Гранин Сергей
Писарь

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:

Писарь

  
  

Глава 1. На опушке

  
  Сучья трещали так, будто сквозь кусты ломился сохатый.
  
  Архип остановился, перехватил молот, служивший ему и костылём, и оружием. Декабрьский лес звенел от холода. Снег ещё не лёг, но земля уже схватилась коркой, и каждый шаг отдавался хрустом. Из чащи, с той стороны, где даже троп не водилось, шёл человек.
  
  Не разбойник. Разбойник не станет так шуметь. Не крестьянин - те лесом ходят тихо, берегут силу. Чужак.
  
  Он вывалился на опушку у дороги, зацепившись полой длинной одёжи за колючий куст. Рванулся, не глядя, освободил ткань и замер, упёршись взглядом в Архипа.
  
  Одежда странная: шёлковый халат до щиколоток, расписанный заморскими знаками - не буквицы, не узоры, а что-то змеистое, непонятное. Мокрый, облепленный сухими листьями. На ногах - не сапоги, не лапти, а пушистые комки не то меха, не то шерсти, формой похожие на собачьи морды. Архип никогда такого не видел.
  
  Лицо чужака - бледное, заострившееся от холода, но спокойное. Глаза не безумные, а какие-то слишком ясные. Смотрели не в ужасе, а изучающе. Как будто человек прикидывал расстояние, взвешивал угрозу - и не находил повода бежать.
  
  Архип подошёл ближе. Чужак не шелохнулся.
  
  - Ну, брат, - сказал кузнец глухо. - Видать, крепко тебя жизнь поломала.
  
  Чужак моргнул. Несколько секунд смотрел мимо, словно разбирал звук на части, отделяя знакомое от чужого. Губы шевельнулись, пробуя слово, будто он не знал, подойдёт ли оно.
  
  - Поломала. Да, - голос хриплый, сорванный. - Жизнь.
  
  Архип хмыкнул. Оглядел его с ног до головы ещё раз - нет обуви, нет тёплой одежды, нет даже торбы. Пропадёт к ночи насмерть.
  
  - Иди за мной.
  
  Чужак кивнул - как-то дёргано, будто вспоминая, что так отвечают на такое предложение. И пошёл следом, оставляя на мёрзлой земле странные следы от пушистых тапок, похожие на отпечатки звериных лап.
  
  
  

Глава 2. Кузня

  
  Дом Архип поставил сам - на отшибе от деревни, так, чтобы ни дымом никому не мешать, ни грохотом. Две постройки: изба в три окна и кузня, крытая дранкой, с горном, что не гас и зимой.
  
  Чужака он усадил на лавку у печи и, пока тот отогревался, сварил кулеш. Гость странно держал ложку - первые минуты рассматривал, будто забыл, с какой стороны за неё браться, а потом заработал быстро, аккуратно, не пролив ни капли. Ел молча, не жадно. Иногда замирал, прислушиваясь к словам Архипа - но не так, как прислушиваются глухие, а как человек, который понимает значение каждого слова по отдельности, но не всегда связывает их в речь.
  
  - Как звать? - спросил Архип.
  
  Пауза. Чужак нахмурился, потёр ладонью воздух перед лицом - жест, который Архип потом будет замечать каждый раз, когда тот пытается вспомнить. И тихо ответил:
  
  - Не знаю.
  
  - Откуда ты?
  
  - Не помню.
  
  Архип долго смотрел на него. Сказать бы: битый, больной, беглый. Но руки чистые, мозолей нет, а взгляд цепкий, не мужицкий.
  
  - Ладно, - сказал он наконец. - Будешь... Алексашка. Вчера в церкви Алексия поминали, стало быть, твой день.
  
  Чужак принял имя без спора. Только повторил беззвучно, пробуя на вкус: Алексашка.
  
  Так он и остался.
  
  Первые дни Алексашка отлёживался. Молчал, наблюдал. Иногда подходил к столу и брал в руки какой-нибудь инструмент - молоток, клещи, нож, - вертел долго, изучая не руками даже, а глазами. Архип не гнал. Захочет - спросит.
  
  А потом начал помогать. Раздувал меха ровно, не сбиваясь, будто считал про себя ритм. Когда попросили разобрать завал старых заготовок - разложил их в ряды, по длине, по весу, по назначению, да так, что Архип только моргнул: в его кузне такого порядка не было никогда.
  
  - Ты что, у кузнеца служил? - спросил Архип.
  
  - Нет, - ответил Алексашка, и по лицу было видно: он сам удивлён тому, что сделал.
  
  
  
  

Глава 3. Дрова и руда

  
  Алексашка взялся колоть дрова на третий день.
  
  Архип не просил - просто вышел утром и увидел: стоит у поленницы, вертит в руках колун. Не как мужик, который всю жизнь махал топором, а как человек, который знает теорию, но забыл практику. Осмотрел лезвие, попробовал баланс, прикинул вес. Потом поставил чурбак, размахнулся.
  
  Первый удар вышел неловким - полено треснуло, но не развалилось. Алексашка замер, глядя на результат, будто записывая в уме ошибку. Второй удар - лучше. Третий - полено разлетелось ровно на две половинки. Дальше он вошёл в ритм. Ставил - бил - сбрасывал в сторону. Без лишних движений, без отдыха. Поленья ложились одно за другим, и вскоре рядом выросла гора дров - аккуратная, ровная, будто сложенная по чертежу.
  
  Архип, проходя мимо, остановился. Посмотрел. Ничего не сказал, но бровь приподнял: работал новенький не как крестьянин, а как машина какая-то. Вроде и правильно, а вроде и странно. Мужик обычно рубит враскачку, с чувством, плюнет на ладони, передохнёт, поругается на сучковатое. А этот - как заведённый. Час махал и не присел ни разу. Только когда закончил всю гору, выпрямился, потёр поясницу и вдруг поднял глаза к небу.
  
  Там, над лесом, разгорался закат. Зимнее солнце садилось в морозную дымку, и небо наливалось сперва золотом, потом розовым, а у самого горизонта - густым, почти кровяным багрянцем. Алексашка застыл. Колун опустился к ноге. Он смотрел на это светопреставление так, будто видел впервые - или будто вспоминал что-то важное, ускользающее. Лицо разгладилось, стало почти детским.
  
  Архип проследил его взгляд. Закат как закат. К холоду. Но парень стоял и смотрел, не шевелясь, пока последняя полоса света не угасла за вершинами елей.
  
  - Ты чего? - спросил Архип.
  
  Алексашка вздрогнул, будто его разбудили.
  
  - Красиво, - сказал он тихо. И добавил непонятное: - Давно не видел.
  
  - Закатов-то? - удивился Архип. - Они каждую зиму такие.
  
  - Не помню, - ответил Алексашка и понёс колун в кузню.
  
  За рудой поехали через неделю.
  
  Дорога заняла полдня. В соседнее село, где два раза в месяц разворачивался торг, приезжал рудознатец - мужик по имени Терентий, державший несколько ям в болотистой низине. Руды там добывали немного, больше болотной, но Архипу на простые поковки хватало.
  
  Алексашка всю дорогу молчал, но смотрел по сторонам жадно. Впитывал: вот так запрягают сани, вот так подковывают лошадь, вот этими словами торгуются. Иногда шевелил губами, будто проговаривал про себя услышанное.
  
