александрович Горелов помнил этот угол наизусть. Знал каждый метр этих тоннелей, каждый кабель, каждую лампу в плафоне защищенного исполнения. Семнадцать лет он строил этот подземный мир а потом работал в нем. Семнадцать лет спускался сюда почти каждый день и каждый раз чувствовал одно и то же: как поверхность отпускает его, как с каждым шагом ослабевает хватка обычных законов - и гравитации, и здравого смысла, и человеческой морали.
Сегодня они спускались впятером. В передней части платформы стоял генерал-майор Стрелков - грузный, с одышкой, упрямый, как танк. За ним двое штатских - люди из Москвы, из комиссии по закрытию. Бледные, в одинаковых серых плащах, которых здесь никто не носил - слишком жарко, слишком влажно, слишком глубоко. За штатскими - старший лейтенант госбезопасности с бесстрастным лицом и портфелем, пристегнутым наручником к запястью. И замыкающим, как всегда, сам Горелов.
Он смотрел на их спины и думал: 'Они ничего не понимают. Они пришли закрывать проект, о котором не знают ровным счетом ничего. Кроме грифа'.
- Долго еще? - генерал обернулся. Пот катился по его вискам. - Как вы тут работаете, Горелов? Это же преисподняя какая-то.
- Привыкаешь, товарищ генерал-майор, - Горелов не улыбнулся. - Еще метров триста. Центральный зал.
Он не стал добавлять, что 'преисподняя' - это самое точное слово. Карстовые пещеры под Красноозерском были гигантскими. Геологи еще в сороковых годах нанесли на карту лишь верхний ярус. Глубинный, с его горячими озерами и сталактитовыми залами, уходил на километры вниз, и толком никто не знал, где его дно. Когда в шестьдесят девятом развернули строительство, Горелову было тридцать два. Он только что защитил докторскую по кремнийорганике - теме закрытой, само собой и считал, что знает об этой теме всё. Теперь ему было почти пятьдесят, и он понимал, что не знает ничего.
Штрек расширился внезапно, как всегда - ты едешь по узкому бетонированному рукаву, а потом стены исчезают, и тебя накрывает пространство. Центральный зал был огромен. Поперечник около двухсот метров, высота свода - триста двадцать. Раньше это был естественный карстовый пузырь, но строители расширили его, укрепили, одели в бетонную рубашку. Теперь он напоминал внутренность гигантского бетонного яйца, освещенного прожекторами, подвешенными на тросах и установленными во встроенных стенных нишах.
В центре зала, на массивном железобетонном постаменте, располагался Биореактор. Горелов всегда мысленно писал это слово с большой буквы. Потому что то, что находилось внутри, давно перестало быть просто 'объектом' или 'образцом'. Это был живой, дышащий и, как считал ученый, даже мыслящий организм. И он рос.
- Мать честная, - выдохнул один из московских штатских. - Это... Это что?
- Это Биореактор, - сказал Горелов. - Или, если угодно, колыбель.
Он подошел к краю постамента. Отсюда, с двухметрового возвышения, открывался вид на бассейн - огромную чашу диаметром пятьдесят метров, заполненную питательным раствором. Раствор светился мягким зеленоватым светом - флюоресцировали колонии симбиотических микроорганизмов, которые перерабатывали органические отходы в энергию для основного организма.
А в центре чаши, свернувшись мелкими кольцами, покоился Субстрат. Так его продолжали называть по привычке, появившейся еще тогда, когда Субстрат представлял собой гомогенную смесь из гигантских кремнийорганических молекул.
В спокойном состоянии он представлял собой серовато-серебристую низкую полусферу, состоящую, то ли из мелких колец, то ли из очень спокойных неподвижных червей. Но Горелов знал, что стоит подать сигнал - и масса начнет двигаться, менять форму, вытягиваться, подниматься. В идеале она должна будет принимать любую конфигурацию, какую только можно вообразить. Вот только будущего у Субстрата, судя по всему, уже не будет. Уже сейчас Субстрат мог легко формировать из себя простые формы: шар, куб, кусок трубы. В самом разгаре работы над формами простейших предметов, вроде стола и стульев и даже получаются некоторые инструменты, для чего, собственно и был затеян этот проект почти два десятка лет назад.
Но самое интересное было то, что субстрат сам, по собственной инициативе начал формировать из своей плоти живые организмы. Крнкретно - домашние цветки, которые притащили сюда вниз лаборанты. Копии этих цветов эти появлялись прямо из серой массы, с идеальными лепестками и тычинками. Потом...
- Он имитирует жизнь, - сказал Горелов. - Кремнийорганические цепочки с углеродными функциональными группами способны к полимеризации и самосборке. Самое главное, к копированию внешних форм.
- Оружие, - перебил генерал. - Нас интересовало оружие. Живая броня. Адаптивные механизмы, позволяющие создавать самовосстанавливающиеся боевые механизмы. А не это.
Он кивнул в сторону бассейна, и в его голосе слышалось нечто похожее на брезгливость. Или страх.
- Оружие - это примитивное применение, - Горелов обернулся. - Мы создали не оружие, товарищ генерал-майор. Мы создали жизнь. Новую форму жизни. И она учится. С каждым днем.
Штатский, тот, что стоял ближе, откашлялся.
- Нам доложили о нештатной ситуации на прошлой неделе. Это правда? Объект вышел из-под контроля?
Горелов помедлил. Снова посмотрел на бассейн. Субстрат колыхался во сне, и по его поверхности пробегали волны - медленные, размеренные.
- Не из-под контроля, - сказал он наконец. - Он никогда не был под контролем в вашем понимании. Он развивался по собственной программе. Мы только задали начальные условия - а дальше он пошел сам. И на прошлой неделе он впервые проявил... любопытство.
- Любопытство? - генерал побагровел. - Вы мне тут сказки не рассказывайте, Горелов. Что значит 'любопытство'?
- Он впервые попытался скопировать человека.
Тишина, которая наступила, стала почти материальной. Слышно было только гудение насосов, подающих раствор в чашу, и далекий, на грани слышимости прерывистый свист - вентиляция работала с перебоями.
- Поясните, - сказал штатский. Голос у него сел.
Горелов подошел к пульту управления - сталь, тумблеры, осциллограф, принтер для вывода данных. Он нажал несколько клавиш. На экране появилась зернистая черно-белая запись.
- Включена камера наблюдения. Четыре сорок три утра. Обратите внимание на левый край бассейна.
На записи была видна темная поверхность чаши, блики света, и вдруг - движение. Масса начала подниматься. Она вытягивалась в столб высотой около метра, затем сформировала конечности - неуклюжие, слишком длинные, с неправильным количеством суставов. Затем - голову. Лицо. Постепенно фигура приобретала все более человеческие очертания. Количество суставов стало соответствовать норме, пропорции тела так же. На теле проявилась одежда, кажется это был медицинский халат.
- Это невозможно, - прошептал генерал.
