Мне дед оставил не медаль — простой наказ,
Он говорил, дымя «Беломором», щуря глаз:
«Ты не гляди, что я при блате, при суме,
Я был щипач — карманник в старом Петрограде,
Вокзал, толпа, платок — и нету кошелька.
Но в сорок первом обмелела та река.
Меня с Крестов — и сразу на Пятак,
В Первую НКВД дивизию, в кровавый мрак.
И штрафбата грязный, битый эшелон
Повёз меня туда, где стон со всех сторон».

Припев:
Невский пятачок! Клочок земли и льда!
Там река красна, там беда черна.
Каждый пятый шаг — вмёрзшие тела,
Каждый первый вздох — кровь, а не слюна.
И кого там только не было в пыли —
Воры, фраера, поэты, кулаки.
Но над каждым — пуля пела: «Не юли,
Здесь штрафные равны, как штыки».

Мы высадились в ночь — ни лун, ни звёзд,
Лишь немец трассерами линию пронёс.
Комбат сказал: «Братва, обратной нет реки.
Кто жить захочет — будете штыки».
Я был снайпером в том штрафном аду,
С оптикой лежал, с винтовкою во льду,
Снимал фашистов с невского ветра —
Щипач-карманник стал громить врага.
Но тут осколок — я вмёрз, не встать, не лечь,
И некому ни крикнуть, ни зажечь.
И вот летёха, мальчишка лет двадцати,
Меня, блатного, поднял и сказал: «Ползи.
Я помогу». И волоком, на шинели, в тыл.
Так жить остался. Так Господь решил.

Потом — медсанбат, а там сам Вишневский,
Глядит на ноги, режет веско:
«Гангрена, парень, резать до колен,
Тебе двадцать пять, прошу сынок понять».
Я взвыл: «Товарищ доктор, не губи!
Уж лучше сразу пристрели!
Я жить хочу, ходить, любить, рубить!
Меня летёха на горбу тащил —
Я должен встать, я кровью заплатил!
Оставьте ноги, я ещё спляшу,
Я на "Электросилу" токарем пойду!»
И Вишневский мазь свою, и скальпель доставал,
Чудо совершил он! В рубашке ты родился он сказал!
Оставил ноги. Спас. Я устоял.

Припев:
Невский пятачок — прóклятый квадрат,
Здесь молились все, кто молитв не знал.
Крестики снимали, прятали наган,
И пахан шептал, как поп: «Аллах акбар».
И летёха, почти ещё пацан,
Спас меня — щипачонка, вора, пса.
«За что?» — спросил я, раненый, в слезах.
«Ты — человек», — сказал. И стихли голоса.

Потом, под Ленинградом, слышишь, брат,
Я выжил. Вышел срок. Закончил ад.
Вернулся — и на «Электросилу», в цех,
Где токарь нужен каждый для успех.
И я стоял у чёртова станка,
В руке — резец, не финка у виска.
Я сто рацпредложений накропал —
Былой щипач стране детали ковал!
Станки учил дышать, железо петь,
Чтоб планы перекрыть и всё успеть.

А жизнь текла, как Нева подо льдом.
Меня послали с этапом — в порт, на трюм.
На «Джурбе», брат, везли мы зеков, тьма,
И в трюме — кто ворчал, кто слёг с ума.
И там, в цепях, среди угрюмых рож,
Я вдруг услышал, как поёт Вадим.
Тот самый Вадим Козин — голос-мед,
Он в трюме пел, и затихал народ.
Он пел про осень, про любовь, про снег —
И вор крестился, и вздыхал чекист.
Я подошёл: «Товарищ дорогой,
Вы дайте свет, а я вам — хлеб с водой».

И вот сидим: вокруг зека, конвой,
А в центре — певчий ангел, сам не свой.
И тут, гляжу, в углу знакомый взгляд —
Тот летёха! Прошедший через ад!
Но в лагерной он робе, не в шинели,
Глаза всё те же — синие, горели.
Я бросился: «Товарищ лейтенант!» —
Узнал меня не сразу он: «Какой я лейтенант?
Теперь я зек, разжалован, оговорили.
Но помнишь Пятачок, и кровь, и ад?»
Я обнял парня: «Брат, теперь я здесь,
И ты поверь, я вытащу тебя, бог весть.
Я при связях, я не последний здесь,
Поговорю кому-то о тебе сейчас».

И вытащил. Не сразу, через круг,
Но вытащил его на свет, на звук.
И он вернулся, встал на довольство, жил,
С женой, с детьми, и службу заслужил.
А я всё токарил, в цехе, до седин,
И говорил всем, кто вокруг один:
«Запомните, ребята, на века —
Нет бывших фраеров и нет бывших зека.
В аду на Пятачке, в тюрьме, в цехах, в порту,
Будь человеком. Всё. Я весь. Куплет допет.
Главней всего — не чин, не блат, не страх,
А человеческое сердце впопыхах».

И вот теперь, когда его уж нет,
Я слышу тот его простой завет.
Курю «Беломор», вдыхаю горький дым,
И помню: главное — быть человеком везде всегда.
Иным — почёт и слава, ордена,
Но только сердце — вся броня твоя.
Законный вор, блатной и токарь-ас,
Спасибо, дед. Я помню. Каждый раз.