Пустота есть состояние неестественное, невозможное в природе, ненормальное. И только у человека... Пустота в построенных человеком зданиях, в мозгу, в сознании, и даже в том месте, в котором этот человек есть. Пустота - как вакуум. Но послабее. Она вытягивает из человека его сущность медленно, незаметно, но неизбежно. Иногда она отступает; какое-то время позволяет происходить наполнению - будто заказывая дополнение в меню, - а потом заново принимаясь за поглощение. У неё нет цели поглотить человека, но иногда она это делает. Она может быть вокруг, внутри, и, иногда, вместо.
* * *
Вообще-то, в своё время, никому и в голову не могло придти, что он, Витька Маслов, может стать нормальным, адекватным, и даже разумным. В свои двенадцать лет он был драчливым оболтусом, переминающимся в школе с троек на двойки, имеющим несколько приводов в милицию за хулиганство. Многие считали, что он непременно пойдёт "топтать зону по малолетке", и что он неизбежно будет отпетым уголовником. И даже мать - Галина, - которая воспитывала его одна, в глубине души тоже клонилась к такому убеждению.
Но однажды... В тот день он в очередной раз влез в драку с тремя пацанами, дразнившими его дураком и дебилом. Естественно, эти трое легко его завалили, и, наверняка, избили бы его в хлам, если бы в это не вмешался пожилой мужчина, живущий в одном доме с Витькой. Он разогнал пацанов, надавав им ощутимых подзатыльников, поставил Витьку на ноги и без особой заботливости одёрнул на нём грязную рубашку.
Про этого человека Витька знал только то, что его зовут Михаил... Захарович, вот, и что он преподаёт, кажется, в университете. Он дёрнулся было, чтобы убежать, но Михаил Захарович удержал его, крепко взяв за плечи, и посмотрел ему в лицо со странным выражением, в котором можно было увидеть и печаль, и насмешку, и снисходительность, и что-то ещё. Витька, конечно, всех этих тонкостей не разобрал, но этот взгляд ему не понравился.
Слегка встряхнув Витьку, лишь чуть поведя кистями рук, пожилой человек спросил его тихо:
"Тебе не надоело?".
"Что?", - спросил Витька, выпустив на лицо вредное выражение.
"Да все эти постоянные драки".
"Они первые начали! - выпалил Витька праведно-гневно. - Они меня дураком обзывали и ещё всяко!".
"И ты тут же кинулся доказывать, что они правы".
"Как это?!".
"Так они и дразнили тебя для того, чтобы ты бросился драться с ними. Их забавляет, прежде всего, то, что они знают - стоит тебя подразнить, и ты обязательно полезешь в драку. Получается, что ты как зверюшка, которая делает так, как хочется им".
"Так что, мне теперь позволять им обзывать по всякому?!", - спросил Витька с чисто мальчишеским выражением, в котором были намешаны удивление, презрительное недоверие и возмущение явной глупостью исходящей от взрослого. За кого он его принимает?!
Михаил Захарович несколько загадочно улыбнулся:
"Есть способ получше - не давать никому повода считать себя дураком. Пойми, быть оболтусом, наверное, здорово, но куда "круче" быть оболтусом с высоким ай-кью. Правда, это намного трудней, но оно того стоит, поверь мне".
"Что такое "ай-кью"?", - спросил Витька вяло-заинтересованно.
"Индекс интеллекта".
Витька явно погрустнел. За свою короткую жизнь он так часто слышал нелицеприятные мнения о своих умственных способностях, что и сам уже почти уверился в собственной глупости. А в словосочетании "индекс интеллекта" для него звучало что-то огромное. Недостижимо огромное. Михаил Захарович будто увидел все его сомнения, потому что выражение его лица явно смягчилось и он сказал:
"Поверь, твой мозг способен на очень многое. Как, впрочем, мозги большинства людей. Надо только уметь пользоваться возможностями своего мозга. Как у тебя насчёт почитать?".
Витька понял значение вопроса, и, сознавая, что честный ответ будет унижающим, просто сказал:
"Умею".
"Ну, хоть что-то! - усмехнулся Михаил Захарович. - Знаешь, понадумай и приходи ко мне. Я тебе книги буду давать. Хорошие. Возможно, узнаешь, как это прикольно - читать. Ты "Три мушкетёра" читал?".
Витька отрицательно помотал головой.
"Кино видел".
"Кино - это фигня! Это читааать надо! Приходи. Дам. Почитаешь. А потом дам книгу французского историка о жизни реальных Атоса, Портоса, Арамиса, и Д'Артаньяна. Кстати, первые три - это настоящие фамилии. Беарнские".
"Какие?".
"Прочтёшь - узнаешь. Приходи. Тридцать шестая квартира. Это первый подъезд, девятый этаж".
В тот вечер к его матери пришли две её подруги, а это означало, что они будут допоздна пить водку и громко разговаривать, иногда все трое одновременно. Вообще-то, Витьке кое-что нравилось в этих посиделках - иногда женщины настолько "разогревались" водкой, что, бывало, снимали блузки, что позволяло ему кое-что увидеть. Надо сказать, это ему нравилось. Особенно ему нравилась тётя Марина - она вообще была красивой женщиной, и у неё были такие большие.... У него просто горло перехватывало.
Но была осень, так что на этот раз Витьке, скорее всего, не светило ничего, кроме вечера, наполненного громким женским говором. К тому же ему вдруг пришло в голову, что эти женщины держат его за ребёнка, и даже не видят в нём пацана, которому, вообще-то, не следует видеть некоторых вещей. Да и слышать тоже. Он вдруг почувствовал лёгкий укол обиды. Получается - они относятся к нему, как к домашнему животному. Никто ведь не стесняется раздеваться в присутствии какого-нибудь щенка. И они могли свободно разговаривать о всяких там женских проблемах с матками, яичниками и всем остальным, наверняка думая, что он все равно ничего не понимает. То есть - держали его за дурачка. Наверное, впервые в жизни ему стало по-настоящему обидно от этого.
Правда, несмотря на все эти мысли, поздно ночью, когда все думали, что он давно спит, он всё-таки не удержался от соблазна подсмотреть, как две пьяные женщины (тётя Ира, вопреки уговорам, всё же уехала домой) устраиваются на ночь. Из-за сильного опьянения они делали всё медленно, совершая массу бессмысленных движений, будучи при этом полуголыми, что позволяло Витьке подольше порассматривать женские прелести.
Когда, полный впечатлений от увиденного, он забрался в постель, то некоторое время просто лежал, уставившись в потолок, на котором фонарный свет вычертил квадраты оконных рам. Но потом к нему снова вернулись мысли о нём самом, о его... состоянии, что ли. Тогда он решил, что стоит заняться чтением.
* * *
Через два дня, вечером, он пошёл к Михаилу Захаровичу. Познакомился с его женой, которая сразу сказала, чтобы он звал её "баба Сара", поскольку выговаривать её отчество - тяжкий и бессмысленный труд. У Витьки не было родной бабушки, так что баба Сара стала таковой очень быстро. Он обожал её постряпушки, которыми она угощала его практически каждый раз, когда он к ним приходил.
