Замысел этой книги возник у меня в 1974 году, когда я работал над серией телевизионных документальных фильмов об австралийском искусстве. Съёмки проводились и в Порт-Артуре, бывшем поселении каторжников на острове Тасмания, основанном в 1830 году как место 'вторичного наказания' для особо опасных ссыльных, совершивших новые преступления уже в колонии. Среди руин огромного главного тюремного здания Порт-Артура, построенного в 1845 году как мукомольная мельница и зернохранилище, а затем переоборудованного в тюрьму, и его хозяйственных построек я понял, что, как и почти все прочие австралийцы, почти ничего не знаю о каторжном прошлом собственной страны.
Я вырос со смутным, поверхностным представлением о колониальной Австралии. История каторжников игнорировалась в школах и почти не преподавалась в университетах - более того, сама мысль о том, что у каторжников может быть история, достойная рассказа, была чужда австралийцам 1950-х и 1960-х годов. Даже в середине 1970-х в печати имелась лишь одна общая история Системы. Так нестрого называли в колониальной Австралии транспортацию, ассигнование и вторичное наказание. Транспортация представляла собой практику принудительной перевозки осуждённых из Великобритании в австралийские колонии для отбывания наказания. Ассигнование было практикой, при которой каторжника отдавали в услужение частному землевладельцу для работы на ферме или в хозяйстве. Вторичное наказание являлось дополнительным наказанием для каторжников, совершивших новые преступления уже в колонии (пьянство, неповиновение, побег и т.п.). Их отправляли в особо изолированные места вторичного наказания.
Некая негласная предвзятость, глубоко укоренённая в австралийской жизни, словно требовала, чтобы 'настоящая' австралийская история начиналась с австралийской респектабельности - с потока золота и денег за шерсть, с открытия континента, с создания австралийского среднего класса. За яркой картиной 'Счастливой Австралии', как назвали её плодородные земли в 1836 году, - таились каторжники, около 160 000 человек, гремящие кандалами в полумраке забвения. Но о чувствах и переживаниях этих мужчин и женщин было написано мало. Они были статистикой, безликим ничем и, в конце концов, неудобством.
Это 'вытеснение' имеет долгую историю. Желание забыть о своём преступном происхождении возникло одновременно с самим этим происхождением. Назвать каторжника каторжником в ранней колониальной Австралии было оскорблением, которое непременно вызывало раздражение у колонистов. Принятым эвфемизмом было 'казённый человек'. То, что каторжная система завещала последующим австралийским поколениям, - это не та стойкая, скептическая независимость, которой мы, с постепенно ослабевающими основаниями, гордимся, а навязчивая озабоченность социальной и политической респектабельностью. Представление о 'каторжном пятне' - моральном клейме, въевшемся в саму ткань нашего общества, - господствовало во всех спорах об австралийской самобытности уже к 1840-м годам и было главным риторическим оружием в движении за отмену транспортации. Его лидеры требовали отмены не во имя независимой Австралии, а как британцы, чувствовавшие, что их порядочность оскорблена самим существованием 'каторжного сословия'. Они были переселившимися британцами, но всё ещё британцами, более монархистами, чем сама монархия. Первые признаки австралийской социальной идентичности появились уже в 1820-х годах среди 'валютных парней и девушек' - так презрительно называли коренных белых австралийцев, большинство из которых были детьми бывших каторжников. Они противопоставлялись британским иммигрантам - 'стерлинговым'. Название возникло по аналогии с местной 'валютой', которая считалась менее ценной, чем британский фунт стерлингов. Однако во имя отмены транспортации эту картину пришлось жестоко отредактировать в 1840-х годах. И на протяжении десятилетий официальные голоса Австралии продолжали заявлять о своих притязаниях на респектабельность через свою британскость. Если бы транспортация была отменена от имени самих потомков каторжников, этого, возможно, не случилось бы. Но борьба велась от имени свободных иммигрантов и их 'породы'. Именно эта сторона Австралии с наибольшим рвением размахивала мифом об 'испорченной крови' и 'каторжном зле'. После отмены можно было (молча) упрекать своих предков за то, что они были каторжниками. Нельзя было гордиться ими или упрекать Англию за то, как она с ними обходилась. Лекарством от этой мучительной колониальной 'двойной ловушки' было забвение - общенациональный сговор молчания. И всё же 'пятно' никуда не исчезало: конец XIX века был временем расцвета биологического детерминизма, теорий о чистоте расы и 'породы', и немногие уважаемые коренные австралийцы обладали достаточной уверенностью, чтобы не робеть, когда 'настоящие англичане' заговаривали об их каторжном наследии.