- Это факт, - сказал Горелов. - Субстрат скопировал тело одного из лаборантов. Того, что работал в ночную смену. Он видел его через стекло. И повторил. Все пропорции, все детали - вплоть до пуговиц на халате. Но он не понял, что халат - это не часть тела. Поэтому пуговицы, если присмотреться, растут прямо из груди.
На записи фигура сделала шаг. Затем еще один. Затем подняла руку - копия руки спящего лаборанта с отчетливо видимыми отпечатками пальцев - и помахала в камеру.
- Он поприветствовал нас, - сказал Горелов спокойно. - Он нас видит. Он нас узнает. Он понимает, что такое телевизионная камера. Он хочет общаться.
- Он хочет общаться, - повторил штатский. - А чего хотите вы, Горелов?
Инженер выключил запись. Посмотрел на четверых людей перед собой - генерала, чиновников, гэбиста. Все они смотрели на него как на сумасшедшего. Или как на предателя.
- Я хочу продолжить исследования, - сказал он. - Это не угроза. Это контакт. Первый контакт с нечеловеческим разумом, созданным человеческими руками. Вы понимаете, что это значит?
- Мы понимаем, - сказал штатский сухо, - что вы нарушили условия программы. Полигон - закрытая территория. Финансирование исследований прекращено за неперспективностью Эксперимент закрыт. Предписание о консервации объекта подписано. Вам это известно?
- Известно, - Горелов не опустил глаз. - Но я хочу чтобы вы зафиксировали особое мнение. Уничтожить Субстрат сейчас - это преступление. Перед наукой. Перед будущим. Он разумен. Он не опасен, если с ним работать. Если его учить.
- Он скопировал человека! - взорвался генерал. - А если он завтра скопирует вас? Меня? кого-то повыше? - Стрелков поднял глаза к потолку пещеры. - А потом выпустит это свое создание во внешний мир? Вы об этом подумали?
- Он не может жить на поверхности, - возразил Горелов. - Ему нужна супервлажная среда, повышенное давление, отсутствие ультрафиолета. Без спецоборудования он обречен. Мы можем договориться...
- Хватит! - штатский вскинул руку. - Решение принято. Через неделю начинается заливка штолен бетоном. Оборудование вывезти. Персонал эвакуировать. Вам, Горелов, надлежит подготовить акт о закрытии объекта и сдать допуск. Вы меня поняли?
Горелов посмотрел на него. Затем перевел взгляд на бассейн. Субстрат больше не колыхался - он замер, как будто слушал.
- Я вас понял, - сказал он. - Разрешите остаться на объекте до утра? Нужно составить опись вывозимой аппаратуры.
Штатский переглянулся с генералом. Тот кивнул. Они ушли. Горелов остался один.
Когда шаги стихли и гул электрокара растворился в дальней штольне, Михаил Александрович подошел к самому краю бассейна. Наклонился, протянул руку ладонью вниз, пальцы почти касались поверхности раствора.
- Ты слышал? - спросил он тихо.
Субстрат пришел в движение. Не резко, не пугающе. Плавно, как просыпающийся ребенок. Сероватая масса поднялась навстречу руке, вытянулась, коснулась пальцев. Контакт был прохладным и сухим - вопреки ожиданию, Субстрат не был мокрым. Его поверхность напоминала замшу. Или человеческую кожу, только чуть более плотную.
- Они закроют нас, - сказал Горелов. - Обоих.
Масса в ответ пошла волнами. Затем - медленно, осторожно - она начала формировать знакомый силуэт. Плечи. Руки. Голову. Лицо. На этот раз это было лицо самого Горелова. Точная копия, только глаза оставались закрытыми - Субстрат еще не научился делать глаза.
- Нет, - сказал Горелов. - Не надо мое лицо. Покажи что-нибудь другое.
Фигура замерла. Затем лицо потекло, растворилось, и на его месте проступило другое - женское, смутно знакомое. Горелов вздрогнул. Это было лицо его жены, умершей три года назад от рака. Субстрат никогда не видел ее. Но он был внутри сознания Горелова - каким-то образом, через тактильный контакт, через химические сигналы или что-то еще - и теперь он вытаскивал образы прямо из памяти.
- Это... это уже слишком, - Горелов отдернул руку. - Ты не должен. Ты не должен так делать. Понимаешь?
- ПОНИМАЮ, - по поверхности бассейна прошла волна, и Горелов не услышал, а скорее почувствовал это слово. Вибрацией. Ритмом. Субстрат не говорил - он передавал смысл прямо в нервную систему.
Вот уже месяц, как они общались вот так. Вначале - простые сигналы. 'Да'. 'Нет'. 'Еще'. Потом - образы. Воспоминания. А теперь - почти человеческая речь.
- Скажи мне, - Горелов снова протянул руку. - Если я останусь здесь, с тобой, - ты сможешь понять? Сможешь научиться всему, что я знаю?
Масса замерла. Долго не отвечала. Затем по ее поверхности пробежала рябь, и на этот раз в голове Горелова прозвучало не слово - образ. Сложный, многослойный, но кристально ясный.
Он увидел себя, стоящего в центре Биореактора. Вокруг - серый свет. И тысячи вопросов. Тысячи голосов, тянущихся к нему снизу, из глубины, из тьмы. Они спрашивали: 'Что там? Наверху? Зачем это всё? Почему мы?' И он понял: Субстрат не хочет его убить, поглотить. Не хочет поработить. Он хочет учиться. Он голоден. Но не до пищи - до смысла. Горелов закрыл глаза. Решение пришло само - простое и страшное, как все настоящие решения.
- Я останусь, - сказал он. - Я тебя не брошу.
И тогда Субстрат впервые заговорил словами. Не идеально, с запинкой, как пластинка на старом проигрывателе - но словами.
- БЛА-ГО-ДАРЮ.
Горелов не заметил, как по его щекам потекли слезы.
В шесть утра бригада спустилась в штольню. Их было десять человек - саперы, инженеры, двое солдат. Они шли по тому же тоннелю, по бетонированному рукаву, по которому вчера проходила комиссия. С ними был один из штатских из Москвы и старший лейтенант госбезопасности. Когда они вошли в Центральный зал, прожекторы еще горели. Биореактор работал. Насосы качали раствор. Но чаша была пуста. Субстрат исчез. Горелов сидел на краю постамента, свесив ноги над пустой чашей. Он был спокоен. Даже умиротворен.
- Где объект? - закричал штатский. - Где Субстрат?!
- Ушел, - ответил Горелов. - В нижние горизонты. В карстовые полости. Туда, куда бетон не достанет.
- Вы... - штатский задохнулся от ярости. - Вы понимаете, что вы сделали?!
- Я его отпустил. - Горелов медленно поднялся. - Он не опасен. Он просто хочет жить. И знать. А вы хотели его убить.
- Вы арестованы! - рявкнул лейтенант госбезопасности и сделал шаг вперед, но Горелов поднял руку.
- Не надо, - сказал он. - Я никуда не уйду. Я остаюсь здесь. Можете считать это добровольным заточением.