  Терентий встретил их у склада - длинного, крытого дранкой навеса, под которым лежали груды породы. Рыжая, бурая, местами с зеленоватым отливом. Архип подошёл, поздоровался за руку, присел на корточки у ближайшей кучи. Взял горсть руды, повертел, поднёс к глазам. Алексашка стоял в двух шагах, но смотрел туда же. И вдруг нахмурился.
  
  - Не бери эту, - сказал он негромко. - Она плохая.
  
  Архип обернулся. Терентий удивлённо поднял брови.
  
  - Чего? - переспросил торговец.
  
  Алексашка шагнул ближе, присел рядом с Архипом, взял другой кусок - из соседней кучи.
  
  - Эта лучше, - сказал он. - Видишь, структура плотнее, цвет ровнее. А в той полосы рыхлые и красный отлив - она рассыплется при плавке. Даст много шлака, мало железа.
  
  Терентий выпучил глаза. Архип медленно выпрямился. Лицо его не выражало ничего - но это было то самое "ничего", за которым прячется буря.
  
  - Ишь ты, - сказал Терентий с усмешкой. - Архип, ты гляди-ка, у тебя помощник за мастера разбирается. А ты говорил - ничего не помнит. Может, он у тебя и кузнец почище будет?
  
  - Помощник он, - сказал Архип глухо. - Ещё и говорить толком не выучился.
  
  Он взял мешок, сам отобрал руду - из той кучи, которую Терентий предложил изначально, - и заплатил сполна. Алексашка молчал, но видно было: не понимает. Он же правду сказал. Руда действительно плохая.
  
  Всю обратную дорогу Архип молчал. Молчал, пока распрягали лошадь. Молчал, пока мешок с рудой лежал у входа в кузню. А когда вошли в дом, закрыл дверь и повернулся.
  
  Лицо у него было не злое - усталое.
  
  - Ты зачем рот открыл?
  
  Алексашка смотрел прямо.
  
  - Руда плохая. Ты сам видел.
  
  - Видел, - отрезал Архип. - Я всегда у него такую беру. Потому что другой у него нет. Потому что хорошая руда через месяц будет, когда дорогу откроют и караван из Серпухова придёт. А сейчас - вот такая. И я её беру по дешёвке, потому что он понимает, что она худая, и цену сбавляет. Понял?
  
  Алексашка моргнул.
  
  - А теперь, - продолжал Архип, тяжело садясь на лавку, - теперь Терентий будет думать, что я перед ним выдрючиваюсь. Что это я тебя подослал цену сбить или его опозорить. Что я умный, а он дурак. И в следующий раз он мне цену вздует - за ту же худую руду. Потому что гордость у него, понимаешь? Потому что не любят люди, когда их в их же деле поучает чужой человек.
  
  Алексашка помолчал. Потом кивнул.
  
  - Я не подумал.
  
  - Вот именно, - Архип вздохнул. - Ты всё про руду думал. А про людей не подумал. И то, что ты правильно сказал, значения не имеет. Здесь иначе выходит: ты правду сказал - а я в дураках остался.
  
  Он встал, подошёл к печи, помешал угли.
  
  - Я не в обиде, - сказал он глухо. - Ты не со зла. Но запомни: в чужой разговор лезть - только когда спросят. Даже если понимаешь больше всех. Особенно если понимаешь больше всех.
  
  Алексашка сидел молча. Потом спросил:
  
  - Из-за этого бывают неприятности?
  
  - Из-за этого, - ответил Архип не оборачиваясь, - бывает, что и убивают.
  
  
  

Глава 4. Чужой

  
  Слухи по деревне поползли сразу.
  
  Архип пришёл с неделю назад, покупал соль и муку и на вопрос целовальника "кого там у тебя в кузне поселили" ответил коротко: "Помощник". Больше ничего не сказал. Но деревенские всё видели сами.
  
  Видели, как новый человек ходит по двору - не как мужик, враскачку и неспешно, а быстро, ровно, будто каждый шаг заранее отмерен. Видели, как он носит воду: не одно ведро, а два сразу, и не проливает ни капли, балансируя коромыслом, будто всю жизнь только это и делал. А потом - как он это коромысло уронил, когда сзади неожиданно каркнула ворона, и как дёрнулся всем телом, не по-людски, приседая и уходя в сторону, словно уклоняясь от невидимого удара.
  
  Старуха Параскева, проходя мимо кузни, увидела в распахнутую дверь, как Алексашка разбирает уголь. Не складывает в кучу, а сортирует: крупный - к крупному, мелочь - к мелочи, ровными грядами, как огородные посадки. И лицо при этом отсутствующее, будто он не здесь, а в каких-то нездешних мыслях.
  
  - Бесноватый, - сказала она вечером мужу. - Или юродивый. Но юродивые по-другому смотрят.
  
  Тот пожал плечами. Но на всякий случай перекрестился.
  
  Через две недели Архип взял Алексашку с собой в деревню - в лавку за железом, а заодно показать людям, что человек как человек, только странный.
  
  Алексашка шёл рядом и смотрел. На избы, на кур, на заборы, на людей. Не так, как смотрят чужаки - с опаской или любопытством. Он смотрел как человек, который читает книгу на незнакомом языке, пытаясь угадать смысл слов по их форме. Иногда останавливал взгляд на чём-то простом - на колодезном журавле, на конской упряжи, - и в глазах на секунду вспыхивал живой интерес, а потом гас.
  
  У лавки его окликнули. Двое парней, подвыпивших, хоть день был не праздничный. Один, Фомка, сын мельника, подошёл вразвалочку.
  
  - Это что за птица, Архип? Говорят, у тебя немой бесноватый живёт?
  
  - Помощник, - спокойно сказал Архип. - Не твоя забота.
  
  - А чего он у тебя как нерусский? - Фомка шагнул ближе, заглядывая Алексашке в лицо. - Эй, ты! Покажи зубы. Может, ты татарин?
  
  Алексашка не шелохнулся. Он смотрел на Фомку - и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Расчёт. Чистый расчёт: дистанция, рост, положение рук.
  
  Фомка, дурак, принял это за трусость. Протянул руку - схватить за ворот.
  
  Дальнейшее произошло быстро.
  
  Алексашка не отступил, а ушёл вперёд и влево, пропуская руку мимо себя. Его ладонь коротко ударила по локтю Фомки, выбивая равновесие. Второе движение - и мельников сын уже лежал на земле, целый, невредимый, но ошарашенный так, будто его молнией шарахнуло.
  
  Алексашка стоял над ним, часто дыша, но лицо - растерянное. Он смотрел на свои руки так, будто они сделали это сами.
  
  Второй парень отступил.
  
  - Колдун! - выдохнул он.
  
  Архип молча взял Алексашку за плечо и увёл.
  
  В деревню они больше не ходили вместе.
  
  
  

Глава 5. Отец Феофан

  
  Месяц спустя пришёл священник. Отец Феофан, сухой старик с белыми пальцами и внимательными, недобрыми глазами. Пришёл не в кузню - на двор, когда Архип был в доме. Алексашка сидел на чурбаке и строгал палочку ножом. Движения были точными, отточенными, но палочка не превращалась ни во что полезное - просто срезалась стружка за стружкой, будто руки привыкали к работе.
  
  - Здравствуй, раб Божий, - сказал священник.
  
  Алексашка поднял глаза. Встал. Кивнул.
  
  - Как зовут?
  
  - Алексашка.
  
  - Крещёный?
  
  Молчание. Алексашка нахмурился, как всегда, когда вопрос упирался в пустоту. Отец Феофан перекрестил его - Алексашка не отшатнулся, но и не склонил головы, как положено. Просто стоял и смотрел на персты так, будто видел этот жест впервые.
  