А приходил он к ним... не так уж часто (читал он не быстро), но постоянно. Удивительно, но этому обалдую понравилось читать. И удовольствие, которое ему приносило чтение, было двойным. И вторым было самоощущение себя как читателя. Он читает, и ему это нравится! Он перестал ощущать себя болваном. Изменились его отношения с окружающими. Даже появилось что-то типа дружбы со многими. Будто он реабилитировался в их глазах.
И ещё нравилось, что Михаил Захарович был явно им доволен. Он, конечно, не сознавал, что стал для него и бабы Сары этаким эрзац-внуком. И то, что они, в отличии от матери, его воспитывают, тоже не приходило ему в голову.
* * *
Весной у Витькиной матери был день рождения. Он никогда особо не любил этот день. Обычно собирались одни и те же люди, чтобы шумно напиться и вдоволь "повеселиться", как взрослые это называют. Единственным отличием на этот раз было то, что та самая тётя Марина пришла со своей дочкой - белобрысой пятилетней девчушкой в чепурном платьице и жёлтых колготках, которые постоянно сползали, собираясь противными складками на тонких ножках.
Витьке, как всегда, позволили посидеть за общим столом до "горячего". Потом мать спросила:
"Наелся? - и, не дожидаясь его ответа, продолжила: - Ну, иди к себе в комнату, поиграй с Лизочкой".
Он вылез из-за стола полный внутреннего возмущения. Это ж надо - "иди, поиграй с Лизочкой"! Он с трудом удержался, чтобы не поинтересоваться с ехидцей "Что мне, в доктора с ней поиграть, что ли?".
Девчонку тоже вытолкнули из-за стола, послав "поиграть с Витей". Некоторое время они стояли посреди комнаты, глядя друг на друга - он с лёгким недоумением, она с некоторым подозрением и опаской. В конце концов, он протянул ей руку и сказал:
"Пойдём, я дам тебе какие-нибудь игрушки". - Она ухватилась маленькой ручонкой за три его пальца, и они пошли в его комнату.
Он дал ей все свои игрушки, предоставив ей самой выбирать, что ей хочется. Сам он завалился на кровать и взял книгу. Но читать под аккомпанемент доносящихся из соседней комнаты гула голосов и звона посуды оказалось чертовски затруднительно. Вскоре Витька осознал, что просто не понимает смысла прочитываемых им слов. Они, казалось, "проходили" его зрение и тут же бесследно исчезали, не затрагивая памяти. Вздохнув, он отложил книгу и принялся наблюдать за играющей девочкой.
Из высыпанных на пол игрушек Лиза выбрала разноцветные кубики и, объявив в пространство комнаты, что собирается построить башенку, пыталась поставить их один на другой как можно выше. Но ей удавалось поставить друг на дружку не более пяти кубиков. Когда она пыталась водрузить на "башенку" шестой кубик, всё "строение" обрушивалось на пол. После каждой неудачи Лиза как-то обречённо разводила ручонками и затем снова принималась сооружать "башенку".
Наблюдать за ней было забавно. Вообще-то, Витька никогда особо не интересовался девочками. А такие маленькие и вовсе казались ему сродни куклам. А пацаны куклами не увлекаются. Но сейчас, глядя на сосредоточившуюся на сооружении "башенки" Лизу, он видел настоящего, живого человечка, и в этом было что-то удивительное. Он впервые в жизни подумал о том, как люди "получаются", появляются, и даже будучи совсем маленьким (вон, как эта), уже являются людьми. С его другой стороны ему усмехнулось, что это довольно глупая мысль.
Он совсем недавно обнаружил, что у него в голове появился как бы второй мысленный голос, который регулярно норовил оспорить те или иные появляющиеся у него мысли или выводы. Получалось, что он вроде как спорил сам с собой. В этом было что-то немного тревожащее. И он всё не решался спросить у деда Миши, нормально это, или всё-таки не очень.
Но на этот раз он легко "заткнул" своего внутреннего оппонента и продолжил течение основного потока своих мыслей. Глядя на возившуюся на полу девочку, он думал о том, что вот прямо сейчас в этой маленькой головёнке вертятся какие-то мысли, хотя своей вознёй малютка больше напоминала зверюшку, что-то типа маленькой обезьянки. Ещё ему подумалось, что когда-нибудь эта малышка вырастет и станет такой же, как её мама, и возможно с такими же большими.... Но представить это было практически невозможно.
Когда Лиза в очередной раз принялась водружать пятый кубик на четыре успешно поставленных, Витька слез с кровати и опустился на пол напротив Лизы. "Башенка" была между ними. Убедившись, медленно разжав пальчики, что кубик устойчив, Лиза очень осторожно отвела маленькую ручку от кубиков и тихо вздохнула.
"А дальше никак, да? - спросил Витька. Лиза печально кивнула. - А ты знаешь, сколько кубиков ты поставила? Считать умеешь?".
Лиза, просветлев личиком, утвердительно кивнула и тут же продемонстрировала своё умение, указывая на кубики, начиная с пола:
"Лаз, два, тли, четыле, пять. И мне пять лет", - довела она до его сведенья с гордым выражением.
Витька сказал с улыбкой:
"Вот когда тебе будет шесть - тогда и сможешь поставить шестой".
Лиза посмотрела на него со смесью удивления и неверия. У неё при этом были такие глазёнки, что Витька не мог не рассмеяться.
"Да пошутил я, пошутил. Попробуй, может и сейчас получится".
Лиза попыталась, но кубики снова рассыпались. И то ли ей, наконец, надоели её бесплодные усилия, то ли она решила подождать своего шестилетия, но она мгновенно переключила своё внимание на другие игрушки.
Витька уселся на полу поудобней, вытянув ноги, и уставился в окно на облачное небо. Потом в комнату заглянула уже явно пьяненькая тётя Марина и задала дурацким тоном дурацкий вопрос:
"А что вы тут делаете?!".
"Иглаем", - радостно доложила Лиза, а Витька только слегка скривил губы.
"Ну, играйте, играйте", - великодушно "позволила" тётя Марина и, закрыв дверь, вернулась в зал, уже по дороге начиная что-то выкрикивать.
Витьке подумалось, что у взрослых противная манера - разговаривать с детьми, как с детьми. Ведь ребёнок слышит, что с ним разговаривают как с маленьким, совсем другим тоном, не таким, каким взрослые разговаривают между собой. Это ведь унизительно! Он решил всегда следить за собой и никогда не позволять себе высокомерия по отношению к младшим. Он, конечно, не понимал тогда, что просто заменил удовлетворение от выказывания своего превосходства на удовлетворение от осознания собственной правильности, но всегда оставался верен этому своему решению.