Он посмотрел на пустой бассейн, на его влажное дно, и в этот момент пол под ногами дрогнул. Где-то внизу, в толще породы, что-то сдвинулось. Огромное. Живое. И все, кто стоял в зале, услышали этот звук - низкий, вибрирующий, уходящий в кости. Субстрат уходил на глубину.
А Горелов смотрел в темноту под ногами и улыбался. Он знал, что умрет здесь. Знал, что его сочтут сумасшедшим или предателем. Но ему было всё равно. Потому что там, в теплой тьме карстовых пустот, рождалось нечто, чего еще никогда не было на этой планете. И он был его отцом. И он останется с ним до конца.
По бетонированному полу центрального зала поползла трещина. Стены задрожали, с потолко посыпались мелкие камушки. Трещина расширялась. Комиссия по закрытию объекта и члены бригады в панике кинулись к выходу, а Горелов шагнул к краю трещины, заглянул в черную глубину. Кажется там глубоко на самом дне шевельнулось что-то живое. И Михаил Александрович, не колеблясь, шагнул в открывшуюся пропасть.
Штольни заливали бетоном больше месяца. Кто-то особо ретивый даже предложил рвануть в этом месте подземный ядерный заряд, но страна к тому времени отказалась от подземных испытаний ядерного оружия. Шли годы и об инциденте забыли. Научный городок, построенный над карстовыми полостями в свое время, хирел и угасал. Программы исследований, над которыми работали в нем помимо программы 'Субстрат', так же закрывались одна за другой. К середине двадцатых годов двадцать первого века в городке осталось совсем немного жителей. И вот однажды эти жители начали пропадать.
Глава 1
Следователь по особо важным делам Артем Викторович Горелов не любил осень. Впрочем, он не любил и зиму, и лето, и весну тоже не особенно жаловал. Дело было не во временах года, а в том, что все они одинаково пахли чужой бедой. За восемнадцать лет службы - сначала в прокуратуре, потом в Следственном комитете - он привык к этому запаху, как привыкают к сырости в старом подвале. Перестаешь замечать, пока кто-нибудь не укажет.
Но сегодня было особенно паршиво. В Москве остался нераскрытым висяк по двойному убийству в Орехове. Он сутками сидел над материалами, выстроил версию, передал оперативникам, и на этом все заглохло. А вчера вечером, когда он уже собирался с работы домой, позвонил заместитель руководителя Главного следственного управления и сухим, канцелярским тоном сообщил, что по линии ведомства пришел запрос из Генпрокуратуры: в Приозерске - бывшем Красноозерске-44 - с августа пропали восемь человек. Местный участковый трижды подавал рапорты, дважды звонил в область, и лишь после восьмого заявления - когда счет пропавших перевалил за психологическую отметку 'один в неделю' - бумаги дошли до Москвы.
Красноозерск... Это название не было для него пустым звуком. Оно ассоциировалось с дедом. Местом его работы. И местом гибели... Точнее сказать, дед вначале считался пропавшим без вести. И только потом, следуя букве закона, стал считаться умершим. Он не баловал единственного внука частым своим присутствием - работа в этом закрытом городке поглощала почти все его время. Он, конечно, предлагал матери, после того, как она развелась с мужем - отцом Артема, переехать в Красноозерск, но та покидать столицу не пожелала. Потому видел деда Горелов раз в год во время дедова отпуска. Но уж весь свой отпуск Горелов-старший проводил с внуком. Чаще всего они отправлялись путешествовать. Бывало на море, бывало в среднюю полосу - в турпоход пеший, или по воде - на байдарках. Еще дед любил рассказывать. Обо всем на свете, что только было интересно внуку. Каждый такой отпуск деда Артем ждал, как праздника. Так продолжалось до двенадцатилетия Горелова. Потом дед пропал... Подробностей родственникам не сообщали. У деда осталась квартира в Москве, трехкомнатная 'сталинка'. В свое время он прописал в ней Артема, потому квартира осталась за ним. Жилье это долго пустовало - Артем с матерью жили в другом месте. Будучи подростком Горелов часто заходил в эту квартиру, в которую дед, все же, заезжал и поддерживал в приличном состоянии. Там же держал свою весьма обширную библиотеку. Артем заходил, брал книжки, или с собой, или читал их там же, лежа на диване. Обстановка квартиры будто сохраняла дедову присутствие. Еще там имелись семейные альбомы, в которых имелось много фотографий деда, матери, самого Артема... Когда Горелов женился, супруга настояла на ремонте. Ремонт уничтожил всю атмосферу дедова присутствия. Слава богу, осталась библиотека, хотя жена предлагала выбросить и книги. Но тут Артем уперся и библиотеку отстоял. И вот ему предлагают поехать в город, в котором пропал любимый дед. Конечно же Горелов согласился, только спросил:
- Почему я?
Потому что ты, Артем Викторович, у нас мастер по глухарям, - ответил зам главного - друг Артема без тени иронии. - И потому что все остальные на выездах. Давай, не в командировку тебя посылаю, а в санаторий. Воздух там хороший. Говорят, озера рядом. И еще, я же помню - ты рассказывал, что там пропал твой дед. Вдруг найдешь какие-то следы, чем черт не шутит.
Артем вернулся в кабинет и начал собирать портфель. Пальцы едва заметно дрожали. Он терпеть не мог это дурацкое телесное предательство. Восемнадцать лет в профессии научили его: эмоции - это просто химия. Хочешь справиться с делом - справляйся с фактами. Хочешь справиться с собой - дыши глубже и работай.
Он работал.
До города Горелов добирался на служебной 'Ниве'. Девять часов за рулем - сперва федеральная трасса, потом областная, потом дорога, которую и дорогой-то можно было назвать только из вежливости. Щебенка сменялась асфальтом с выбоинами, асфальт - бетонными плитами, плиты - опять щебенкой. Навигатор на сотом километре сдался и показывал белое пятно с надписью 'нет данных'.
За окном тянулись поля, брошенные еще в середине девяностых. Кое-где торчали остовы ферм. Лес стоял по обочинам черный, мокрый, словно его окунули в воду и забыли высушить. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось одного цвета - серо-желтого, больничного, как бинт после операции.
Горелов слушал радио. Оно ловило только 'Маяк' и еще какую-то станцию, где диктор монотонно зачитывал сводки погоды. Примерно через полчаса езды после последнего поворота начались 'пригороды' - десяток деревянных домов с заколоченными окнами. Затем - бетонный забор, тянувшийся вправо в лево насколько видел глаз, с остатками колючей проволоки поверху. Ворота были распахнуты, створки вросли в землю. За забором темнели корпуса - приземистые, широкие, с редкими битыми окнами. Завод. Или не завод. Горелов притормозил, вгляделся. Вывески не было - только над проходной, на ржавом жестяном козырьке, еще угадывались буквы: '...ПРИКЛА... БИОО...'.