  - Откуда родом?
  
  Молчание.
  
  - Веруешь ли в Господа нашего Иисуса Христа?
  
  Снова пауза. Алексашка перевёл взгляд на Архипа, ища подсказки. Архип стоял у дверей кузни, нахмурившись, но не вмешивался.
  
  - Верую, - сказал Алексашка медленно. - Наверное.
  
  Священник сузил глаза. Подошёл ближе, вгляделся в зрачки - нет ли бесовского блеска?
  
  - Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, - зачастил он и осенил его крестом ещё раз. - Читай "Отче наш".
  
  И тут Алексашка ошибся. Может быть, его разум, лишённый памяти, помнил только ритм, а не слова. Может быть, он никогда и не знал этой молитвы - в прошлой жизни, забытой начисто. Он начал бормотать, и несколько слов прозвучали правильно, но дальше - сбой, неловкая пауза, взгляд в сторону.
  
  Отец Феофан отступил на шаг.
  
  - Не знаешь молитвы Господней, - произнёс он тихо, но твёрдо. - Откуда ты, Алексашка? Я таких людей видел. Ты не юродивый. Юродивые блаженны, а у тебя глаза голые. Как у зверя.
  
  Он повернулся к Архипу:
  
  - Не держи его. Не наш он, не христианской души человек. Грех тебе будет, если беду на деревню наведёт.
  
  И ушёл, оставив за собой запах ладана и холодного воска.
  
  
  

Глава 6. Не сошлись

  
  Разговор случился вечером.
  
  Архип долго молчал, помешивая угли. Алексашка сидел напротив и смотрел в огонь. На его лице не было обиды - только усталость и что-то похожее на понимание.
  
  - Священник прав, - сказал он тихо. - Я не ваш.
  
  - А ты чей? - спросил Архип без гнева.
  
  Молчание. Алексашка потёр ладонью воздух перед лицом - тот самый жест, который Архип уже знал.
  
  - Не знаю.
  
  Архип кивнул. Подбросил ещё полено. Долго смотрел на огонь, потом сказал:
  
  - Мне священник не указ. Но в деревню тебе хода нет. Будут коситься. Поп наплетёт - могут и с вилами прийти. Дураки.
  
  - Я уйду, - сказал Алексашка.
  
  - Куда?
  
  Ещё одна долгая пауза. И ответ - такой же бессильный, как всё, что он говорил о себе:
  
  - Не знаю. Но я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.
  
  Архип хмыкнул. Встал, прошёлся до двери и обратно. Хромал сильнее обычного - сказалась долгая работа в сырости.
  
  - Есть одно место, - сказал он наконец. - В Москве я знаю человека. Из бывших солдат, теперь служит при дворе какому-то иноземцу. Лефорт, что ли, фамилия. Говорят, набирает людей. Всяких. Даже таких, как ты.
  
  Алексашка поднял голову.
  
  - Когда?
  
  - Весной. Перезимуешь здесь, а там посмотрим. К лету, может, и дорога наладится.
  
  
  

Глава 7. Дорога

  
  Весна пришла поздно и неохотно. Снег лежал до середины марта, а когда наконец сошёл, дороги превратились в русла рек. Архип выжидал ещё две недели, пока подсохнет, и только в начале апреля запряг лошадь.
  
  Выехали на рассвете. Телега была старая, ещё времён его пушкарской службы, со сбитым задним бортом и рассохшимся колесом, которое он сам же и починил накануне. Алексашка сидел на доске, придерживая тощий узелок - смена одежды, краюха хлеба, кусок сала, нож, подаренный Архипом, и те самые "собачки", давно уже потерявшие пушистость и ставшие просто тряпичными обмотками, которые он почему-то хранил, хотя обут был уже в добротные сапоги.
  
  Дорога шла лесом. Сосны стояли частоколом, и утренний свет пробивался сквозь них косыми полосами, в которых кружилась пыльца. Алексашка смотрел по сторонам и молчал, но не так, как молчат усталые путники, - он будто слушал. Как слушают музыку, которую слышал когда-то, но забыл название.
  
  Птица запела где-то справа - он повернул голову. Трель была сложная, переливчатая, и его лицо на мгновение стало почти счастливым.
  
  - Зяблик, - сказал Архип, не оборачиваясь.
  
  - Зяблик, - повторил Алексашка беззвучно, пробуя слово.
  
  Чуть позже он засмотрелся на ель, чья крона изогнулась под невидимым когда-то ветром. Дерево как дерево, но он разглядывал его с минуту, и Архип, покосившись, заметил, что парень прикидывает взглядом угол изгиба - будто чертёж читает.
  
  У ручья остановились напоить лошадь. Вода была прозрачная, ледяная, и на поверхности плавали прошлогодние листья - тёмные, почти чёрные, с кружевом истончившейся плоти. Алексашка присел на корточки и долго смотрел на один такой лист: на то, как вода обтекает его края, создавая микроскопические водовороты. Потом опустил ладонь в ручей и дал воде стечь по пальцам, наблюдая, как капли срываются вниз и расходятся кругами. Лицо его было спокойным и сосредоточенным - так смотрят дети, ещё не знающие, что миру не нужно удивляться.
  
  - Ты как будто воду впервые видишь, - заметил Архип.
  
  Алексашка вытер руку о полу.
  
  - Она холодная, - сказал он. - Я, наверное, знал это. Но сейчас... - он замялся, подбирая слово, - почувствовал заново.
  
  Архип хмыкнул и забрался обратно на телегу. Парень странный. Но не опасный. Скорее - как слепой, который прозрел и теперь не может наглядеться.
  
  К вечеру дорога вышла из леса и побежала вдоль реки. Здесь уже тянуло дымом - не лесным, а печным, жилым. Проехали деревню, потом ещё одну. Навстречу попадались возы, всадники, редкие пешие. Алексашка провожал каждого долгим взглядом и, кажется, что-то беззвучно проговаривал - запоминал, как люди здороваются, как держат вожжи, как сидят в седле.
  
  Солнце село в облака, и закат получился слоистый: малиновый снизу, сизый сверху, а между ними - тонкая полоса чистого лимонного света. Алексашка замер и смотрел, пока телега не свернула к постоялому двору и картинка не скрылась за крышей.
  
  
  

Глава 8. Москва

  
  Москва началась с запаха.
  
  Сначала потянуло гарью и навозом. Потом - рыбой, дёгтем, кислым хлебом, мокрой шерстью и чем-то сладковатым, как ладан, но тяжелее. Запахи накладывались друг на друга, сшибались, и в какой-то момент Алексашка закашлялся, хотя прежде не жаловался ни на что.
  
  Земляной вал возник неожиданно - просто закончились поля и начались домишки, лепившиеся друг к другу как опята на пне. Дорога стала уже, телегу затрясло на деревянном настиле. Чем дальше ехали, тем плотнее становился город: высокие заборы, глухие ворота, церквушки с луковичными куполами, на которых кресты горели в утреннем солнце.
  
  Алексашка смотрел.
  
  Его взгляд скользил не по красотам - он не замечал ни резных наличников, ни богатых кафтанов. Его цепляло иное: водостоки, идущие от крыш; устройство колодца с воротом на четыре бадьи; то, как торговка раскладывает рыбу на прилавке - не как попало, а рядами, крупная к крупной, и это почему-то вызвало у него слабую одобрительную улыбку. Он кивнул, будто признавая в незнакомой женщине родственный подход к делу.
  