Таким образом, местные империалисты, полагавшие, что Австралия может выжить только как вассал Великобритании, утверждали, что 'растворителем' для 'родимого пятна' (позора каторжного происхождения) служит кровь - и чем больше её потребует Англия для своих войн, тем лучше. В дни пропагандистской шумихи вокруг Англо-бурской войны (1899-1902) и Первой мировой войны изредка раздавались голоса (обычно рабочие и чаще всего ирландские), которые 'непатриотично' указывали на то, что, раз нас вывезли из Британии как преступников, то обратно нас отправляют как пушечное мясо, так что когда наступит мир, выжившие смогут вернуться к своему истинному призванию как австралийцы - производить для Англии дешёвую шерсть и пшеницу. Но зацикленность на 'пятне' не способствовала тому чувству национального достоинства, которое, как верили наши деды и прадеды, 'вело парней в атаку' (поднимало боевой дух солдат). Забвение, казалось, было условием патриотизма, и это пронизывало отношение к написанию и преподаванию австралийской истории, по крайней мере до появления первого тома 'Истории Австралии' Мэннинга Кларка в 1962 году. Кларк (1915-1991) - выдающийся австралийский историк, автор шеститомной 'Истории Австралии' (1962-1987).
Одна из причин, почему австралийцы после 1918 года с такой глубокой эмоциональностью восприняли 'мифическое' событие Галлиполи - наши Фермопилы, - заключалась в том, что в нашей ранней истории, казалось, было так мало того, чем можно было бы гордиться. Галлиполи - полуостров в Турции, где в 1915 году высадились австралийские и новозеландские войска. Кампания закончилась поражением союзников, но в Австралии стала считаться 'рождением нации'. Героическая, но проигранная битва 1915 года стала символом национального самосознания. Австралия воевала на стороне Британии, в том числе в Галлиполийской кампании. Фермопилы - ущелье в Греции, где в 480 году до н. э. 300 спартанцев под командованием царя Леонида героически сражались против огромной персидской армии. Австралийцы сравнивали Галлиполи с Фермопилами как символ героической жертвы.
'История' означала великих людей, волнующие деяния, полезные открытия и достойные жертвы, а нашей истории всего этого недоставало. Это делало нас ещё более неуверенными в нашей ценности как австралийцев, живущих в Австралии, - в этом корень 'культурной ущемлённости' (комплекса неполноценности перед бывшей метрополией), которая продолжала нас мучить ещё долго после Второй мировой войны. Мысль о том, должна ли Англия стыдиться создания каторжной системы, - вопрос отдельный, но мнение, что австралийцы уж точно имеют основания гордиться тем, что выжили в ней и создали свои собственные ценности вопреки ей, - звучало редко.
Австралийские историки вплоть до 1960-х годов поддавались этому давлению, отсюда молчание учебников о 'каторжном сословии'. Это было похоже на то, как если бы некая 'коллективная деликатность' американских историков вдруг убедила их преуменьшать значение их гражданской войны, чтобы не бередить старые раны.
Лишённый голоса в истории, каторжный опыт стал уделом журналистов и романистов. Широкая публика никогда не теряла любопытства к этим 'тёмным' годам, в которых были запутаны корни столь многих из них, и в ответ на её спрос возникло яркое, бульварное течение кровавой мелодрамы, ужасов, жестоких, сенсационных и кровавых зрелищ. Течение, щедрое на ром, содомию и плети, но решительно скудное на более прозаические факты о том, как большинство каторжников на самом деле жили и работали. Рядом с этим стоял и один общенациональный роман - это мощное, витиеватое, неуклюже скомпонованное и страстно прочувствованное главное произведение Маркуса Кларка (1846-1881), австралийского писателя и журналиста, автора самого известного австралийского 'каторжного романа'.