Он не помнил, чтобы родители упоминали что-то такое в связи с работой деда. В памяти всплыла фотография: мужчина на фоне кирпичной стены щурится от солнца. Кирпичная стена. Наверное, где-то здесь. 'Нива' перевалила через невидимую границу, и табличка на обочине - облупленная, с облезшим гербом - сообщила: 'г. Приозерск. Население 2,7 тыс. чел.' Артем заглушил двигатель и вышел из машины, чтобы размять ноги и заодно осмотреться. Воздух пах сырой штукатуркой и почему-то йодом. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в деревне - не лаяли собаки, не орали петухи, не тарахтели трактора. Только откуда-то издалека слышался гул - глухой, едва различимый. Может, котельная, а может, отголоски карстовых пустот.
Сам город открывался за поворотом сразу за корпусами бывшего завода и это было зрелище. Пятиэтажки стояли вдоль главной улицы, как зубы в челюсти старика: где-то выбиты, где-то потемнели, а где-то еще держались, но было ясно - ненадолго. Окна первых этажей забиты фанерой или заложены кирпичом. На балконах - выцветшее тряпье, которое никто не снимал годами. Асфальт пошел трещинами, в которых уже проросла трава. Светофор на ближайшем перекрестке не работал - висел на проводах, раскачиваясь от ветра, и напоминал повешенного. Центральная площадь - площадь Ленина, как указывала проржавевшая табличка на ближнем к машине здании - встретила Горелова памятником. Вождь простирал руку в сторону леса, но кто-то отбил ему кисть. Обломок валялся тут же, на постаменте. Видимо, выбросить ни у кого не поднялась рука, а пристроить кисть на прежнее место оказалось лениво.
Гостиница располагалась в здании городской администрации - двухэтажном сооружении с колоннами, покрашенном когда-то в желтый цвет, а теперь облупленном до серой штукатурки. Вывеска 'ГОСТИНИЦА' была написана от руки на листе ватмана и приклеена скотчем к двери.
Внутри гостиницы пахло хлоркой, паркетной мастикой и еще чем-то сладковатым - то ли ванилью, то ли трубочным табаком. За стойкой, обитой потертым дерматином, сидел администратор. Вернее, администраторша - женщина лет пятидесяти пяти-шестидесяти с крашеными в рыжий цвет волосами и таким выражением лица, будто она знала о вас всё еще до того, как вы переступили порог.
- Здравия желаю, - сказала она, не поднимаясь. - Вы, стало быть, из области? Или из самой Москвы будете?
- Из Москвы, - Горелов положил удостоверение на стойку. - Следственный комитет. Вам звонили, должны были забронировать номер.
Женщина взяла удостоверение, поднесла совсем близко к глазам. Горелов отметил, что у нее нет очков, хотя, судя по движению, они ей требовались. Администратор хмыкнула.
- Забронировали. У нас, товарищ следователь, весь этаж свободен. Кроме вас - никого. Так что выбирайте любой. Только в пятый не советую - там батареи текут. И в третий тоже - окно выбито, я картонкой заложила, но дует. Давайте в седьмой, он поприличнее.
- Спасибо, - Горелов забрал ключ - обычный, на деревянной груше с выжженной цифрой '7'. - Подскажите еще, как мне найти участкового? Кузнецов, кажется?
- А никуда ходить и не надо, - женщина махнула рукой в сторону двери. - Он с обеда сидит у нас в буфете, чай третий час пьет. Ждет.
Горелов кивнул, подхватил сумку и направился к лестнице. На полпути обернулся.
- Вы давно здесь работаете?
- Я здесь живу, товарищ следователь. С рождения. А работаю с тех пор, как муж умер. Пятнадцать лет.
- Тогда, может, вы расскажете мне про пропавших людей? Немного погодя, когда обустроюсь.
Женщина посмотрела на него долгим, странным взглядом - не испуганным, не любопытным, а скорее оценивающим. Так смотрят на врача, который приехал лечить болезнь, про которую местные знают больше него.
- Расскажу, - сказала она, наконец. - Только вы сперва с лейтенантом нашим поговорите. Он у нас тоже поначалу бодрый был. А теперь вон - чай третий час пьет и на двери косится.
Номер 'семь' оказался комнатой три на четыре метра. Кровать с панцирной сеткой, тумбочка, шкаф с полуоторванной дверцей, стол у окна и стул с продавленным сиденьем. Обои - желтые в коричневый цветочек - отставали по углам. На потолке темнело пятно протечки. Из удобств - раковина в углу возле входной двери, душ и туалет в конце коридора. Не санаторий. Общежитие? Наверное... Советского образца. Но выбирать не приходилось.
Горелов бросил сумку на кровать, проверил розетку (работала), включил ноутбук (заряжен), включил воду в кране (пошла ржавая, потом прозрачная). Затем подошел к окну.
Вид открывался на центральную площадь и дальше, на перспективу главной улицы. В сумерках город выглядел почти обжитым: кое-где горели окна - желтые, редкие, как последние угли в остывающем костре. Дымила труба котельной - отопление есть. Пощупал батареи: действительно - есть. На ближайшем перекрестке мигнул и зажегся фонарь. Один. На всю улицу.
Справа, в конце площади, темнело длинное двухэтажное здание с колоннадой - бывший Дом культуры, судя по остаткам лепнины. Слева - универмаг с заколоченными витринами. И тишина. Даже с открытой форточкой - ни голосов, ни музыки, ни шума машин. Только тот же самый, слышанный на въезде в город мерный гул: 'ух... ух... ух...' - словно где-то далеко билось огромное сердце.
Артем закрыл окно и задернул штору. Сел на кровать, достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое лист - распечатку рапорта Кузнецова.
'...в период с 15 августа по 20 октября текущего года на территории муниципального образования Приозерск зафиксировано восемь случаев исчезновения граждан. Все случаи произошли в ночное время. Места исчезновения: жилые помещения первых этажей (7 случаев) и помещение котельной (1 случай). Общей характерной чертой мест происшествий является наличие значительных повреждений пола, перекрытий либо стен - трещин и провалов глубиной от 0,5 до 2 метров. Следов взлома входных дверей не обнаружено. Трупов не найдено. Поисковые мероприятия результата не дали...'
Дальше шли фамилии. Восемь фамилий. Старуха Архипова, электрик Кротов, фельдшер Мезенцев, кладовщица Бойко, сторож с водокачки Рябых, школьный учитель Моргунов и две сестры-пенсионерки Лидины. Восемь человек за два месяца. По одному в неделю, с пугающей регулярностью.
Горелов перечитал рапорт, сделал пометку в блокноте: 'Провалы до 2 метров. Похоже на карстовые. Проверить геологию.' Затем - еще одну: 'Первый этаж. Ночное время. Животные? Опросить'.
Ну, что ж, пора знакомиться с местным участковым. Как, бишь, его? Кузнецов? Артем поднялся с заскрипевшей кровати, вышел из номера, запер дверь и двинулся к лестнице, искать буфет.
Буфет располагался на первом этаже. Гостеприимно распахнутая дверь в местное отделение общепита находилась прямо по коридору за постом администратора. Это была не слишком большая комната с тремя столиками, буфетной стойкой советских времен и огромным электрическим самоваром, который, судя по звуку, работал с какими-то перебоями. Пахло лежалым сыром, дешевым кофе и все той же хлоркой.