  На Красной площади их телега встала в пробку - из тех, что здесь называли просто толчеёй. Телеги, всадники, разносчики, кликуши, стрельцы в цветных кафтанах. Алексашка вдруг подался вперёд и проводил взглядом отряд солдат, маршировавших мимо Лобного места. Он смотрел не на лица и не на оружие, а на ноги. На шаг. На ритм.
  
  - Не в ногу, - сказал он тихо.
  
  - Что? - не понял Архип.
  
  - Идут не в ногу, - повторил Алексашка. - Если бы в ногу - быстрее бы проходили и меньше уставали.
  
  Архип посмотрел на него долгим взглядом.
  
  - Ты это брось, - сказал он наконец. - Здесь про такое не говорят вслух.
  
  Алексашка кивнул и больше ничего не сказал. Но было видно: он не понял, почему об этом нельзя говорить. Просто принял к сведению.
  
  Немецкая слобода встретила их тишиной. Здесь было чище, дома стояли ровнее, и запах дыма смешивался с запахом табака - непривычным, чужеземным. Архип остановил телегу у высокого забора с двускатной крышей и слез.
  
  - Жди здесь, - сказал он. - Я узнаю, где сейчас господин Лефорт. Может, сразу к нему и пойдём.
  
  Архип скрылся за воротами. Алексашка остался сидеть на доске, привалившись спиной к мешку с остатками снеди. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Он смотрел, как ветер гонит по мостовой сухой лист - одинокий, прошлогодний, каким-то чудом не сгнивший за зиму. Лист катился, подпрыгивал, замирал, снова катился. Движение было хаотичным, но в хаосе проглядывал какой-то свой, ветровой порядок.
  
  Он не заметил, как сзади подошёл парнишка лет двенадцати.
  
  Тот возник бесшумно - уличный воришка, из тех, что в слободе промышляли по углам, пользуясь тем, что иноземцы не всегда сразу поднимают крик. Он скользнул вдоль борта телеги, приметил узелок, лежавший у ног Алексашки, и быстро, как ящерица, сунул руку к товару.
  
  Алексашка не повернулся.
  
  Его левая рука метнулась вниз и вбок, перехватила запястье парнишки на полпути - коротко, жёстко, точно в точку, где кость ближе всего к коже. Парнишка ойкнул, разжал пальцы. Алексашка отпустил его и продолжил смотреть на лист, который как раз подкатился к сапогу выходящего со двора человека.
  
  Парнишка дунул прочь, прижимая ушибленную руку к груди.
  
  Человек у ворот - высокий, с кружевным воротником, коротко стриженный - проводил воришку взглядом, потом перевёл глаза на Алексашку. Он видел всё: быстрый перехват, точный удар, полное отсутствие реакции после. И ещё он заметил, что человек на телеге даже головы не повернул.
  
  Алексашка, словно только теперь заметив чужака, спрыгнул на землю и подобрал лист, остановившийся у его сапога. Повертел в пальцах, посмотрел на просвет - и отложил на край телеги, будто тот ещё мог пригодиться.
  
  - Интересно, - сказал человек по-русски, но с сильным акцентом. - Ты даже не посмотрел на него.
  
  Алексашка поднял глаза.
  
  - А зачем? - спросил он. - Я знал, где его рука. Я слышал шаги.
  
  Человек склонил голову набок. Смотрел изучающе, но без подозрения - скорее с любопытством, с каким разглядывают диковинный механизм.
  
  - Ты служил?
  
  - Не помню.
  
  - Как это - не помнишь?
  
  - Память отбило, - сказал Алексашка спокойно, как говорят о погоде. - Я ничего не помню про себя. Только то, что со мной Архип. И что я умею. Вот это умею, - он кивнул в сторону, куда убежал воришка. - А где научился - не знаю.
  
  Человек вышел из ворот полностью. Теперь было видно: камзол дорогого сукна, при шпаге, лицо гладко выбрито. Он был явно из приближённых Лефорта, может, офицер из наёмников.
  
  - А ещё что умеешь? - спросил он.
  
  Алексашка подумал.
  
  - Разное, - сказал он. - Больше - думать.
  
  Человек усмехнулся.
  
  - Думать - это хорошо, - сказал он. - Думающих у нас любят. Мало, правда, но любят. Я - Иоганн, капитан. Служу у Франца Яковлевича Лефорта. А ты, стало быть, тот самый парень от Архипа.
  
  - Алексашка.
  
  - Вот что, Алексашка, - Иоганн посмотрел на него с тем же цепким любопытством. - Ты заходи. Архип сказал, ты дело ищешь. А я скажу господину Лефорту, что ты не только думать умеешь, но и руки у тебя быстрые. Очень быстрые.
  
  Он развернулся и двинулся обратно во двор, бросив через плечо:
  
  - Телегу оставь здесь. Не украдут. После того, что ты показал, я бы на их месте поостерёгся.
  
  Алексашка посмотрел на лист, всё ещё лежавший на краю телеги. Тот дрогнул под ветром и снова покатился, но теперь в другую сторону - прочь от ворот. Он проводил его взглядом, пока тот не застрял в щели меж камней, и пошёл за Иоганном.
  
  
  

Глава 9. Лефорт

  
  Иоганн провёл его через двор, мощёный камнем, к двухэтажному дому с высокими окнами. Внутри пахло табаком, свечным воском и ещё чем-то - сухим, травяным, как аптека. По коридору сновали люди: один нёс кипу бумаг, другой - поднос с оловянными кружками, третий сидел на лавке и чистил пистолет, даже не подняв глаз.
  
  Алексашка шагал за капитаном и смотрел. Не на лица - на расположение дверей, лестниц, окон. Прикидывал маршруты отхода. Сознание делало это само, без команды, и он уже не удивлялся.
  
  Лефорт оказался в кабинете на втором этаже. Стоял у стола, заваленного картами и бумагами, и что-то быстро писал. Поднял голову, когда они вошли, и Алексашка впервые увидел человека, которому предстояло стать его судьбой.
  
  Франц Яковлевич был молод - едва за тридцать. Подвижное лицо, живые глаза, быстрая улыбка, которая вспыхивала и гасла, как искра. Одет по-европейски, но без чрезмерной роскоши. Видно было, что этот человек привык не сидеть, а двигаться. Даже сейчас, стоя на месте, он покачивался с носка на пятку.
  
  - А, - сказал он вместо приветствия, - тот самый парень от Архипа-кузнеца. Иоганн говорит, ты быстр руками. И умеешь думать. Это правда?
  
  Алексашка чуть склонил голову. Жест получился коротким, точным - ни подобострастия, ни вызова.
  
  - Я могу показать, - ответил он. - Если нужно.
  
  - Нужно, - Лефорт обошёл стол, сцепил руки за спиной. - Мне всегда нужно. Людей, которые много говорят о себе, у меня полный двор. А вот тех, кто может показать, - он сделал паузу, - меньше. Идём.
  
  Они спустились во двор. Там уже собралось несколько человек - видимо, из тех, кто служил у Лефорта в охране или по военной части. Кто-то стоял у коновязи, кто-то сидел на бочонке, покуривая трубку. Все повернули головы, когда Лефорт вышел, ведя за собой незнакомца.
  
  - Господа, - объявил Лефорт весело, - этот человек говорит, что умеет. Я хочу посмотреть, что именно. Дайте ему что-нибудь. Для начала.
  