Насмотревшись на небо, Витька снова переключил своё внимание на Лизу. Та возилась с игрушками с только ей понятной логикой действий. Витька обратил внимание, что её колготки сползли уже настолько, что пятки были на середине маленьких ступней, а мошна свисала чуть ли не до колен. Почему-то Витьке виделось в этом что-то неправильное. В конце концов он не выдержал и сказал:
"Лиза, подтяни колготки".
Лиза послушно вскочила на ноги и, задрав платьице, натянула колготки почти до самой груди. Толку, однако, в этом было совсем немного, поскольку в момент натягиванья она стояла на остававшихся спущенными носках, так что как только она отпустила растянувшиеся колготки, они тут же вернулись почти в то же приспущенное состояние. Но Лиза этого как будто не заметила, и с чувством выполненного долга вернулась к игрушкам. Витьке оставалось только усмехнуться. Ну, не самому же ему подтягивать ей колготки!
* * *
На своё тринадцатилетие в июне Витька впервые в жизни получил в подарок книги. Довольно много книг - Михаил Захарович подарил ему несколько книг разнообразной тематики, дядя Олег три тома Жюля Верна, и даже мать купила двухтомную "Энциклопедию для мальчиков". Если некоторые дети чувствуют некоторое разочарование, когда им дарят книги, то Витька был просто счастлив. Ведь это означало, что в нём видят человека, которому стоит дарить книги. То есть - его теперь признавали умным человеком. Это было здорово.
Конечно, большинством гостей были взрослые родственники. Ну, ещё двоюродный брат и троюродная сестра примерно его возраста. Но поскольку они встречались друг с другом очень редко, их взаимоотношения были какими-то просто вяло-дружественными. Зато на этот раз Витьке было, кого самому пригласить к себе в гости. К концу учебного года, как-то незаметно, само собой, у него появилась пара друзей - Володька и Колька.
С Володькой они учились в одном классе, но до того года они, наверное, были слишком разными, практически чуждыми друг другу. Но как только Витька изменился, они будто оказались в одной плоскости и совершенно естественно сблизились друг с другом, как люди, у которых есть что-то общее. И постепенно Витька вошёл в круг общения, в который раньше вход ему был заказан, да он и не рвался в него попасть. Но как только он осознал себя человеком мыслящим (и без всяких "хи-хи", пожалуйста!) и обнаружил, что с прежними приятелями ему просто скучно, у него появилась потребность в равноценном общении. И теперь у него был, пусть и не очень большой, круг общения и пара настоящих друзей.
И если с Володькой они общались, так сказать, на интеллектуальном уровне, то с Колькой они ещё и мяч любили погонять, и по крышам полазить. Да, по крышам! Ведь есть что-то неповторимое в прогулках по крышам. И даже если это всего лишь крыши гаражей - как прикольно перепрыгнуть с одной крыши на другую, оказываясь на какие-то мгновения в свободном полёте. А ещё внутреннее осознание, при внешнем отрицании, некоторой опасности. Конечно, высота гаражей не так уж велика, но если не повезёт и ты "загремишь" между ними - есть вероятность "огрести нехилых проблем". Но кого это остановит? Только трусов и конченых зануд.
А уж если забраться на крышу собственной девятиэтажки - то хочется просто выкрикнуть хоть что-нибудь от ощущения восторга. Ведь с крыши можно увидеть всё вплоть до самого горизонта. И люди где-то там, внизу, и окна домов, прячущие маленькие квартиры этих маленьких людей вызывали ощущение превосходства, почти величия. Конечно, спускаясь с крыши, ты становился таким же маленьким, как и остальные, и даже меньше многих, но оставалось ощущение, что ты всё-таки был выше всех.
С наступлением лета Витька, с некоторой тревогой, обнаружил, что ему не очень-то хочется читать. Это его огорчило. Ведь ему так нравилось быть читающим человеком. А тут, извольте видеть, ему просто ни в какую не читается. Что ж такое, ё-моё?! Как-то он встретился во дворе с Михаилом Захаровичем, и на вопрос "как дела?", после мгновенного колебания, рассказал о проблеме с чтением. Дядя Миша, искренне хохотнув, хлопнул его по плечу и сказал:
"Забудь! Лето ведь. Даже я летом меньше читаю. Не стыдись отдохнуть от чтения. Ведь это только часть жизни. Пусть и значимая, но всего лишь часть. А без других составляющих, любая часть - это просто огрызок".
С тех пор Витька с чистой совестью каждое лето "забывал" про книги, тем более, когда той же осенью обнаружил, что вернуться к чтению - очень просто.
В августе Витька уехал в летний лагерь, где с удовольствием провёл почти месяц. Ему там было хорошо ещё и потому, что он был там наравне с другими. А кое в чём даже превосходил большинство. Например, он, среди своих сверстников, больше всех мог подтянуться на турнике. Да и просто поддержать разговор, в отличии от прошлых времён, он теперь был способен на приличном уровне. Надо сказать, что он даже пользовался интересом у девчонок, но в силу неопытности он не мог увидеть то, что усиленно старались не показывать; слишком уж прозрачными были эти проявления скрываемого интереса.
Конечно, не обходилось без поступков, которые и делаются чаще всего потому, что "за компанию". Тайком покурить, пытаться подсматривать за девчонками, перелезть через забор, чтобы оказаться за пределами территории лагеря. На самом деле главным побудительным мотивом для этих действий была их запретность и предрассудёительность.
Потом, обдумывая "содеянное", Витька приходил к выводу, что это было довольно глупо. При курении он не почувствовал никакого удовольствия, о чём, конечно, промолчал. Подсматривание за девчонками ему показалось глупым, потому что рассматривать там ещё было, практически, нечего. И вообще, свой интерес к тому, как "устроены" девчонки он удовлетворил ещё в семилетнем возрасте в результате обоюдного "обмена" с соседкой по подъезду, своей ровесницей. Он нашёл это несколько необычным, симпатичным, но малоинтересным. Другое дело - "тёти с титями". Так что, когда пришла пора, его фантазии были титястыми.
ПРОШЛО ДВА ГОДА
Несмотря на всю начитанность, с учёбой у Витьки не сложилось. Так что после девятого класса он решил пойти учиться в технический колледж, понимая, что ни о каком ВУЗе и помышлять не стоит. А так - какую-никакую профессию получит.
Михаил Захарович одобрил его решение. Разумно. Мать просто пожала плечами. Он знал, что ей было все равно. Ну и ладно.
Он обошёлся как-то без первой любви. А поскольку парнем он был довольно здоровым, его первой, в пятнадцать, было чуть за двадцать. Алла. Вот её "устройство" было ему очень интересно. Отношения у них были чисто физические, без "чувств", что устраивало их обоих. Удовольствия им было достаточно. Так что, и разбежались они, в конце концов, без драматизма.
Учёба в колледже расширила его круг общения, в том числе и "круг женского пола", с которым у него появилась возможность отношений. Они все были постарше его.
ПРОШЛО ЕЩЁ ТРИ ГОДА
Когда в очередной раз материны подруги собрались на очередной "девичник", тётя Марина пришла с Лизой. Подозревая, что её присутствию не очень-то обрадуются, подросшая Лиза прямо с порога заявила, что она здесь только потому, что её "некуда было деть". У неё это получилось так мило, что ей "простили" присутствие во "взрослой компании".