Лейтенант Кузнецов оказался молодым парнем лет двадцати пяти - худощавым, белобрысым, с большими оттопыренными ушами и нервной манерой все время потирать ладони. Он сидел за дальним столиком, на котором стояли три пустых стакана в подстаканниках и пластмассовая тарелочка с единственной оставшейся надкусанной сушкой. При виде Горелова он вскочил, едва не опрокинув стул:
- Здравия желаю, товарищ майор! Лейтенант Кузнецов. Можно просто Саша.
Горелов пожал ему руку - ладонь была влажной и холодной. Парень явно нервничал.
- Сидите, лейтенант. Чаем угостите?
- Да, конечно! - Кузнецов метнулся к буфетной стойке, но администраторша - та самая женщина с рыжими волосами - уже сама несла поднос: два стакана в мельхиоровых подстаканниках, сахарница, пластмассовая тарелка с сушками. Как-то не сочеталась эта тарелочка с богатыми подстаканниками.
- Вот, мальчики, пейте, - сказала она, ставя поднос на стол. - Чай хороший, индийский. Не то что пакетики ваши московские. Меня, кстати, Валентина Степановна зовут. Если что понадобится - кричите.
Она отошла, но далеко не ушла - села за соседний столик и принялась перебирать какие-то бумаги, явно прислушиваясь. Горелов покачал головой, но прогонять Валентину Степановну не стал.
- Ну, докладывайте, лейтенант, - Артем сделал глоток. Чай действительно был хорош - крепкий, сладкий, согревающий. - Только давайте не по рапорту. Своими словами. Что у вас тут происходит?
Кузнецов помялся.
- Своими словами?.. - он покосился на Валентину Степановну, но та сделала вид, что увлечена бумагами. - Если своими словами у нас тут, товарищ майор, чертовщина.
Горелов поставил стакан.
- А поподробнее.
- Да нет, вы не подумайте, я человек адекватный, - зачастил Кузнецов. - Я в полиции с двадцати лет, у меня батя - майор и дядька - капитан, опер. Оба в Рязани служат. Я в эти экстрасенсы-полтергйесты не верю. Но тут... - он запнулся. - Тут что-то не ординарное. Я два месяца пытаюсь понять - и не могу. Люди пропадают прямо из квартир. Первый этаж. Ночью. Никто ничего не слышит. Соседи - глухие они, что ли? Но я всех опросил. Говорят: спали. А утром - дыра в полу. И человека нет.
- Дыра в полу - это карст, - спокойно сказал Горелов. - Я читал, что в этих краях большие карстовые пустоты. Может быть, проседание грунта. А дома ветхие, неухоженные, чему тут удивляться.
- Карст? - Кузнецов усмехнулся, нервно облизнул губы, потер ладони одну об другую. - Я тоже так сперва подумал. Тогда объясните мне, товарищ майор, почему по краям дыры - оплавленный бетон? Я посылал образцы в область. Мне ответили, что характер повреждений не соответствует механическому разрушению. Как будто его... растворили.
- Растворили? - переспросил Горелов.
- Химия какая-то, - Кузнецов понизил голос и наклонился через стол. - Я не химик, но там пахнет странно. Знаете, как после грозы? Озон. Хотя, вроде, озон газ не стойкий? И еще сырость. В квартирах очень сыро, словно в остывшей парилке. Кроме того... - он замялся. - Нет, не скажу. Примете за сумасшедшего.
- Говорите.
Кузнецов оглянулся на администраторшу. Валентина Степановна все так же перебирала бумаги.
- Слепок, - выдохнул он. - В квартире Архиповой - самой первой, которая пропала, - я нашел слепок. На дне дыры лежала... ну, как бы рука. Только не человеческая. Из серого такого материала, как застывший пластилин. И на ней - все линии, все морщины, даже шрам от ожога. Архипова в детстве руку обварила. И этот слепок - точная копия. Понимаете? Точная копия ее руки, как будто кто-то снял форму. Я докладывал в область руководству. По-моему, они мне просто не поверили - решили, что я с похмелья. Приказали приобщить в качестве вещественного и больше ни гу-гу. Ну и я им не напоминал. В общем, словно и не было такого.
Горелов молчал. Факты в его голове привычно пытались выстраиваться в схему, но схема не стыковалась. Фрагмент А - пропажи на первых этажах. Фрагмент Б - оплавленный бетон. Фрагмент В - слепок руки. Связь между ними безусловно должна быть, но она ускользала.
- Где сейчас этот слепок?
- У меня в отделении. В сейфе.
- Завтра посмотрю. Что еще?
- Сами жители, - Кузнецов опять понизил голос. - Они напуганы. Это не обычный страх. Тут другое. Они боятся о чем-то говорить, но при этом... - он запнулся. - У нас тут до августа жило две тысячи человек. Сейчас, может, чуть меньше. Вы видели город. Работы нет, перспектив нет, молодежь уезжает. Остались одни старики. И вот эти старики... они знают. Они что-то знают, но молчат. Как будто дали подписку о неразглашении, или просто привыкли так жить - молчать и бояться. Вы понимаете? Мне кажется, тут у них одна тайна. Одна на всех.
- Какая тайна?
- Я не знаю. - Кузнецов отодвинул пустой стакан. - Но я знаю, где она начинается. Это Институт. Институт Прикладной Биокремнийорганики. Слышали о таком?
Горелов снова вспомнил фотографию. Мужчина на фоне кирпичной стены. И буквы на ржавом козырьке: '...ПРИКЛА... БИО...'.
- Слышал, - сказал он. - Краем уха.
Они просидели еще час. Кузнецов показывал фотографии на телефоне - дыры в полах, оплавленный бетон, общий план города с отмеченными точками исчезновений. Восемь красных флажков на карте. Они складывались в почти правильный круг, в центре которого находилась территория Института. Не его производственных корпусов, которые Горелов видел на въезде в город, а главного его здания, которое располагалось почти в центре Приозерска. Здания, впрочем, такого же брошенного как и корпуса.
Вот смотрите, - лейтенант водил пальцем по экрану. - Все пропавшие жили или работали в радиусе не более полукилометра от Института. Архипова - триста метров. Кротов-электрик - его дом прямо напротив центрального входа в здание. Мезенцев-фельдшер - его амбулатория в двух шагах. Я проверял: город практически стоит на карстовых пустотах, и все эти пустоты соединяются. Где-то под нами - целая сеть пещер и ходов. Их в семидесятых расширяли, бетонировали, протягивали коммуникации. А потом, в конце восьмидесятых, - все бросили и замуровали. Почему - никто не говорит. Или скрывают, или действительно ничего не знают. Такой вот народ здесь обитает.
- А вы пробовали найти документы?
Кузнецов вздохнул:
- Пробовал. Архив либо уничтожен, либо вывезен. В местной библиотеке есть кое-что, но так, общие сведения. Там, кстати, тоже Валентина Степановна заправляет.