Вся популярная литература о транспортации сосредотачивалась на ужасах Системы, на внешних каторжных поселениях, куда отправляли рецидивистов, - Порт-Артуре, Маккуори-Харборе (1822-1833, Тасмания), Мортон-Бее (1824-1842, будущий Квинсленд) и, особенно, на острове Норфолк (одно из самых суровых мест ссылки). Она представляла каторжную жизнь как жалкое чистилище, которое лишь изредка прерывалось сущим адом.
Этот 'фольклор' о Системе (каторжной системе) поддерживал память о ней живой. Но он был односторонним и, особенно в изображении Порт-Артура, порой сенсационно преувеличенным. Он не касался общего опыта каторжников. Лишь малая часть мужчин и женщин, сосланных в Австралию, когда-либо находилась в этих 'вторичных' поселениях (местах вторичного наказания для рецидивистов), которые, как правило, были предназначены для осуждённых, совершивших новые преступления уже в колонии. Большинство отбывали несколько лет своего приговора в ассигновании (прикреплении) к свободному поселенцу или на правительственных работах, никогда не носили кандалов, получали разрешения на условное освобождение и со временем вливались в колониальное общество как свободные граждане. Большинство из них (если судить по сохранившимся письмам) хотели остаться в Австралии и отвергали мысль о возвращении в Англию.
Ибо ассигнование работало. Несмотря на все его несовершенства и несправедливости, злоупотребления плохих хозяев и общую суровость 'антиподной' (австралийской) жизни, оно давало новый шанс многим тысячам людей, которые были бы сломлены духом или утвердились бы в преступности при долгом отбывании наказания в английской тюрьме. И, несмотря на множество фанатиков во времена наших дедов, которые поносили австралийцев как детей преступников, поразительно мало австралийцев указывали на очевидный обратный факт: какие бы выводы ни напрашивались из нашего странного национального происхождения, постколониальная история Австралии полностью опровергает теорию наследственной преступности. Перед нами сообщество людей, десятилетиями отбиравшихся исключительно по признаку 'преступных наклонностей', - а их потомки образовали одно из самых законопослушных обществ в мире. В то время, когда неоконсервативные социальные идеологи пытаются воскресить старое 'пугало' наследственной предрасположенности к преступности, это всё ещё стоит обдумать.
Начиная с 1960-х годов, когда австралийские историки - вдохновлённые, хотя сначала медленно, 'Историей Австралии' Мэннинга Кларка и книгой Робсона о каторжных поселенцах (1965 г.) - стали извлекать Систему из 'фольклора' на свет исследования, они сосредоточились на большинстве каторжников: на тех, кто находился в ассигновании, а не на острове Норфолк. Именно от них, а не от 'дважды проклятых неисправимых рецидивистов' можно было узнать действительное устройство колониального общества, зачастую экзотические способы, которыми каторжники отстаивали свои права и с помощью которых выступали как класс по отношению к свободным. Колониальная Австралия была уникальна своим смешением свободных и подневольных, своим отношением к труду и своими определениями служения. Она была также более 'нормальным' местом, чем можно было бы представить по 'фольклорной' картине общества, управляемого 'плетью и треугольником', состоящего из 'стонущих белых рабов под тиранией безжалостных хозяев'. Треугольная рама (треугольник) - орудие для порки, применявшееся в каторжных колониях. Осуждённого привязывали к ней спиной или ногами.
Книга, которая лучше всего передаёт это и справедливо стала вехой в новейших исследованиях Системы, - это работа Хёрста о каторжном обществе (1983 г.). Хотя Хёрст и другие 'нормализующие' историки не игнорировали низшие глубины Системы, воплощённые в Норфолке, они, возможно, недооценили моральное и человеческое значение этих мест в своём похвальном стремлении избежать сенсационности. Действительно, относительно немногие каторжники были брошены в эти 'адовы ямы'. И всё же размышления о таких местах, как Норфолк и Маккуори-Харбор, неизбежно заставляют пересмотреть некоторые взгляды на британский колониализм. В этих местах содержалось меньшинство каторжников, но они были абсолютно неотъемлемой частью Системы: они задавали уровень террора, которым (по крайней мере, на это надеялись власти) должно было обеспечиваться хорошее поведение на материке, в Новом Южном Уэльсе, первой и старейшей колонии на восточном побережье Австралии, основанной в 1788 году, её территория первоначально охватывала большую часть восточной Австралии.