Хотя разница в возрасте между Виктором и Лизой оставалась, естественно, прежней - разрыв между ними как личностями увеличился намного, по сравнению с их предыдущей встречей. Лиза всё ещё оставалась ребёнком, тогда как Виктор был здоровым парнем с волосатыми руками и явственной щетиной. Но поскольку в сознании своих матерей они всё ещё (и, похоже, навеки) оставались детьми, в конце концов им был высказан совет "пойти, чем-нибудь заняться". Первой на это отреагировала Лиза - фыркнув, она спросила с ехидцей:
"И чем, по-вашему, мы с ним, - она кинула на Виктора снизу вверх, - можем заняться?!".
Все невольно хохотнули, а тётя Марина, подавляя смешок, возмущённо воскликнула:
"Лизавета, что это такое?! Вон отсюда, паршивка!". - Лиза пожала плечиками, вылезла из-за стола и, несколько секунд пообозревав Виктора, смиренно сказала:
"Ладно уж, пошли отсюда".
Продолжая улыбаться, Виктор взял магнитолу с журнального столика и пошёл за Лизой в спальню.
Там Лиза примостилась (так могут только представительницы женского пола, причём, любого возраста) на кровати, старательно натянув подол платья как можно ниже на колени. У Виктора было несколько "занятых" секунд, пока он подключал магнитолу. А что потом? Он совершенно не представлял, каким образом проводить время с двенадцатилетней девчонкой. Глупое положение!
Благо, Лиза была не из тех, кто будет долго терпеть состояние неопределённости. Она быстро нашла простейший выход из сложившейся ситуации - просто начала задавать вопросы. Замечательный, главное - естественный, детский способ завязать беседу.
"Мама говорит, ты будешь квалиф... - она возмущённо фыркнула, - рабочим, в общем".
"Ну да, типа того".
"И где ты будешь работать?".
"Понятия не имею".
"А кем?".
"Без понятия".
"Ты обалдел?! - возмутилась она. - Ты что, даже не знаешь, на кого учишься?!".
"Я получаю знания, которые позволят мне работать на производстве. А на каком и кем - дело десятое".
"Бред!", - слегка возмущённо бормотнула Лиза.
"А ты всегда точно знаешь, что с тобой будет чуть позже?".
Лиза отрицательно пожала плечами. Так могут только девчонки. В этом было столько милого, что Виктор невольно улыбнулся. Поскольку в разговоре наступила пауза, Лиза принялась оглядывать комнату, а у Виктора появилась возможность рассмотреть её. От той пятилетней девчонки, которую он помнил, почти ничего не осталось. Волосы заметно потемнели, став толще и потеряв склонность к задорному "развиванию" от слабейшего движения воздуха. Личико несколько вытянулось, потеряв значительную часть детской припухлости. Впрочем, и остальные части тела тоже лишились этой милой припухлости. Она была худощава, как большинство в её возрасте, в период между очевидным детством и подростковым возрастом.
Виктору подумалось, что вот это и есть настоящий "переходный возраст", а не четырнадцать-пятнадцать лет, когда происходит биологический "переход". Он не понимал, какого чёрта ему вообще это пришло в голову. Или ему вспомнилось собственное ощущение этого возраста, пропущенное, правда, через фильтр его настоящего возраста?
По крайней мере, он не ощущал никакого превосходства над Лизой. У него было ощущение естественного равенства между ними. И поскольку им надо было чем-то заняться, он принялся учить её играть в нарды, которые ему подарили однокурсники на день рождения. Через некоторое время они оба сидели на полу, поджав ноги "по-турецки" (и Лизу уже не заботило, что её тонкие коленки оголённо торчат из-под смявшегося подола в разные стороны), увлечённо кидая кости и двигая фишки.
Вскоре обнаружилось, что Лиза, как и большинство представительниц женского пола, склонна к непринуждённой болтовне, по сути, ни о чём. Виктор всегда немного удивлялся тому, как девушки (девчонки, женщины) практически всегда находят, о чём поболтать. И когда, довольно поздним вечером, он провожал гостей до остановки, Лиза, насидевшись, шныряла вокруг них, болтая без умолку, что, как ни странно, не раздражало, а забавляло. По крайней мере, Виктора. Когда подошёл автобус, Виктор легко поднял Лизу на руки, чмокнул в щёчку, слегка поколяв щетиной, а потом, просто вытянув руки, поставил её прямо в автобус. Получилось довольно забавно, и явно повеселило всех присутствующих.
Когда Виктор по-джентельменски помогал тёте Марине (которая "вслух" уже была Мариной Александровной, но внутри оставалась для него "тётей Мариной") подниматься в автобус, он, всё-таки, не удержался от того, чтобы не обратить внимание на её выдающиеся, во всех смыслах, формы. Как бы там ни было, но невозможно игнорировать привлекательность женщины, даже если само предположение о том, что между вами что-то возможно - почти святотатство.
* * *
На последнем курсе колледжа дядя Олег -директор автошколы - устроил Виктору обучение и получение прав, со словами, что нормальный мужик должен уметь водить.
Потом была армия. Год жуткой тоски и подспудной злости.
Вернувшись из армии, Виктор обнаружил, что мать живёт с мужиком. Леонид. Водитель автобуса. Полноватый мужик чуть за сорок, среднего роста, любил выпить - немного, но при каждом принятии пищи, - постоянно, типа, шутил, но получалось у него плохо.
При приезде Виктор увидел на плече матери пятно сходящего синяка. Ладно, мало ли бывает. Через пару недель всё стало ясно.
Их крики и звуки потасовки вызвали у Виктора мгновенную вспышку гнева. Он вышел в прихожую, которая разделяла комнаты, с восьмикилограммовой гантелей в своей уже очень большой руке, увидел мать в растрёпанном виде - волосы всклочены, на лице злоба, верхние пуговицы халата оторваны и в распахнутости поочерёдно виднеются её маленькие грудки.
Виктор сделал два шага к явно разъярённому мужику и громко сказал:
"Значит так, долбонат, кончай тут это паскудство. У тебя двадцать минут, чтобы с вещами на выход. Иначе - он показал ему гантель - покалечу к хренам собачим. Водить ты больше не будешь".
Леонид с гневным мычанием бросился на него, но получив гантелей в живот а потом по правому плечу сзади, завалился на пол у двери в ванную.
"Пятнадцать минут, сука!".
Когда Леонид ушёл, волоча сумку и большой чёрный пластиковый мешок со своим, мать подошла к нему и с ласковой улыбкой провела ладонью по его щеке.
"Какой ты у меня...".
Посмотрев на неё сверху вниз и поневоле увидев её грудь, он сказал:
"Халат смени".
Опомнившись, Галина спешно стянула вороты халата и быстро пошла в ванную.