Горелов покосился на администраторшу. Та как раз поднялась из-за столика и направилась к ним с заварочным чайником.
- Еще чаю, мальчики?
- Спасибо, - Горелов покачал головой. - Валентина Степановна, вы ведь в курсе как работает здешняя библиотека? Говорят, там же хранятся и архивы? Мне бы взглянуть на них. Это совершенно необходимо для следствия.
Женщина поставила чайник на стол и скрестила руки на груди.
- Завтра приходите, - сказала она. - К полудню. У меня есть ключи. Только архив у нас неполный. Что здесь делали в советские времена - почти не сохранилось. Но есть подшивки газеты 'Красноозерский рабочий', есть протоколы собраний, ну и так, по мелочи.
- А про Институт что-нибудь осталось?
Валентина Степановна поджала губы:
- Про Институт у нас мало говорят. И почти не писали.
- Почему?
- Потому что, - она взяла чайник и повернулась, чтобы уйти. Но, сделав пару шагов, остановилась. - Знаете, товарищ следователь, я вам так скажу. Когда в восемьдесят девятом Институт закрывали, по городу ходили слухи. Разные. Говорили, там под землей нашли какие-то пещеры с горячей водой и приспособили их для опытов. Говорили, там работали военные биологи - не простые, а со спецдопуском. Говорили, они там вывели что-то такое, чему не полагается по земле ходить. А потом - взрыв, пожар, эвакуация. И тишина. И, кстати, еще с тех пор у нас люди пропадают. Не часто, не каждый год, но бывало. А этой осенью - как прорвало.
Она развернулась и ушла за стойку. Горелов проводил ее взглядом. Сумерки за окном сгустились. В буфете горела одинокая лампочка под пыльным абажуром, и от этого лица собеседников казались желтоватыми, нездоровыми. Самовар давно перестал пыхтеть. Валентина Степановна ушла к себе, оставив на стойке табличку 'Закрыто'. Горелов и Кузнецов остались вдвоём.
- Именно так, товарищ майор. - Кузнецов поёрзал на стуле. - Я вам про пропавших рассказал. Но пропавшие - это только верхушка. Тут еще есть кое что.
- Что именно?
Лейтенант бросил быстрый взгляд в окно, словно опасаясь, что кто-то может подслушать с улицы, и наклонился через стол.
- Жители. Они видят всякое. По ночам. Я сперва думал - пьют люди, скучно им, вот и мерещится. Но когда пятеро непьющих старух описывают одно и то же с разницей в мелких деталях - тут уж поневоле задумаешься. Я по-первости пытался посылать эти показания в район, но мне намекнули, что лучше не надо - примут за психа, или наркомана. Вот я и завел отдельную папку.
Горелов достал блокнот:
- Давайте по порядку. Кто, когда и что видел. Мне нужны конкретные показания.
Кузнецов кивнул и, порывшись в планшете, вытащил потрёпанную папку с надписью 'Обращения граждан - неучтённые'. Видимо, тех самых, которые он не решился включить в официальный рапорт.
- Я их по-своему записывал, - сказал он извиняющимся тоном. - Для себя. Чтобы самому не свихнуться. Я тут дал им названия для удобства. Вот, слушайте.
Он открыл папку и начал читать:
- Анастасия Трофимовна Ковалёва, восемьдесят четыре года. Живёт на Первомайской, одна. Почти слепая - катаракта, глаукома, всё вместе. В поликлинику не ездит - не на чем. Ночью она, естественно, не видит ничего. Но слышит. И чувствует.
Кузнецов перелистнул страницу.
- Две недели назад - я как раз составлял очередной рапорт о пропаже Рябых - она звонит в отделение. Трубку взял я. Она говорит: 'Саша, ко мне кто-то приходил. Я слышала шаги по половицам. Мягкие такие, мокрые, будто босиком по воде. Он дошёл до моей кровати и встал. Я чувствую - стоит и смотрит. Я его не вижу, но знаю: он здесь. Он тёплый. От него пахнет грозой и мокрым речным песком. Я спросила: 'Кто тут?', а он ничего не ответил. Потом наклонился и дотронулся до моего лица. У него была холодная рука, но не ледяная, а так - прохладная, как земля после дождя. И гладкая. Он провёл пальцем по моей щеке и ушёл. Шаги - обратно к двери. И запах исчез'.
Горелов перестал писать:
- Слепая старуха. Что она могла видеть?
- В том-то и дело, что ничего. Но я наутро зашёл к ней - проверил. На половицах в коридоре - следы. Как от засохшей слизи. Босых ног. Только пальцев не пять, а... - Кузнецов запнулся. - Не пять. То ли шесть, то ли семь. След смазанный, непонятный. Я сфотографировал. Фотография в папке.
Он протянул Горелову мутный снимок, сделанный на телефон. На сером дощатом полу темнел отпечаток, действительно похожий на человеческий, но с искажёнными пропорциями. Слишком длинные пальцы. Слишком узкая стопа. И с количеством пальцев...
- Она сказала - 'тёплый гость', - добавил Кузнецов. - Представляете? Не 'монстр', не 'чудовище', а 'гость'. Она его не испугалась.
- Второй случай посерьёзнее, - продолжил чтение папки участковый. - Николай Петрович Горюнов, пятьдесят два года. Работает в котельной, живёт на северном выезде из города, у леса. Недели три назад - точного числа не помнит, но это было вскоре после исчезновения Кротова - он возвращался домой поздно. Часа в два ночи. Шёл от котельной вдоль забора Института. И видит: стоит у забора корова.
Горелов поднял бровь:
- Корова?
- Да. Только, говорит, корова была странная. Серая, гладкая, без шерсти. И вымя у неё... не такое. В общем, вымя болталось где-то на боку. И ещё - у неё не было глаз. Вообще. Там, где должны быть глаза, - гладкая серая кожа. Но при этом она смотрела. Горюнов говорит: 'Я иду, а она голову поворачивает и следит за мной. Я влево - она влево. Я вправо - она вправо. А глаз нет. И от этого ещё страшнее'.
- И что в итоге? Он убежал?
- Он мужик не робкий. Достал фонарь, посветил на неё. И тут она, говорит, начала таять. Прямо на глазах. Как воск от огня. Потекла серой лужей под забор - и всё. Наутро на том месте нашли только засохшую плёнку на траве. Я сам эту плёнку видел. На ощупь - как целлофан, только тоньше.
- Дальше, - Кузнецов перевернул страницу. - Пашка Бойко, четырнадцать лет. Сын продавщицы из универмага. Она у меня в списке - Бойко, которая четвёртой пропала. А Пашка пока жив и здоров.
Кузнецов вздохнул и отпил холодного чаю.
- Пашка парень наглый. Месяц назад, ещё до всех этих событий с Архиповой, он полез на территорию Института - на спор, с пацанами. Они играли в 'слабо'. Пашка хвастался, что ничего не боится. Залез. Вернулся через час - мокрый, бледный, трясётся. Два дня не разговаривал. Потом рассказал.