Недостающим элементом в большинстве описаний Системы были голоса самих каторжников. Система оставила после себя гору официальных бумаг. Мы много слышим от администраторов, свидетелей в 'отборных комитетах' (парламентских следственных комитетах), священников, тюремщиков, хозяев, а от самих каторжников - очень мало. Соответственно, я пытался, насколько это было возможно, увидеть Систему снизу, через свидетельства каторжников - в письмах, показаниях под присягой, прошениях и мемуарах - об их собственном опыте. Значительная часть этого материала до сих пор не опубликована, и ещё многое ждёт своего изучения. Оказывается, одно распространённое предположение совершенно ошибочно: отнюдь не 'безмолвная масса', каторжники действительно имели голос, вернее, множество голосов. Эта книга по большей части о том, что они рассказывают нам о своих страданиях и выживании, о своих стремлениях и сопротивлении, о страхе перед изгнанием и о примирении с некогда невообразимой землёй, которую они и их дети будут называть своей.
В 1787 году, на двадцать восьмом году правления короля Георга III (правил с 1760 по 1820 год), британское правительство отправило флот для колонизации Австралии.
Никогда ещё колония не основывалась так далеко от метрополии и в таком неведении относительно занимаемой земли. Разведки не проводилось. В 1770 году капитан Джеймс Кук (знаменитый мореплаватель) высадился на неисследованном восточном побережье этого совершенно загадочного континента, недолго пробыл в месте, названном Ботани-Бей (бухта, названная так Куком в честь множества новых растений, обнаруженных там его ботаником Джозефом Банксом), и отправился дальше на север. С тех пор ни один корабль не заходил сюда - ни весточки, ни наблюдения - в течение семнадцати лет, каждый год из которых был точь-в-точь похож на тысячи предшествовавших лет, замкнутых в своей исторической необъятности синего зноя, кустарников, песчаника и мерного грохота стеклянных валов Тихого океана.
Теперь этому побережью предстояло стать свидетелем нового колониального эксперимента, никогда прежде не предпринимавшегося и с тех пор не повторявшегося. Неисследованный континент должен был превратиться в тюрьму. Пространство вокруг него, сам воздух и море, весь прозрачный лабиринт южной части Тихого океана должны были стать стеной толщиной в 14 000 миль (более 22 500 километров).
Конец XVIII века изобиловал проектами социального блага, рождёнными нарастающим революционным духом. Но здесь процесс должен был пойти вспять: не утопия, идеальное, совершенное общество, а дистопия, антиутопия, общество, противоположное утопии, характеризующееся тотальным контролем, страданием и несправедливостью. Не 'естественный человек' Руссо, движущийся в нравственной благодати среди свободных общественных договоров, а человек принуждаемый, изгнанный, 'вырванный с корнем', в оковах. Философская концепция 'естественного человека' Жан-Жака Руссо (1712-1778), согласно которой человек от природы добр, а цивилизация его развращает, при этом идеал - жизнь в гармонии с природой, здесь не применялась. Другие части Тихого океана, особенно Таити, могли, казалось, подтверждать идеи Руссо (представление о 'благородном дикаре', живущем в гармонии с природой). Но интеллектуальными покровителями Австралии в первые годы колонизации были Гоббс (философ, считавший естественное состояние человека войной всех против всех) и Сад (писатель, прославлявший насилие и жестокость).
В самые 'оптимистичные моменты' власти надеялись, что она (Австралия) со временем поглотит целый класс - 'преступный класс', существование которого было одним из главных социологических убеждений Англии позднегеоргианской и ранневикторианской эпох. Австралия была заселена, чтобы защитить английскую собственность не от поедающего лягушек захватчика по ту сторону Ла-Манша (французов), а от 'грабителя' внутри страны. Английские законодатели хотели не только избавиться от 'преступного класса', но и, если возможно, забыть о нём. Австралия была клоакой, невидимкой, её содержимое - грязным и не имеющим названия. Джереми Бентам (1748-1832), английский философ, правовед, реформатор, основоположник утилитаризма, выступая против 'воровской колонии' в 1812 году, утверждал, что ссылка была действительно мерой экспериментальной, но предметом эксперимента в данном случае была особенно удобная вещь, множество 'ничтожных душ', некая 'фекальная масса', которую можно было выбросить и которую соответственно выбросили - выбросили, и, как видно, намеренно, - как можно дальше из виду.