* * *
Почти одновременно с Виктором, из армии вернулся Николай. Вернее будет сказать - его "вернули". Как посылку, которую где-то возили, кантовали, швыряли, перебрасывали два года, а потом, будто не найдя адресата, вернули отправителю. Для Виктора и Владимира это уже не был их друг Колька, а для его родителей это уже не был их сын. Забитый человек, с переломанными рёбрами и покалеченной правой рукой, и с напрочь отбитыми мозгами. В прямом смысле. Сильное повреждение мозга превратило его в кретина с переменчивым взглядом блекло-голубых глаз.
Тем, кто знал его раньше, общаться с ним было практически невозможно. Их просто очень скоро начинало пробивать на истерику. И не потому, что Николай норовил "выкинуть" что-нибудь этакое - напротив, он был спокойней, чем раньше, но таким противоестественным спокойствием, от которого было впору взорваться другим.
Когда после их первой встречи Виктор и Владимир вышли из подъезда Николая, Виктору пришлось собственноручно вынимать пачку сигарет из внутреннего кармана кожанки Владимира, вставлять сигарету ему в рот, долго возиться, доставая зажигалку из кармана джинсов, а потом старательно ловить пламенем дрожащий кончик сигареты. Владимира всего колотило крупной дрожью. Судорожно затянувшись несколько раз, он хрипло прошептал:
"Это - не Колян!".
Виктору ответить было нечего, сигарет он не курил, поэтому он просто сжал зубы, нахмурился, и осмотрел двор, который вдруг стал каким-то другим. Потом, заметив, что друга перестало колотить, он, положив свою большую руку ему на спину, чуть подтолкнул, побуждая идти, и они медленно пошли прочь.
Кто сказал, что чувство долга - это хорошо? А если оно требует делать что-то, от чего тебе хочется выть? И разве посещать друга только из чувства долга - нормально? Паскудно это, вот так! И Виктор маялся, когда его сознание шныряло в разрыве между правильностью поступка и его очевидной бессмысленностью. Но всё-таки он, изредка, заходил к Николаю, который теперь почти постоянно сидел дома; эти визиты вызывали радость его друга, благодарность его родителей, и, обычно, омерзительное настроение и головную боль у самого Виктора.
Однажды, в один из таких визитов, Николай подсел вплотную к Виктору и, заговорщицки улыбаясь, прошептал:
"Знаешь, теперь, когда я спятил, я вижу, что люди совсем не такие, какими хотят казаться другим и себе. Они просто претворяются. Играют. Как в кино. А на самом деле - все их дела такие же, как в детстве, только в больших масштабах. Те же "я тебе значок, а ты мне монету", только теперь это несколько важней, поскольку влияет на их жизнь теперь по-настоящему".
Виктор был очень удивлён, с какой разумностью это было сказано. У него даже появилась мысль, что Николай приходит в себя, становиться прежним. Вдруг Николай посмотрел ему прямо в глаза, что он теперь делал крайне редко, потом перевёл взгляд на окно и тихо сказал:
"Слушай, Вить, ты не приходи ко мне больше. Ты не обязан. Да и мне после этого херово. Ты такой здоровый, и я знаю, что ты очень умный, а я... - он посмотрел на свою искалеченную руку и криво усмехнулся. - Прикинь, я вчера из окна увидел Ритку. Помнишь, с длинной косой такая? Я с ней трахался в девятом и десятом. - Его тон становился возбуждённым. - Знаешь, какой она бабой стала?! У неё сейчас такие "буфера"! У меня аж "шляпа задымила"! Только без толку. Теперь мне уже никого не потрахать", - закончил он внезапно упавшим тоном.
После того разговора у Виктора осталось перемешанное ощущение. Первое составляющее - он получил, по сути, освобождение от обязанностей между бывшими (это - факт) друзьями, и теперь мог с внешне чистой совестью не морочиться "исполнением долга". Второе составляющее - подспудное чувство вины и досады, что он, будучи "таким здоровым и умным", может, хоть и не вольно, вселить в другого мысль о его собственной ущербности. И ещё - он же видел это просветление, когда Николай, практически стал прежним - здравомыслящим и складно говорящим; или это было... что? Показалось, потому что хотелось? А как хотелось бы...
Весь этот замес так и остался с Виктором навсегда. Он только преобразовался в несколько скрытую форму, когда через несколько недель Николай покончил с собой, спрыгнув с крыши своего дома. Несколько позже Виктору пришло в голову, что перед тем, как спрыгнуть, Николай стоял на том самом месте, с которого они в детстве с превосходством смотрели на разрешеченные окнами домов, в которых жили, входя и выходя, такие маленькие люди.
* * *
А потом умерла баба Сара. Рак. Виктор не плакал, наверное, лет с пяти, но тут... Он плакал намного больше Михаила Захаровича. Как истинный внук, у которого умерла бабушка.
Вскоре он с удивлением узнал, что Михаил Захарович уволился из университета. Но ещё больше он удивился - не сказать, охренел, - когда Михаил Захарович сказал ему, что уезжает жить в деревню, километров двести от города, где нашёл хороший дом.
"Я не могу здесь жить без Сарочки, Вить. Я на кухню не могу зайти - её там нет. Я возненавидел нашу квартиру без неё. Больше не хочу быть здесь".
Он продал квартиру, предварительно отдав Виктору большой книжный шкаф и позволив выбрать книги, которые Виктор хочет иметь. Пришлось подключать знакомых парней, чтобы перетащить всё это.
Они решили, что будут обмениваться письмами - настоящими, как когда-то, практиковать эпистолярность. И дедушка уехал.
* * *
Дядя Олег помог Виктору устроиться в такси. Был знаком с хозяином компании. Виктор был доволен. Никакого желания "работать по профессии", о чём он имел очень смутное понятие, у него не было.
Прежде всего, оказалось, что он не так уж хорошо знает свой город. Хорош таксист, который, услышав адрес, спрашивает "А это где?"! Пришлось по-быстрому заполнять пробелы в знании городской планировки и топографии, запоминать названия улиц (частенько довольно нелепые) и их расположение в районах города. Город был разделён рекой на две неравные части. Виктор жил на правом берегу, где располагался "центр" и основные спальные районы. Вся основная "городская жизнь" протекала именно здесь. На левом же берегу, откуда город, вообще-то, и начался, очень мало, что изменилось с прежних времён. Казалось, что время там просто остановилось. По крайней мере, так казалось Виктору.
Когда он приезжал на тот берег, у него появлялось ощущение, что он совершил нырок во времени лет этак на пятьдесят назад. И ничего романтичного в этом не было. Двухэтажные кирпичные дома с облезлыми, некогда жёлтыми или красноватыми, стенами, крытые шифером, многие листы которого перекосились или даже переломались. Представлять, как людям живётся в этих домах со старыми окнами, которые разделялись рейками на шесть небольших квадратов - было довольно муторно. И от того, что в этих домах жили абсолютно современные люди, становилось ещё печальнее. Была там улица с такими домами и с совершенно неподходящим для неё названием - Прогрессивная. Просто издевательство! Всяческий прогресс там был похоронен несколько десятков лет назад. И, похоже, - заодно с календарём.