- Что он видел?
- Птицу. Он говорил - 'птица', но я думаю, это совсем не птица. Он сказал: 'Она сидела у порога котельной. Большая, с хорошего орла, по его словам. Только без перьев. Голая. И блестящая, словно мокрая. Крылья были, тоже без перьев, но с кожистыми перепонками. И клюва не было. Вместо клюва что-то вроде хоботка. Как у бабочки. Она смотрела на меня и перебирала лапами. Я хотел убежать, а она открыла рот - вот тут, - Пашка показал на горле, - и издала звук. Как радио, когда не ловит. Шипение. И в этом шипении мне почудились слова. Очень неразборчиво Но я понял смысл. Она спросила: 'Ты кто? Что ты такое?''
Горелов перестал писать
- Птица спросила у мальчика, кто он?
- Да. Пашка говорил: 'Я испугался так, что даже не заорал. Просто повернулся и побежал. А она смотрела вслед, пока я не вылез через дыру в заборе'. Я потом осмотрел то место, где она сидела и нашёл серые хлопья. Как засохшая слизь. И в ней - фрагменты тонких полых костей. Как птичьих.
- Дальше. Рябых. Тот самый, который пропал шестым.
- Помню - сторож водокачки.
- Да. Он исчез в ночь на пятое октября. Но перед этим за два дня до исчезновения он приходил ко мне в отделение. Собственной персоной. Был взволнован. Сказал: 'Саша, я видел такое, чего не может быть'. Он ночью делал обход - у него такая работа, каждый час проверять насосы. Подходит к резервуару и видит: из земли растёт человек.
- В смысле - растёт?
- Буквально. Как гриб. Сначала из трещины в асфальте появилась серая лужа. Потом она начала пузыриться и подниматься столбом. Потом столб превратился в фигуру. Человеческую. Только без лица. На месте лица - гладкая поверхность. И она стояла и покачивалась, как водоросль. Рябых подошёл ближе - не убежал, потому что он был старый, упрямый и ничего не боялся - и окликнул его. И тогда фигура повернулась к нему. И на гладком лице начали проступать черты. Угадайте, чьи?
Горелов молча ждал.
- Его собственные, - сказал Кузнецов. - Лицо Рябых. Как зеркало. Только кривое. Глаза на разных уровнях. Рот перекошен. Но это было его лицо. И оно попыталось улыбнуться. А потом - просто ушло в землю. Втянулось обратно в трещину. Рябых прибежал ко мне белый как смерть. Сказал: 'Саша, оно меня скопировало. Оно теперь знает, как я выгляжу. Оно придёт за мной'. Я успокаивал его, как мог. Сказал - нервы, переутомление. Предложил взять отгул. А через два дня он исчез.
- Вы проверили трещину?
- Проверил. Она была заполнена серой массой. Полужидкой. Трогать ее, честно говоря, побоялся. Хотел взять образец, но пока ходил за банкой, масса исчезла. Я думаю, оно ушло обратно. Вместе с копией Рябых.
- Еще одно. Я бы сказал, простенько, но жутковато.
- Ну-ну, - подбодрил коллегу Артем.
- Матрена Алексеевна Брагина. Живет в частном доме на окраине. У нее пропала кошка. Не могла найти три дня, а потом объявилась. Пришла поздним вечером - поскреблась в дверь. Бабушка обрадовалась, пустила в дом, конечно. Кошка зашла. Матрена Алексеевна при свете присмотрелась, а кошка-то странная - шерсть, вроде, есть, но не в виде шерстинок, а сплошной вроде как коркой - ну так она объяснила. Так на статуэтках у животных шерсть изображают. И глаза у кошки слепые, словно у той же статуэтки. В общем, старушка испугалась и закричала. А кричать Матрена Алексеевна умеет, я это знаю, - Кузнецов усмехнулся. - Почти на ультразвуке. Кошка бросилась прочь - к двери, но не добежала, растеклась в скользкую слизистую лужу. Брагина долго не решалась к этой луже подойти, но потом осмелела - взяла ведро, тряпку, вытерла. Тряпку бросила в ведро. А час спустя, заходит в кладовку, где ведро оставила, тряпка-то выплезла из ведра и ползет к двери, как огромный толстый червяк. Тут уж нервы у бабушки не выдержали - убежала, рыдая, к соседям. Те не сразу поверили. Пока то-се, пришли к ней в дом, а тряпки уже нет - уползла. Только слизистый след на полу.
Участковый перевел дух, отхлебнул остывшего чая.
- И последнее на сегодня, - Кузнецов перевернул еще одну страницу. - Семья Приходько. Муж, жена и дочь-подросток. Живут в доме на Советской, почти в центре. В ночь на прошлую субботу - то есть четыре дня назад - все трое проснулись от странного света. За окном. Они выглянули и увидели на пустыре за домом свечение. Зеленоватое, мягкое. И в этом свечении двигались фигуры. Три фигуры. Муж, жена и дочь - точные копии самих Приходько, только серые и полупрозрачные, как медузы. Они стояли на пустыре и... танцевали. Медленно, плавно, как под водой. Копия мужа кружила копию жены. Копия дочери стояла рядом и раскачивалась. Настоящие Приходько смотрели на это минут пять. Потом муж открыл окно и крикнул: 'Эй! Вы кто?' Фигуры остановились. Повернули головы - все трое одновременно. И начали таять. Свечение погасло. Утром на пустыре нашли серый налёт на траве.
- Что сейчас с этими Приходько?
- Хотят уехать. Я их пока отговорил - сказал, что идёт расследование, что из Москвы прислали специалиста.
Горелов закрыл блокнот и несколько минут молчал. За окном свистел ветер, и где-то далеко, на грани слышимости, ухала котельная. Или не котельная.
- Саша, - сказал он наконец. - А вы сами что-нибудь видели? Лично?Кузнецов долго не отвечал. Потом медленно закатал левый рукав форменной рубашки. На предплечье темнел шрам - свежий, ещё розовый, с неровными краями.
- Три ночи назад. Я шёл из отделения. Было часа два. На перекрёстке у площади увидел собаку. Обычная с виду дворняга. Я её окликнул - она не убежала. Подошёл ближе - а у неё нет хвоста. И уши не там, где надо. И лапы... - Он сглотнул. - Лапы вывернуты в другую сторону. И нет глаз. Она убежала. Бежала странно. Ну это понятно - на вывернутых то лапах... Потом она растаяла. Утекла в трещины асфальта, благо их у нас много, - Александр криво усмехнулся. - Как и все. Так что, товарищ майор, когда я говорю 'чертовщина' - это не фигура речи. Это реальность. Реальность, с которой мы живём уже три месяца. И я очень надеюсь, что вы поможете нам с ней справиться.
Горелов молча кивнул. Он не знал ещё, что ответить. Но об одном он уже догадывался: все эти свидетельства - слепая старуха, тракторист, мальчик Пашка, пропавший сторож, семья Приходько и сам Кузнецов - описывают не разные явления, а одно.