  Один из солдат - крепкий, рыжеватый, с руками, привыкшими к тяжёлому, - отделился от коновязи. В руке он держал рогатину от снятого с петель воротного засова.
  
  - Пусть возьмёт палку, - сказал он. - Посмотрим, как он стоит.
  
  Алексашка взял протянутую дубину. Повертел в руках, оценил вес, баланс. Не как воин, а как мастер, проверяющий инструмент. Потом отступил на шаг, встал в стойку - и это вышло само.
  
  Ноги сами нашли ширину. Тело слегка развернулось, уменьшая площадь поражения. Рука с дубиной ушла назад, вторую он выставил вперёд открытой ладонью. Рыжеватый присвистнул.
  
  - Итальянец? - спросил он с сомнением. - Или немец?
  
  Алексашка не ответил. Он смотрел на противника и ждал.
  
  Рыжеватый шагнул вперёд и сделал выпад. Алексашка ушёл с линии атаки не назад, а вперёд и вбок, одновременно подбив дубиной древко рогатины. Движение было коротким, экономным. Ни замаха, ни ярости - только геометрия.
  
  Противник попытался ударить второй раз. Снова мимо. Алексашка не блокировал, а уводил. И на третьем выпаде, когда рыжеватый чуть переложил вес, Алексашка перехватил его руку с оружием, крутанул - и дубина противника оказалась на земле.
  
  Всё заняло меньше десяти секунд.
  
  Лефорт смотрел. Глаза его задорно блестели, но за весельем чувствовался расчёт - так смотрят на лошадь перед покупкой: хороша ли? потянет ли?
  
  - Неплохо, - сказал он. - Но руками махать у нас многие умеют. А что насчёт другого?
  
  Он повернулся к Иоганну, что-то шепнул. Капитан исчез в доме и вернулся с бумагой - списком, густо исписанным с двух сторон.
  
  - Вот, - Лефорт протянул лист Алексашке.
  
  Тот взял. Пробежал глазами. Это был реестр: порох, свинец, фитили, сухари, подковы, сукно, гвозди... Всё вперемешку, без порядка, записанное как попало - где-то итог в деньгах, где-то в фунтах, где-то просто "два мешка".
  
  - Что скажешь? - спросил Лефорт.
  
  Алексашка поднял глаза от листа.
  
  - Здесь ошибка.
  
  - Где?
  
  - Везде, - сказал он спокойно. - Не то чтобы неправильно. Просто... неудобно.
  
  Он огляделся, увидел бочонок, на котором сидел солдат, кивнул на него:
  
  - Можно?
  
  Лефорт махнул рукой. Солдат уступил место. Алексашка положил лист на доску, попросил уголёк - уголь нашёлся тут же, у кого-то в кармане, - и начал переписывать.
  
  Он работал молча. Сначала рассортировал всё по статьям: военное, продовольствие, инструмент, фураж. Потом разнёс в столбцы - что, сколько, цена за единицу, итог. Пересчитал итоги. Вывел общую сумму. Против каждой строки, где цифры не бились, поставил маленький крестик. Последний крестик вышел особенно жирным - как раз на самом дорогом пункте.
  
  Всё это заняло около четверти часа. За это время вокруг собрались почти все, кто был во дворе. Солдаты, писарь, Иоганн - все следили, как под пальцами человека без прошлого хаос превращается в таблицу.
  
  Закончив, Алексашка отодвинул лист.
  
  Лефорт взял, всмотрелся. Веселье из глаз ушло. Теперь он смотрел по-настоящему - так, как смотрит капитан на карту перед боем.
  
  - Иоганн, - сказал он тихо. - Это ты ему дал?
  
  - Я принёс то, что лежало у вас на столе, - ответил капитан. - С того края. Чистый лист. Он его не видел раньше.
  
  Лефорт кивнул. Прошёлся взад-вперёд, всё ещё держа лист.
  
  - Ты читаешь? - спросил он у Алексашки.
  
  - Да.
  
  - И пишешь.
  
  - Да.
  
  - И считаешь. Быстро. Как дьяк, только лучше. - Он хмыкнул. - Архип сказал, ты из простых. Но простые так не умеют.
  
  Алексашка промолчал. На этот раз он не сказал "не помню". Он просто стоял и ждал.
  
  Лефорт посмотрел на него ещё раз - долгим, оценивающим взглядом. Потом, видимо, что-то для себя решил.
  
  - Ладно. Прошлое - дело тёмное. У нас тут пол-Москвы с тёмным прошлым ходит, я привык. Но если ты можешь то же самое делать с интендантскими книгами, с обозными реестрами, со складскими ведомостями, - ты будешь полезен. Очень полезен.
  
  Он повернулся к Иоганну.
  
  - Определи его в обозную службу. Пока писцом, на пробу. Жалованье - как рядовому. Посмотрим, что он ещё может, кроме таблиц и драк.
  
  И, уже уходя в дом, бросил через плечо:
  
  - А того рыжего тоже в обоз. Пусть месяцок поработает, подучится. А то махать дубиной всякий дурак может, а порядок в хозяйстве - это по-настоящему трудно.
  
  Рыжеватый крякнул. Солдаты засмеялись. Напряжение ушло.
  
  Алексашка остался стоять у бочонка. Ветер подхватил с земли ещё один прошлогодний лист, закружил, бросил к его ногам. Он наклонился, поднял, посмотрел на просвет. И почти улыбнулся - не миру, а чему-то своему, скрытому даже от него самого.
  
  
  

Глава 10. Чернила

  
  Обозная служба Лефорта располагалась в длинном приземистом строении за конюшнями. Внутри пахло бумагой, плесенью и старым сукном. Три комнаты, заваленные свитками, мешками с образцами, связками ключей и какими-то деревянными бирками, назначения которых Алексашка поначалу не понимал.
  
  Его посадили в углу дальней комнаты, за колченогий стол у подслеповатого оконца. Выдали чернил, пяток гусиных перьев (он сломал три, пока не приноровился) и кипу бумаг - приходно-расходные книги за последние полгода.
  
  - Разбери, - сказал Иоганн. - Господин Лефорт велел навести порядок. Если что-то не сойдётся - скажешь мне.
  
  И ушёл.
  
  Алексашка остался один. Он оглядел бумажное море, вздохнул и начал.
  
  Работа шла медленно. Почерк у писарей был разный - где-то бисерный и чёткий, где-то размашистый, с завитушками, где-то такой, будто писала курица. Чернила выцветшие, цифры путались. Но Алексашка методично, лист за листом, переносил записи в новую ведомость, которую разграфил сам, по своему разумению: дата, приход, расход, остаток, примечания, кому выдано, на каком основании.
  
  Он работал и не замечал, что за ним наблюдают.
  
  В дверях, прислонившись к косяку, стоял человек. Лет сорока пяти, сухой, с длинным носом и маленькими глазами, близко посаженными к переносице. Одет неброско, но добротно. В руке - чётки, которые он перебирал непрерывно, будто отсчитывая ритм.
  
  Звали его Демьян Лукич. Он был старшим дьяком обозной службы - вторым человеком после Иоганна по хозяйственной части. И он не любил нового писца ещё до того, как тот переступил порог. Потому что новый писец означал проверку. А проверка означала вопросы.
  
  - Усердствуешь, - произнёс он, и голос был как масло: гладкий, холодный, без интонации.
  