Для большинства англичан это место казалось не просто 'мутантным' обществом, а другой планетой - миром изгнанников, в совокупности известным под его народным названием 'Ботани-Бей' (которое стало нарицательным для каторжной ссылки). Оно было далёким и чуждым для его белых создателей. Оно было странным, но близким, как бессознательное к сознательному. Тогда ещё не существовало такой вещи, как 'австралийская' история или культура. В течение первых сорока лет всё, что происходило в 'воровской колонии', было английским. За весь период каторжной транспортации корона отправила более 160 000 мужчин, женщин и детей (из-за изъянов в записях точное число никогда не будет известно) в кабалу в Австралию. Это было крупнейшее принудительное изгнание граждан по воле европейского правительства в досовременной истории. Ничто в более ранней пенитенциарной науке (учении о наказаниях) не идёт с ним в сравнение. В Австралии Англия набросала эскиз для более обширных и страшных фресок репрессий последующих столетий. Ни одна другая страна не имела такого рождения, и его 'муки', можно сказать, начались днём 26 января 1788 года, когда флот из одиннадцати судов с 1030 душами на борту, включая 548 мужчин и 188 женщин-каторжниц, под командой капитана Артура Филлипа, на его флагмане 'Сириус', вошёл в Порт-Джексон - или, как его вскоре назовут, Сиднейскую гавань.
Раздел второй
Можно уподобить этот момент вскрытию капсулы. На берегу гавани, в которую теперь входили корабли, европейская история не оставила ни единого следа. Пока раздутые паруса и танцующие носы британского флота не обогнули Южный мыс гавани, здесь не существовало дат. Аборигены и окружающая их фауна владели этим ландшафтом с незапамятных времён, и ни один другой человеческий глаз не видел этого. Теперь защитное стекло расстояния разбилось в одно мгновение, чтобы никогда не восстановиться.
Чтобы представить себе это место, следует начать с Северного мыса - 'нижней челюсти' гавани (если представить вход в гавань как раскрытый рот). Здесь Австралия обрывается - её песчаниковые плиты обрываются, как печенье, чьи крошки, размером с коттеджи, громоздятся в 250 футах (около 75 метров) внизу, у вздымающегося ультрамаринового края Тихого океана. Неровная стена кремово-коричневого песчаника, изрезанная нескончаемым ветром, тянется на север к стеклянному горизонту. На востоке Тихий океан начинает свою 7000-мильную (около 11 000 км) дугу к Южной Америке. Длинные океанские валы с грохотом разбиваются о скалы, поднимая клубы кипящей белой пены и взметая вуали воды на сотню футов в воздух. В местах встречи древних плоскостей - скал, моря и неба (массы, энергии и света) - становится понятно, почему аборигены называли Северный мыс 'Борей' - 'непреходящий'.
Песчаник - это кость и корень побережья. На вершине скал почва тонка и кустарник редок. Здесь растут кусты банксии с их пилообразными листьями и засохшими шишками, похожими на множество лепечущих ртов. На фоне этого сурового серо-зелёного цвета случайное красное или синее пятно цветка выглядит поразительно. Но дальше, к западу, песчаниковые уступы спускаются к гавани, разделяя её на десятки бухт. В 1788 году эти защищённые заливы были густо покрыты лесом. Крупнейшими деревьями были эвкалипты: красные камеди, ангофоры, 'исписанные' эвкалипты и ещё с десяток других видов. До конца XVIII века ни один европеец никогда не видел эвкалипта, и должно быть, они выглядели очень странно - с их свисающими лохмотьями коры, гладкими морщинистыми сочленениями (словно подмышки, локти или пах), плавными жестами ветвей и дымкой вечной листвы. Не вечнозелёные, а 'вечно-серые': мягкий, пространственно-обманчивый фоновый цвет австралийского кустарника, однообразный на первый взгляд, но переливающийся оттенками для привыкшего глаза.