Когда Виктор проезжал по этой улице и смотрел на проходящих по ней людей, у него появлялось ощущение, что он видит не реальную жизнь, а какую-то глобальную инсталляцию; будто кто-то взял страницу с фотографией улицы из старого журнала "Работница" и наклеил на неё силуэты людей, вырезанные из современных глянцевых фотографий. Оригинально? На фонаре бы повесить этого "инсталлятора"! На современных фонарях, правда, вешать не очень удобно, но расстараться стоило бы.
И это всё - реальность, чёрт бы её побрал! Реальность, которая не поддаётся изменениям, и не меняется сама. Что может быть хуже?
В проёмах между домами можно было видеть запущенные дворы, где на погнутых и проржавевших турниках, качелях, и в развалившихся песочницах возились дети. Всё бы ничего, вот только их детский мир был точно таким же, как и у их родителей. И даже, как у их молодых бабушек. И это уже не "добрая традиция", это - стагнация.
Возможно, к достоинству этой улицы можно было отнести то, как над проезжей частью смыкаются кроны растущих на обочинах тополей, создавая этакий шатёр. Смотрелось это действительно довольно мило. Вот только было известно, что все эти тополя уже старые, больные, с легко ломающимися под резким ветром ветвями, и скоро их всех спилят. И тогда над всем этим распрострется небо, подчёркивая убогость "отороченной" пнями улицы.
Почему-то Виктору никак не удавалось оставаться безразличным, когда он смотрел на левобережные улицы из окна своей машины. Казалось бы, какое ему дело до этой чужой жизни? Но есть что-то печальное, когда видишь современных, модно одетых девушек и женщин, которые входят или выходят из подъездов с перекошенными дверями и выщербленными ступеньками. Им бы выходить из подъездов с кодовыми замками или с домофонами. А так появлялось ощущение, что они входят в эти кривые проёмы и тут же исчезают, потому что представить, что они живут (и как они живут) внутри этих гибридов домов с бараками было очень трудно.
Хуже этого был только частный сектор. Виктор и не подозревал, что в их городе так много частных домов с небольшими огородами. В этих обширных застройках не было ничего деревенского. Они скорее напоминали пригородные "садово-огороднические общества". Вот только люди там жили постоянно. И ещё - они искренне считали себя городскими жителями.
Но на самом деле они не были ни горожанами, ни "деревенским"; они были где-то между, неся на себе как бы смазанные друг другом печати жизни городской и жизни деревенской. В этом было что-то мутационное.
Был на левом берегу район, застроенный панельными пятиэтажками. Там "пахло" семидесятыми годами двадцатого века. По крайней мере, такое впечатление они производили на Виктора. Неширокие улицы, обсаженные осинами, за которыми видятся серые пупырчатые стены "хрущёвок" с некогда прокрашенными коричневой краской межпанельными швами. Этакая декорация для телефильма эпохи застоя. По таким улицам только на четыреста двенадцатом "москвиче" ездить. "Мерседесы" и "Ауди" смотрелись там просто нереалистично.
В простонародье этот район называли "Пасекой". Быть может потому, что в окружении, хоть и не плотном, двухэтажных домов и домов барачного типа пятиэтажки вызывали ассоциации с ульями.
И именно в тот район Виктору частенько приходилось отвозить клиентов. Автобусное сообщение между берегами оставляло желать лучшего, так что люди, особенно поздними вечерами, иногда в складчину, нанимали такси, чтобы добраться до дому. А те, кто не мог позволить себе тратить деньги на такси, а таких, скорее всего, большинство, должны были проживать свою жизнь в этом своём райончике? Виктору этот риторический вопрос добавлял тоскливости в его восприятие левобережной действительности.
Но и на его "родном" правом берегу было чему удивиться. Расширяясь, город поглощал близлежащие деревни, превращая их всё в тот же "частный сектор". И окраины в разных частях города были разными. Там, где город наползал на деревни, он как бы сходил на нет, теряя "этажность", будто истончаясь, как насыпь из песка, ссыпающаяся в стороны.
В других местах город "затаптывал" пригородные поля многоэтажками расширяющихся спальных районов. Может потому, что Виктор сам жил в таком районе, он так ярко воспринимал контраст между разными частями города. А может и не поэтому. В любом случае, ездить ему приходилось повсюду.
Постепенно Виктор перестал воспринимать городские районы с точки зрения "а как тут живётся?". Человек не может, да и не должен, примерять на себя атмосферу чужой жизни. Отчасти, наверное, на этом сказалось и то, что Виктор постоянно имел дело с людьми. Эти люди были разными, но эта разность не зависела от того, где они жили. Ему доводилось подвозить и "крутого братана", который жил в частном доме с туалетом в огороде, и зачуханного вида очкарика, живущего в элитном жилом комплексе. Догадайтесь, в ком из них было больше понта.
А ещё, люди по-разному вели себя во время поездки. Большинство, честь им и хвала, молчали, глядя в окно и думая (или не думая) о чём-то своём. Но ведь некоторые так и норовили завязать разговор. И вот тут приходилось выкручиваться. Жутко раздражало.
Немногим лучше было, когда клиенты общались между собой. Иногда они несли такую чушь, что Виктор с трудом подавлял в себе желание влезть в разговор и.... С какой горячей убеждённостью люди могут провозглашать невероятные глупости! А некоторые иногда ещё норовили получить подтверждение своей правоты у молчаливого таксиста, уверенные, что он непременно согласится с услышанными "умными" доводами.
Но хуже всего была "золотая молодёжь". Эти сопливые выпендрёжники иногда заставляли его скрипеть зубами. "Крутизна" некоторых деток состоятельных родителей доводила его до тихого бешенства. Но, в конце концов, Виктор нашёл отдушину в том, что начал забавляться, изящно сбивая спесь с чересчур заносчивых "элитных щенков и кошечек".
Однажды, у ночного клуба, к нему сели пьяные парень с девицей. Кое-как, путаясь в собственных ногах, они умастились на заднем сиденье, и парень театрально произнёс:
"Шеф, к "Светлым ручьям". И с ветерком!".
"Ты забыл сказать "два счетчика!". Не говоря уже о "пожалуйста", - не оборачиваясь, сказал Виктор, трогая машину.
"Чего?!", - с удивлённым возмущением протянул парень и не очень разумно подался по направлению к обнаглевшему водителю. Там он чуть не ткнулся носом в кулак, немногим меньше его головы. Всё так же, не отрывая глаз от дороги и внушительно покачав кулаком в воздухе, Виктор сказал:
"Сделай милость - захлопнись".
Остальной путь они проделали в тишине, нарушаемой лишь шорохом ткани и шепотом девушки. Перед тем, как выйти из машины, парень кинул на переднее сиденье мятые банкноты со словами "Сдачи не надо".
"А кто бы тебе ещё сдал!", - басовито усмехнулся Виктор.