  Алексашка поднял голову. Посмотрел на вошедшего - и в этот раз его взгляд задержался дольше обычного. Он читал человека: поза, пальцы на чётках, как стоит, как дышит. Что-то в этом чтении было неприятным.
  
  - Работаю, - ответил он и вернулся к таблице.
  
  Демьян Лукич подошёл, заглянул через плечо. С минуту разглядывал колонки, крестики, подбитые итоги. Чётки в его пальцах ускорились.
  
  - Где учился? - спросил он.
  
  Алексашка пожал плечами и продолжил писать.
  
  - Не хочешь говорить, - констатировал дьяк. - Значит, есть что скрывать.
  
  Он обошёл стол, остановился напротив.
  
  - Ты, я слышал, память потерял. Красивая сказка. Удобно - никакого прошлого, никакой ответственности. Но я скажу тебе, парень, по-доброму. Не ищи лишнего. В этих книгах всё чисто. Я их проверял. Если тебе что-то кажется - это тебе кажется. Понял?
  
  Алексашка поднял глаза. В них не было ни страха, ни вызова. Только то же спокойное внимание, с которым он смотрел на воду в ручье.
  
  - Если чисто, - сказал он, - то я ничего и не найду.
  
  Дьяк поджал губы. Чётки щёлкнули в последний раз и замерли.
  
  - Вот именно, - сказал он. - Не найдёшь.
  
  И вышел.
  
  Находка обнаружилась на третий день.
  
  Сначала мелкая - фунт сукна, записанный дважды. Потом партия подков, которых по книгам было сто двадцать, а по факту, как помнил Иоганн, - меньше сотни. Наконец упёрся в крупное: порох.
  
  По книгам выходило, что за осень на склад поступило шестьдесят бочонков. Расход был расписан подробно: учебные стрельбы, выдача караульным, передача в полк. Но когда Алексашка свёл поступление и расход, у него получился остаток в двенадцать бочонков. А по последней описи остатка значилось только семь.
  
  Пять бочонков исчезли.
  
  И подпись под последней расходной ведомостью стояла та же, что и на многих других листах: "Д. Л.", Демьян Лукич.
  
  Алексашка отложил перо и долго смотрел в окно. За мутным стеклом моросил дождь, барабанил по доскам двора, стекал каплями по наличнику. Он смотрел, как капли собираются на нижней кромке, как набухают и падают - не все сразу, а по одной, достигнув определённого веса. Простая физика. Но красиво.
  
  Он поднялся, вышел в коридор и нашёл Иоганна.
  
  - Пять бочонков пороха, - сказал Алексашка. - Примерно на сорок рублей. И ещё мелочи на пятнадцать. Итог - полсотни с лишком недостачи.
  
  Иоганн выслушал молча. Потом взял ведомости, пролистал, сравнил. Лицо его, обычно добродушное, закаменело.
  
  - Это Демьян, - сказал он. - Ты понимаешь, на что попал?
  
  - Понимаю.
  
  - Он здесь служит шесть лет. До Лефорта - ещё при старом хозяине. У него связи. Если ты ошибся...
  
  - Я не ошибся.
  
  Иоганн посмотрел на Алексашку долгим взглядом.
  
  - Ладно. Пойдём к Францу Яковлевичу.
  
  Лефорт читал новую ведомость минут десять. Сверял старые записи, потом новые, потом снова старые. Отложил бумаги и посмотрел на Иоганна.
  
  - Позови Демьяна Лукича.
  
  Дьяк явился быстро - видимо, ждал вызова. Вошёл с достоинством, перекрестился на образа в углу (Алексашка снова не перекрестился в ответ, и Лефорт это заметил), поклонился.
  
  - Слушаю, Франц Яковлевич.
  
  - Вот, - Лефорт указал на стол. - Новый писец говорит, недостача. Пять бочонков пороха. И разная мелочь. Что скажешь?
  
  Демьян Лукич даже не взглянул на бумаги. Он смотрел на Алексашку - и в этом взгляде было всё: и предупреждение, которое тот не услышал, и обещание, и что-то ещё, тёмное, как вода в старом колодце.
  
  - Ошибка, - сказал он спокойно. - Человек без памяти, без прошлого, а туда же - проверять. Я эти книги веду с основания службы. Если где-то и не сошлось, так то описка писарская. Но не воровство.
  
  - Описка на пять бочонков? - уточнил Лефорт.
  
  - Может, на склад не доложили. Может, в расходе напутали. Проверим - найдём. Но сейчас этот... - он запнулся, подбирая слово, - ...новый человек меня винит. А вина - она доказательств требует.
  
  Лефорт перевёл взгляд на Алексашку.
  
  - Что скажешь?
  
  Алексашка встал. Подошёл к столу, взял расходную ведомость, перевернул к Демьяну.
  
  - Здесь ваша подпись, - сказал он. - И здесь. И здесь. Восемь накладных, где цифры не бьются с описью склада. Я могу показать каждую.
  
  Демьян Лукич побагровел. Чётки в его пальцах замерли.
  
  - Это поклёп, - процедил он. - Я двадцать лет служу верой и правдой...
  
  - Двадцать лет - это много, - перебил Лефорт, и голос его был уже без веселья. - Тем более странно, что в твоих книгах недостача на полсотни рублей.
  
  Повисла тишина. Дождь за окном усилился, забарабанил громче.
  
  - Я проверю склад, - сказал Лефорт. - Прямо сейчас. Иоганн, бери людей. Если пороха не хватает - будем разбираться. А ты, Демьян Лукич, пока свободен от должности.
  
  - Как это - свободен? - голос дьяка дрогнул впервые. - Меня, старшего дьяка, по слову безродного пришлого...
  
  - Свободен, - повторил Лефорт, и это прозвучало точкой.
  
  Демьян Лукич вышел, не поклонившись. В дверях он обернулся и посмотрел на Алексашку. Теперь в его глазах не было угрозы - там было обещание. Медленное, холодное, как зимняя вода.
  
  Алексашка выдержал взгляд и ничего не сказал.
  
  Пороха не хватало. Двенадцать бочонков по описи обернулись семью на деле. Ещё месяц ушёл на дознание: выяснилось, что Демьян продавал порох через третьи руки стрельцам, которых готовил некий недовольный капитан. Дьяка разжаловали и выгнали. Капитана - под стражу.
  
  Когда Алексашка вечером вышел из приказа, дождь наконец кончился. Небо над слободой очистилось до звезды, и воздух был промытый, свежий, как после грозы. Он постоял на крыльце, глядя вверх. Звёзды были незнакомые - рисунок созвездий тот же, но расположение иное, чем он почему-то ожидал. Или не ожидал, а помнил. Или не помнил, а просто чувствовал: что-то не так.
  
  - Красиво, - сказал он едва слышно.
  
  - Что? - Иоганн стоял рядом, закуривая трубку.
  
  - Небо. Оно сегодня близкое.
  
  Иоганн поднял глаза, пожал плечами:
  
  - Как всегда.
  
  Алексашка не ответил. Он смотрел на звёзды, пока шея не затекла, и думал о том, что где-то за этими звёздами - или под ними - осталось то, чего он не помнит, но что иногда, вот в такие минуты, почти проступает сквозь пелену.
  
  Из соседнего переулка на него смотрел Демьян Лукич. Смотрел долго, не мигая, перебирая в пальцах порванные чётки. Потом шагнул в темноту и исчез - до поры.
  