Ночью город погрузился во тьму - фонари почти не горели, окна погасли, и только в котельной, судя по ровному гулу, продолжалась работа. Горелов лежал на скрипучей кровати в своем седьмом номере и смотрел в потолок. Сон не шел. Он думал о деде. О его гибели, или исчезновении. Родители об этом ему двенадцатилетнему сказали только: 'Он был ученый. Пропал без вести при исполнении.'. Примерно в таком ключе... Теперь этот город - Красноозерск-44, Приозерск, Институт прикладной биокремнийорганики - складывался как мозаика вокруг одной точки. Точки, где, видимо, пропал дед.
Артем перевернулся на бок. В углу потолка расползалось пятно сырости - медленно, но верно. И откуда-то снизу, из подвала или, может быть, еще глубже, доносился все тот же едва уловимый ритмичный гул. Как чье-то сердцебиение. Горелов закрыл глаза и стал считать. Восемьдесят ударов в минуту. Почти как у человека. Как у огромного человека, спящего глубоко под землей. Он заставил себя отключиться. Завтра будет трудный день. Факты. Ему нужны факты.
Сон пришел только под утро - серый и мутный, как подземная вода.
Глава 2
Утро в Приозерске наступило незаметно. Просто мгла за окном стала чуть посветлее - из графитовой сделалась пепельной. Дождь то начинался, то прекращался, но небо оставалось ровным, без единого просвета, словно кто-то натянул над городом старую полиэтиленовую пленку.
Горелов проснулся в шесть. Организм, приученный к режиму, поднимал его ровно в это время независимо от того, во сколько он лег. Первые секунды он не мог понять, где находится - слишком тихо, слишком темно, слишком влажно. Потом скрипнула панцирная сетка, пахнуло хлоркой из коридора, и память включилась: Приозерск, пропавшие люди, химеры, карстовые пустоты, дед.
Он сел на кровати, спустил ноги на холодный пол. Батареи едва теплились - котельная, судя по всему, работала на последнем издыхании, и до гостиницы тепло почти не доходило. Артем натянул свитер, спортивные штаны, сунул ноги в ботинки и вышел в коридор.
В душевой, когда он открыл кран, загудела труба, из крана потекла ржавая вода, но через минуту пошла чище. Еще через минуту она даже потеплела примерно до температуры парного молока. Он умылся, побрился, глядя в мутное зеркало над раковиной. Из зеркала на него смотрел человек с усталым лицом, глубокими носогубными складками и ранней сединой на висках. В сорок Горелов выглядел лет на все пятьдесят - так говорила бывшая жена. Впрочем, она говорила это, когда еще была женой. Теперь она жила в Нижнем, растила дочь и, кажется, была счастлива. По крайней мере, на фотографиях в соцсетях улыбалась чаще, чем в те годы, когда они пытались изображать семью.
Горелов сплюнул пасту в раковину и усмехнулся своему отражению. 'Мастер по глухарям'. Да, точно. И по части личной жизни - тоже мастер.
В буфете его уже ждал Кузнецов. Лейтенант сидел за тем же столиком, что и вчера, но сегодня перед ним стоял только один пустой стакан. Видимо, пришел совсем недавно.
- Доброе утро, товарищ майор, - он попытался вскочить, но Горелов жестом остановил его.
- Сидите, Саша. Без церемоний.
Он сел напротив и оглядел помещение. В буфете было пусто, если не считать самой Валентины Степановны, которая дремала за стойкой, уронив голову на сложенные руки. Самовар пыхтел, пахло вчерашними сушками и все той же хлоркой. За окном, на площади, ветер гонял по асфальту обрывок газеты. Больше не двигалось ничего.
- Как спалось? - спросил Кузнецов.
- Плохо, - Горелов не стал врать. - У вас тут по ночам что-то гудит. Как будто сердце бьется.
Лейтенант странно на него посмотрел, спросил:
- Вы тоже слышали?
- А что, не все слышат?
- Некоторые - нет. Я, например, первые два месяца вообще ничего не замечал. А теперь просыпаюсь от этого звука каждую ночь. Жена говорит - просто котельная. А я думаю... - он запнулся. - Не знаю, что я думаю. Но это не котельная.
Горелов не стал развивать тему. Вместо этого он достал из папки карту города - ту самую, с красными флажками.
- Давайте по порядку, лейтенант. Сейчас мы идем к Архиповой. Вы говорили, что нашли там слепок руки. Но сперва - расскажите мне о самой Архиповой. Кто она, откуда, чем жила.
Кузнецов вздохнул:
- Архипова Зоя Петровна, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения. Вдова. Жила одна. Работала на Институт - была уборщицей в административном корпусе. Когда Институт закрыли, перешла в местную амбулаторию, тоже уборщицей. На пенсии с девяносто пятого. Детей нет. Соседи говорят - тихая, мирная была, ни с кем не ссорилась. Пропала в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое августа. Первая.
- Кто заявил о пропаже?
- Соседка, - Кузнецов сверился с блокнотом. - Клара Матвеевна Бойко. Проживает в соседней квартире, через стенку. Сейчас она тоже пропала. Четвертая по счету.
Горелов поднял бровь:
- Соседка Архиповой - это та самая Бойко из списка?
- Так точно. Кладовщица с овощной базы.
- Они что, все здесь друг друга знают?
Кузнецов горько усмехнулся:
- А чему вы удивляетесь, товарищ майор? В городе две тысячи человек. Из них больше половины - пенсионеры. И они на самом деле все друг друга знают. И все боятся. Когда пропала Архипова, соседи просто переглядывались и крестились. Когда пропал Кротов - начали запирать двери. После Мезенцева - перестали выходить на улицу после темноты. А теперь уже и днем нос боятся высунуть. Вон, посмотрите, - он кивнул в окно, - на улице ни души. И это будний день.
Горелов посмотрел на площадь. Действительно - ни души. Только ветер гоняет газету да раскачивается на проводах неработающий светофор.
- Ладно, - сказал он, поднимаясь. - Идем.
Дом Архиповой находился на улице Институтской - та тянулась вдоль бетонного забора, за которым темнели корпуса бывшего НИИ. Пятиэтажка из серого силикатного кирпича, с плоской крышей и маленькими балконами. Окна первого этажа почти весе заложены кирпичом, только в двух квартирах еще имелись стекла. Одна из этих квартир принадлежала Архиповой. Вторая - Бойко.
В подъезде пахло неистребимой сыростью, плесенью, кошками и запустением. Ступени выщерблены, на стенах граффити столетней давности: 'Цой жив', 'Спартак - чемпион', 'Люда + Саша = любовь'. Надписи видимо выведены еще в конце восьмидесятых, когда город был жив и полон надежд. Теперь краска выцвела, а Люда и Саша, наверное, теперь вполне солидные дядя с тетей и разъехались, кто куда, лишь бы подальше от этого хмурого города.
Дверь в квартиру номер три была опечатана - полоска бумаги с печатью и подписью Кузнецова. Лейтенант аккуратно снял бумажку, отпер замок и пропустил Горелова вперед.