Парень, уже наполовину выйдя из машины, не найдя ответных слов, вяло дёрнулся обратно, но девушка вытолкнула его наружу, бросив укоризненный взгляд в сторону Виктора. Дождавшись, пока они захлопнут дверцу, Виктор плавно взял с места, вяло гадая, сколько ещё засранцев может жить в этом "зассанном" комплексе.
Как-то, колеся по городу в ожидании клиентов, Виктор увидел стоящую на тротуаре группку из двух женщин и трёх девушек; одной из женщин оказалась тётя Марина. Она заметно прибавила в весе, но при этом отнюдь не выглядела растолстевшей. Наверное, потому, что её грудь стала ещё больше (!) и смотрелась просто невероятно. Чёрт-те в какой раз Виктору подумалось, какая же она красивая женщина.
Присмотревшись к девушкам, Виктор с некоторым удивлением осознал, что одна из них - Лиза. Он прикинул в уме, что сейчас ей должно быть лет пятнадцать. И уже в этом возрасте было очевидно, что она вся "пошла в маму". За исключением лица, она выглядела старше своего возраста.
На удивление зрелое тело (хотя, наверняка, оно всё ещё продолжало развиваться) с чётко выраженным бюстом, с плотными руками и ногами без торчащих локтевых и коленных косточек, и со слегка округлым животиком, обтянутым чёрной кожей не слишком короткой юбки.
Когда Виктор посмотрел на её красивые ноги плотно обтянутые светло-коричневыми чулками (всё-таки, скорее всего, колготками, при том - из модных), ему вспомнилась худенькая девчонка в жёлтых приспущенных колготках. Что не говорите, а есть что-то поразительное в человеческой природе.
Когда он вышел из машины и поздоровался, тётя Марина даже слегка приобняла его, что не смогла бы сделать, не прижавшись к нему своей грудью (только спокойно!), и с искренней улыбкой глядя на него снизу вверх:
"Какой же ты здоровый стал, Витюша! Просто не верится!".
Виктор улыбнулся и кивнул на Лизу:
"Вообще-то, вот с этой барышней - тоже самое. И даже круче".
"Да уж, что крутая, то крутая", - с напускной печалью сказала тётя Марина.
Лиза, скорее всего, привыкшая к таким "укольчикам" матери и пропустив его мимо ушей, указала глазами на такси и спросила Виктора:
"Значит ты теперь таксист?".
"Ага!", - утвердительно кивнул Виктор.
"Лучше призвания не нашлось?!.
Виктор пожал плечами:
"Мне так хотелось. Я вообще, наверное, счастливый человек: всегда делаю то, что мне хочется".
"И ты решил стать "бомбилой"! - перебила его Лиза. - Класс! С бухих допкэш имеешь", - спросила она с ехидцей.
Тётя Марина посмотрела на дочь с лёгким укором:
"Какая же ты злая и ехидная, Лизавета!".
Но Виктора позабавила эта полудетская заносчивость. Подойдя к Лизе поближе, так, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не в солнечное сплетение, он сказал, стараясь оставаться серьёзным:
"Ну, всё зависит от обстоятельств".
Так и не решив наверняка, шутит он или нет, Лиза, почти неощутимо оттолкнувшись руками от его груди (вроде коснулась, а вроде и...), отступила на пару шагов назад, что позволило ей посмотреть на Виктора почти прямо, что нередко позволяет представительницам женского пола смотреть на мужчин как бы свысока.
"Ты не боишься признаваться в склонности к преступлению, балабол?", - спросила она почти снисходительно.
"Не боюсь, - сказал Виктор с кривой ухмылкой. - Не докажешь".
Лиза обречённо закатила глаза и вздохнула:
"Наглый потенциальный преступник".
Наконец, Виктор позволил себе рассмеяться.
"Ну, ладно, со мной всё ясно. А ты сама-то решила, чем хочешь заниматься по жизни?".
Лиза тут же приняла гордый вид, по которому сразу стало понятно, что у неё уже есть твёрдое решение по этому вопросу.
"Думаю, чем-нибудь, связанным с рекламой. Конечно, не в качестве модели, - отмела она никем не высказанное предположение, - а в сфере менеджмента и всё такое. Там ведь такие бабки вертятся", - закончила она, то ли мечтательным, то ли обречённым тоном.
Тётя Марина только неопределённо покачала головой, а вторая женщина обратилась к Виктору:
"Вот об этом они только и думают - "бабки" и... хорошо хоть не дедки, а парни. Вот до твоего появления мы как раз спорили насчёт "рано - не рано". Они считают, что уже взрослые и им всё можно, но мы-то.... А ты что думаешь по этому поводу?". - Она посмотрела на Виктора с явной надеждой.
Одна из девушек раздражённо покачала головой, а другая вместе с Лизой посмотрели на Виктора с выражением "Ну-ну!".
Виктору не надо было "выкручиваться", поскольку на этот счёт у него было сложившееся мнение, которое он и высказал:
"Ну, знаете, если захотят и решатся - фиг, чем их остановишь. Пытаться - себе дороже. Только нервы потрепать".
Его ответ явно не понравился женщине, Зато девчонки-девки облицовались ехидно-довольными усмешками.
В этот момент из его машины донесся женский голос слегка искажённый шипением рации:
"Пятьдесят второй, ответь! Пятьдесят второй! Витька, бугай чёртов, где тебя там носит?!".
Наскоро попрощавшись, Виктор залез в машину и взял рацию.
"Я здесь, ласточка. Чего расчирикалась?!".
"Ты где сейчас?".
"На "Пятьдесят лет".
"Заказ на Мичурина, тридцать четыре "б". Бросай кадрить уличных девок \и ехай туда".
"Насчёт уличных девок - ты меня, да и их тоже, нещадно обижаешь, лапочка. Ты бы их видела! А так - я уже в пути".
"Так всё-таки это были девки!", - с напускной печалью в голосе констатировала "ласточка-лапочка".
"Если быть точным, это были две женщины, одну из которых я знаю с детства, и их малолетние дочери. Так что не с одной из сторон мне ничего не "светило". Исключительно визуальное удовольствие".
"Надеюсь, ты там не ослеп окончательно?". - Виктор хотел уже ответить, но тут в рации раздался возмущённый мужской голос:
"Кончайте балаболить в эфире, черти! Маша, к мужику неровно дышать надо в упор, а не сопеть на расстоянии".
"Очень надо! - возмутилась диспетчер. - Он вообще не в моём вкусе. Всё, отбой!".
Улыбнувшись, Виктор отключил рацию. Самое забавное было в том, что Маша, маленькая и худенькая особа лет двадцати пяти, действительно была равнодушна к Виктору, как к мужчине. Она вообще мужиков не очень жаловала. Не в силу какой-нибудь извращённости, а просто потому, что вот так у неё сложилось (или не сложилось). Но, зная это, все мужики, как ни странно, относились к ней очень хорошо. И они всегда предупреждали новичков (так было и с Виктором), чтобы те даже и не пытались "подваливать" к Маше. Она у них была как "дочь полка".