  
  

Глава 11. Поездка

  
  К концу второй недели Алексашка знал расположение каждой полки на складе и каждый недочёт в ведомостях. Бумажная работа, которой другие тяготились, шла у него ровно, без надрыва. Он не выслушивался, не старался понравиться - просто делал. И этого оказалось достаточно, чтобы Иоганн однажды утром отозвал его в сторону.
  
  - Едем в город, - сказал капитан коротко. - Кожевенный двор, потом к суконщикам. Лефорт велел взять тебя.
  
  - Почему я?
  
  - Потому что там счёт на триста рублей и четыре разных договора за прошлый месяц, - Иоганн хмыкнул. - Мне проще тебя взять, чем самому в бумагах путаться.
  
  Сборы были недолгими. Иоганн взял небольшой сундучок с серебром - задаток по новому подряду на обмундирование, - сунул за пояс пистолет, проверил шпагу. Алексашка вышел как был, в простом кафтане, с единственным ножом на поясе, который дал ему Архип.
  
  День стоял ясный и ветреный. Лужи подёрнулись ледком за ночь и теперь блестели на солнце, похрустывая под сапогами. Слобода ещё только просыпалась: топились печи, тянуло дымом, где-то перекликались петухи - на немецкий лад, гортанно и резко.
  
  Дорога в город шла вдоль Яузы. Река ещё не вскрылась, но лёд уже потемнел, напитался водой, и местами проступали тёмные трещины. Алексашка на ходу смотрел, как солнечный свет играет на изломе льдины, как тень от моста падает на снег ровным прямоугольником. Красиво. Он этого не говорил, но Иоганн, покосившись, заметил лёгкую, почти неуловимую улыбку.
  
  - Ты чему радуешься? - спросил капитан.
  
  - Свет хороший, - ответил Алексашка. - И лёд. Он сегодня синий, а вчера был серый.
  
  Иоганн посмотрел на реку, ничего особенно не увидел и пожал плечами:
  
  - Ну, синий. Тебе виднее.
  
  ---
  
  Кожевенный ряд встретил их запахами, от которых Алексашка сначала зажмурился. Дубильные чаны, кислая зола, мокрая шерсть, рассол - всё смешалось в густой, почти твёрдый смрад. Иоганн привычно задышал ртом, а Алексашка вдруг замер на секунду, прислушиваясь к себе. Запах был чужим, резким, но почему-то... правильным? Словно он где-то уже вдыхал нечто подобное, только сильнее разбавленное временем. Или это не память, а просто ощущение - что мир пахнет так, как и должен пахнуть.
  
  У суконщиков было тише. Здесь пахло шерстью и краской, и воздух был сухой, тёплый. Иоганн начал долгий разговор с хозяином - дородным немцем в бархатном берете, - а Алексашка остался у дверей, держа сундучок с деньгами.
  
  Деньги его не волновали. Он смотрел, как тянется вдоль стены солнечный квадрат. Как пылинки кружатся в луче, подчиняясь невидимым токам воздуха - хаотичное, но ритмичное движение, почти танец. Он засмотрелся и не сразу заметил, что в лавку вошли двое.
  
  Вошли и встали у прилавка, ничего не спрашивая. Один - широкий, с бычьей шеей и красным лицом. Второй - помельче, юркий, с бегающими глазами. Переглянулись. Иоганн, увлечённый разговором, стоял к ним спиной. Сундучок стоял у ног Алексашки.
  
  Юркий шагнул к сундучку - быстро, как уличный воришка тогда у телеги. Но Алексашка уже смотрел. Не на руку - на плечо. Плечо дёрнулось раньше, чем человек начал движение, и этого оказалось достаточно.
  
  Сундучок остался на месте. Алексашка перехватил запястье, крутанул, отводя от себя. Никакой ярости. Просто движение.
  
  Тогда вперёд вышел широкий.
  
  Он не сказал ни слова. Только сунул руку за пазуху и вытащил нож - длинный, сапожный, с наборной рукоятью. Лезвие тускло блестело в солнечном луче.
  
  Иоганн обернулся, но поздно - между ним и нападавшим стоял прилавок, а шпагу из ножен в тесноте лавки вытянуть было непросто. Хозяин вжался в угол.
  
  Широкий ударил - не метясь, сильно, сверху вниз, целя в плечо, чтобы отогнать от сундучка. Алексашка шагнул вперёд. Не назад, не вбок, а вперёд, в мёртвую зону замаха. Его левая рука встретила запястье нападавшего, правая перехватила локоть - и нож, не дойдя до цели, ушёл в сторону, чиркнув лезвием по воздуху.
  
  Широкий был силён. Но сила - это только одна переменная в уравнении. А скорость, рычаг и понимание, куда смещён вес противника, - совсем другая.
  
  Алексашка довернул руку с ножом. Широкий взревел, попытался вырваться. Не вышло. Нож звякнул о половицы.
  
  В этот момент юркий снова дёрнулся к сундучку - но Иоганн уже перепрыгнул через прилавок, и пистолет в его руке смотрел юркому прямо в лоб. Тот замер.
  
  - Обоих, - сказал Иоганн негромко, и голос его был страшнее крика. - К стене.
  
  Их связали через минуту. Хозяин лавки, дрожащими руками подавая верёвку, всё повторял: 'Господи, господи...' Иоганн молчал. Когда всё было кончено и нападавшие сидели у стены, он подошёл к Алексашке, который стоял, держась за левое запястье - там, где нож всё-таки чиркнул по коже, оставив тонкую красную полосу.
  
  - Ты зачем руку подставил? - спросил Иоганн глухо. - Мог ведь отклонить корпусом.
  
  - Не успевал, - ответил Алексашка просто. - Лезвие бы дошло до вас. Я посчитал: быстрее перехватить.
  
  Иоганн долго на него смотрел. Потом вытащил из кармана чистый платок, оторвал полосу и молча стал перевязывать порез.
  
  - Посчитал он, - буркнул он, но в голосе не было злости. - Стоишь, как на рынке, цену прикидываешь.
  
  - Примерно, - Алексашка чуть улыбнулся.
  
  Иоганн затянул узел, проверил, хорошо ли держится. Потом поднял сундучок, убедился, что цел, и сказал уже обычным тоном:
  
  - Доложу Францу Яковлевичу. И про нож, и про то, что деньги целы. И про то, как ты считал.
  
  - Это лишнее, - сказал Алексашка.
  
  - Нет, - отрезал Иоганн. - Не лишнее. Ты человека заслонил. У нас такое не забывают.
  
  ---
  
  В слободу возвращались уже в сумерках. Ветер стих, небо очистилось, и над Москвой снова зажглись те самые незнакомые звёзды. Иней искрился на досках забора, и каждый кристалл ловил свет от окон и дробил его в крошечные радуги.
  
  Алексашка шёл чуть позади, глядя под ноги. На снегу, у самого крыльца, лежал лист - тот самый, что неделю назад застрял в щели меж камней. Засохший, пожухлый, потерявший цвет. Но всё ещё целый.
  
  Он наклонился, поднял, положил на перила.
  
  - Ты зачем его хранишь? - спросил Иоганн, заметив. - Он же дохлый.
  
  - Не знаю, - сказал Алексашка. - Просто. Пусть лежит.
  
  Иоганн покачал головой, но ничего не сказал. За эти дни он уже привык, что парень временами делает вещи, не требующие объяснения.
  
  
  

Глава 12. Молчание

  
  Случилось это в середине лета, когда Лефорт взял Алексашку с собой в полк.
  