В оврагах, где потоки воды перетекали из лужицы в лужицу, оставляя бороды рыжеватых водорослей на песчаниковых краях, росли гигантские пальмы 'капустного дерева', чья влажная тень служила пристанищем для множества папоротников и мхов. Жёлтые вспышки мимозы (золотой акации) озаряли солнечные гребни холмов, и там же встречались заросли 'чёрных мальчиков' (травяных деревьев) - их сухие копьевидные стволы торчали вверх из опущенной копны щетинистых листьев.
Большая часть земли была песчаной и тощей, но некоторые участки подступов к гавани, к облегчению капитана Джона Хантера (второго человека во флоте после Филлипа), представляли собой, как он замечал, сносную землю, которую можно возделывать, не дожидаясь расчистки от леса, ибо деревья стоят далеко друг от друга и не имеют подлеска, словом, леса напоминают олений парк, как будто их нарочно для того и устроили.
Сравнение ландшафта гавани с английским парком - один из самых частых, хотя и поразительных, приёмов в дневниках участников Первого флота. Отчасти это происходило от привычки прибегать к знакомым европейским шаблонам, чтобы справиться с необычным обликом австралийских реалий. Так, потребовалось не менее двух десятилетий, чтобы колониальные акварелисты научились правильно изображать эвкалипты и они перестали походить на английские дубы или вязы. Отчасти, несомненно, это было связано с простым фактом: любая земля после месяцев в море кажется раем. Но у этого была и реальная основа, поскольку ландшафт часто выжигался аборигенами-охотниками. Их 'огненные палки' (поджоги) не давали большим деревьям смыкаться и способствовали росту травы.
Поэтому в записи дневника Артура Боуза Смита, корабельного хирурга, от 26 января 1788 года слышна смесь облегчения и эстетического наслаждения, когда его транспорт 'Леди Пенрин' скользил по гавани, мимо опасного рифа с выступающими скалами, который позже назовут 'Свиноматка и поросята', мимо наклонных, искривлённых ветрами, персиковых песчаниковых уступов Воклюза и Петрушечной бухты - к широкой, залитой светом выемке воды, которую ныне перекрывает мост Сиднейской гавани. Воклюз ныне - район Сиднея на южном берегу гавани, назван в 1830-х годах в честь поместья поэта Петрарки в Фонтен-де-Воклюз (Франция). Петрушечная бухта - небольшая бухта в районе Воклюз, название происходит от растения, которое там росло.
Он отмечал, что прекраснейшие террасы, лужайки и гроты, с отдельными посадками самых высоких и величественных деревьев, какие он когда-либо видел в поместьях английских вельмож, не могут превзойти красотой то, что предстало ныне их взору, сотворённое Природой. Пение разнообразных птиц среди деревьев и полёты бесчисленных попугаев, лорикетов, какаду и ара делали всё вокруг подобным волшебству. Грандиозные скалы от вершин холмов до самой кромки воды, нависающие сверху самым грозным образом и образующие у воды удобнейшие причалы, превосходили всякое описание.
Он ошибался насчёт ара (крупных южноамериканских попугаев): в Австралии их нет. Но плотность и разнообразие птичьей жизни вдоль гавани всё равно были поразительны. Несколько десятков видов попугаев кишели в прибрежных зарослях: какаду-гала, белоглазые кореллы, розовые какаду Леадбитера, чёрные траурные какаду, далее - радужные лорикеты и розеллы, и вплоть до крошечных волнистых попугайчиков, которые при тревоге взлетали настолько густыми зелёными тучами, что отбрасывали на землю длинные рябящие тени. Самыми эффектными были желтохохлые какаду - крупные птицы с хриплыми, пронзительными голосами, мелово-белым оперением (с примесью жёлтого на нижней стороне клиновидного хвоста), клювами цвета грифельной доски, обсидиановыми (чёрными, как вулканическое стекло) глазами и беззаботным завитком жёлтых перьев, загибающимся назад от головы. В возбуждении они распускали хохолки в золотые нимбы, похожие на ацтекские головные уборы. Эти крикливые франты собирались стаями по несколько сотен. Садясь на сухое эвкалиптовое дерево, они покрывали его серебристые ветви чем-то похожим на густое цветение белых цветов, но в момент тревоги эти 'цветы' снова превращались в птиц и с воплями взмывали в небо.