* * *
Сначала, письма, которыми обменивались (не часто) Виктор и Михаил Захарович, были, практически, никакими - что-то типа обзора произошедшего с ними или с их общими знакомыми. Но постепенно у них обоих накапливалось что-то, о чём хотелось поведать, высказаться. И их письма перестали быть вынужденными "писульками", превратившись в Письма.
Из письма Михаила Захаровича, написанного во второе лето его жизни в деревне:
"...Я не хочу сказать, что теперь я стал ближе к природе, приобщился, так сказать, вечному и исконному; я просто осознал, как далёк и даже чужд всему этому... изначальному. Мне, конечно, очень нравится гулять по окрестным лесочкам и лугам, ходить по наезженным двухколейным дорогам с заросшими травой межкалейными хребтами; но если для местных жителей это всё привычная обстановка, то для меня это почти экзотика. Наверное, постепенно, я привыкну к этому (привык же я к туалету во дворе), но не думаю, что смогу по-настоящему вжиться в это. Но это меня отнюдь не огорчает и не заставляет жалеть о сделанном мною выборе...
...Оказалось, что я, человек образованный, вроде бы даже интеллектуал, чертовски мало знаю об элементарных вещах, и ещё меньше, что умею делать! Благо, одна из местных жительниц, добрая душа, просветила меня насчёт того, как выращивать картошку и прочие овощи. Честно говоря, я подозреваю, что в этом году мне ещё не видать дельного урожая, и придётся, как в прошлую зиму, покупать овощи у местных, но зато мне теперь снова есть, чему учиться...
...Забавно, но мне не хватает кого-то, кого я мог бы учить. Я не имею в виду, что мне хочется вернуться к преподаванию в университете; но мне хотелось бы... помочь кому-нибудь сформироваться, как это получилось с тобой (ведь получилось?). Может быть в этом есть что-то патологическое? Не знаю. Но я намерен отучить себя от этого стремления. Я объявляю это признаком высокомерия и мании величия...".
- - - -
В то лето Виктор не смог съездить к Михаилу Захаровичу. Его просто накрыла волна мелких заморочек и проблем. И все они были, в соответствии со словами, женского рода.
Прежде всего - мать, вслед за одной из подруг, купила содовый участок в пригороде. К сорокету у неё, видите ли, появилась тяга к огородничеству. И конечно, по её твёрдому убеждению, Виктор был обязан помогать ей в её садоводческих делах. А поскольку Виктора не очень радовала перспектива проводить летние деньки, вкалывая на грядках, между ними нередко происходили порывистые ссоры. Мать несколько истерично заявляла, что она "вырастила, выкормила его такого здорового" и теперь... бла-бла-бла. Его доводы насчёт права на личную жизнь воспринимались как оскорбительная наглость. В конце концов, ему приходилось, зло сжав зубы, торчать на долбанном огороде, выполняя указания матери.
Но с уборкой урожая его мучения не кончились. Просто удивительно, как человек может зациклиться на плодах (в буквальном смысле) трудов своих. Отношение к собственноручно выращенному урожаю иногда может доходить до уровня лёгкого помешательства. Например, мать, прекрасно зная, что Виктор не любит огурцы и всяческую там "зелень", одуряюще регулярно предлагала ему именно это. А когда он отказывался, она начинала настаивать, чтобы он "распробовал", что это очень вкусно (а уж как полезно, и, главное, СВОЁ!), и что он просто ничего не понимает. Всё это нешуточно его бесило.
Вот, что значит "распробовать"? Будто он никогда огурцов не пробовал! Ну, не нравятся они ему, и всё тут! Или "распробовать" значит - пихать в себя до тех пор, пока не привыкнешь и не начнёшь жрать то, что тебе навязывают? Нет, некоторые люди умудряются и кота приучить жрать огурцы. Но ведь это неестественно! Он, конечно, не кот (а люди огурцы таки едят), но почему он должен есть то, что ему не нравится?!
А тут ещё Кристина начала "гнуть понты". К тому времени они встречались уже больше года, и всё было мило и приятно. Она была симпатичной, с красивым телом, и с неисчерпаемой сексуальной энергией. Секс она обожала. Причём, во всех видах. Так что встречаться с ней было... заебись.
Виктор познакомился с ней на одной вечеринке в модном развлекательном центре, куда друзья затащили его чуть ли не силой (честно говоря, сил на это ни у кого не хватило бы - он просто согласился от скуки). А поскольку парень он был видный (метр девяноста восемь: попробуй, не заметь!), интересом со стороны девушек он обижен не был. И хотя Кристина была нормального, для девушки, роста - чуть за метр семьдесят, - Виктору она казалась, как, впрочем, и большинство остальных, маленькой, что добавляло ей привлекательности в его глазах. "Маленькая", но с такой развитой грудью - что может быть лучше?! К тому же девушка оказалась "без комплексов" и...
И вот теперь эта "девушка без комплексов" явно начала претендовать на дальнейшее развитие их отношений. Участились разговоры насчёт того, сколько можно "встречаться, чтобы потрахаться, и потом разбежаться". Появились капризы, претензии, и даже отказы. Если раньше было что угодно, как угодно, и сколько угодно - то теперь требовалось не "предлагать и получать", а уговаривать и чуть ли не умолять.
Для Виктора стало очевидно, что таким, по его мнению - довольно нелепым, образом Кристина пытается перевести их отношения в "законно-семейные". Но, во-первых, какой дурак поведётся на условие "поженимся - тогда буду давать"? Если судить по разговорам с "женатиками" - всё там происходит с точностью до наоборот. А во-вторых, и это самое главное, Виктор просто не хотел создавать семью. Именно так - не "не был готов" (такое затасканное шаблонное оправдание для слабых), а элементарно НЕ ХОТЕЛ. Может быть, к нему подходил другой избитый шаблон - "не нагулялся", а может, всё было гораздо сложней. Как знать, как знать.
В конце концов, он решил, что с Кристиной, к некоторому его сожалению, надо расстаться. Сначала он пытался придумать, как бы это сделать поаккуратней, но потом, махнув рукой, при очередном напряге между ними, сказал на прямоту:
"Слушай, давай решать - или мы спокойно встречаемся, как раньше, или просто разбегаемся. Либо между нами есть нормальные отношения, либо их нет".
"Но я и хочу нормальных отношений, - выпалила Кристина, - а не только свиданий ради секса. Я обожаю секс, ты это прекрасно знаешь, но мне нужно что-то ещё. Так уж мы бабы устроены".
Виктор выдержал небольшую паузу, потом тяжело вздохнул:
"Но, понимаешь, я ещё не хочу жениться. Не потому, что на тебе, а вообще - не хочу".
"А ещё потому, что на таких, как я, не женятся, да? - криво усмехнулась Кристина, презрительно нахмурив брови над увлажнившимися глазами. - Конечно, приятно иметь дело с "давалкой", минетчицей, "блядью хоть куда", но иметь такую в качестве жены - боже упаси, так ведь?!".