  Не за столом сидеть - в бумагах копаться, - а в настоящую поездку, к солдатам, что стояли лагерем за Преображенским. Лефорт взял с собой Иоганна и ещё нескольких офицеров, а Алексашку - как писца и глаза, которым доверял после той истории с ножом. Франц Яковлевич вообще имел привычку приближать людей, прошедших проверку делом.
  
  Лагерь встретил их пылью, конским ржанием и запахом кислых щей. Сотни человек жили здесь уже третью неделю: ставили палатки, рыли рвы для отвода воды, жгли костры, чинили сбрую. С утра до вечера - муштра, стрельбы и та самая бестолковая суета, без которой не обходится ни одно войско, даже самое образцовое.
  
  Алексашка шёл позади Лефорта и смотрел.
  
  Не на солдат, не на мундиры. На другое.
  
  Он заметил, что палатки стоят в низине, хотя в ста саженях выше по склону - ровное сухое место. Заметил, что котлы с кашей варят на тридцать человек, а едоки подходят группами по сорок - и каждый раз кому-то не хватает. Заметил, что пороховые бочонки сложены у самой воды, хотя неделю назад шли дожди и земля под ними ещё влажная. Заметил, что караульные меняются когда придётся, а не по часам, и один пост на восточной стороне вообще пустует.
  
  Внутри у него чесались руки. Не в переносном смысле - в самом прямом: пальцы сами тянулись к уголку, которого при нём не было, к листу бумаги, чтобы набросать план. Развернуть лагерь иначе. Переставить. Пересчитать. Выстроить расписание смен по наряду. Он видел это всё - как готовую схему, как алгоритм, который нужно только записать. Это было настолько очевидно, что казалось безумием оставлять как есть.
  
  Но он молчал.
  
  Вспоминал глаза Архипа после той сцены с рудой: не злые - усталые. И слова: 'В чужой разговор лезть - только когда спросят. Особенно если понимаешь больше всех'.
  
  Лефорт сам водил его по лагерю, сам показывал - гордясь выучкой, организацией, порядком. Алексашка кивал, но глаза отводил. И Франц Яковлевич, человек неглупый, это заметил.
  
  - Что с тобой? - спросил он негромко, когда они отошли от офицеров. - Ты весь день молчишь. Не просто молчишь, а... - он покрутил пальцами в воздухе, - давишься молчанием. Я же вижу.
  
  - Всё хорошо, - ответил Алексашка.
  
  - Не лги. Я ложь за версту чую, даже молчаливую. Говори.
  
  Алексашка выдержал паузу.
  
  - Я не хочу лезть не в своё дело, - сказал он наконец.
  
  Лефорт усмехнулся, но усмешка вышла задумчивой.
  
  - Ты - моё дело. Я тебя взял, чтобы ты смотрел. Если ты видишь что-то и молчишь - ты не оправдываешь своего жалованья. Понял? Говори.
  
  Они вернулись в слободу только к вечеру и сели вдвоём в том самом кабинете, где Алексашка прошёл первую проверку.
  
  И он заговорил.
  
  Не сбивчиво, не торопясь - спокойно, как диктовал бы техническое задание. Палатки перенести выше - там суше и ближе к колодцам. Котлы разбить по числу едоков, а не по числу поваров. Порох переложить на настил и накрыть вторым слоем парусины. Выставить на восточную сторону дополнительный пост. Ввести сигнальные свистки для смены караула - простой код из двух тонов, чтобы не бегать за сержантом.
  
  Лефорт слушал. Сначала - с привычной усмешкой. Потом усмешка сошла. К концу он сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел куда-то в угол, где на стене висела старая карта имперских дорог.
  
  - Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? - произнёс он, когда Алексашка закончил.
  
  Алексашка помолчал.
  
  - Это просто наблюдения. Я не навязываю.
  
  - Наблюдения, - повторил Лефорт и вдруг рассмеялся - легко, беззлобно. - У тебя наблюдательность - как у хорошего квартирмейстера. Да нет, постой... Как у трёх квартирмейстеров, одного инженера и одного капитана, который всю жизнь провёл в осадах. Ты где этому учился?
  
  Алексашка ничего не ответил. Просто сидел и ждал.
  
  И Лефорт, посмотрев на него ещё раз, не стал переспрашивать.
  
  - Ладно, - сказал он. - Завтра поедешь со мной снова. И вот что: я хочу, чтобы ты смотрел и записывал всё, что видишь. Всё. Если тебе кажется, что надо что-то поменять, - записывай. Если считаешь, что лезть не надо, - тоже записывай, но отдельно. Я потом сам решу, что важно, а что нет. Понял?
  
  - Понял, - кивнул Алексашка.
  
  Лефорт откинулся на спинку стула.
  
  - И вот ещё что. То, что ты промолчал там, при офицерах, - это правильно. У меня люди гордые. Если б ты начал их учить при всех, тебя бы невзлюбили. А так - ты уважение проявил. Но при мне - говори всегда. Потому что я - другое дело. Мне твои странности не мешают. Мне они полезны.
  
  Он помолчал, глядя на огонь свечи.
  
  - Ты знаешь, почему я тебя тогда взял? Иоганн сказал: умеет думать и быстр руками. Но я бы и так взял. Потому что ты смотришь. Ты видишь то, что другие пропускают. Такие люди редки. Очень редки.
  
  Алексашка опустил глаза. Тишина продлилась несколько мгновений.
  
  - Спасибо, - сказал он тихо.
  
  Лефорт махнул рукой - не за что, мол. Но было видно: разговор этот он запомнит.
  
  ---
  
  Поздним вечером, когда Алексашка вышел во двор, небо над слободой опять было чистым. Звёзды стояли высоко и светили ярко. Он прислонился к косяку, поднял голову и беззвучно, одними губами, зашептал названия созвездий - но выходили не те слова. Не те, что он ожидал от себя. Медведица. Волопас. Лебедь. Слова ложились правильно, а рисунок неба был другим. Сдвинутым. Чужим.
  
  Он постоял так с минуту. Потом увидел знакомый сухой лист, всё ещё лежащий на перилах - истончившийся, почти прозрачный, но не сломанный ветром. Поправил его, чтобы не упал, и ушёл спать.
  
  
  

Глава 13. Недостача

  
  Всё началось с утреннего крика.
  
  Алексашка только допивал кипяток с ржаным сухарём, когда в дверь обозной службы забарабанили кулаком. Через минуту он уже стоял на складе вместе с Иоганном и двумя солдатами, глядя на пустой угол, где ещё вчера лежали четыре тюка доброго английского сукна.
  
  - Четыре тюка, - повторил кладовщик, немолодой уже мужик с лицом человека, который ждал беды и дождался. - Вот тут лежали. Вчера были. Сегодня нет.
  
  - Кто входил? - спросил Иоганн.
  
  - Никого не было. Замок цел.
  
  - Замок не может быть цел, если тюков нет.
  
  Кладовщик развёл руками. Замок действительно висел на месте. Следов взлома - никаких. Окна - забраны решёткой. Склад - каменный, с крепкой дверью и единственным ключом, который на ночь запирался в железный ящик у караульного офицера. Посторонний войти не мог. Значит, вошёл свой.
  
  Иоганн немедленно устроил обыск. Перетрясли весь склад, заглянули под настил, проверили соседние помещения. Ничего. Четыре тюка сукна, стоимостью почти на сто рублей, исчезли бесследно, словно растворились в затхлом складском воздухе.
  
  - Бумаги, - процедил Иоганн. - Давай бумаги за вчерашний день.
  
  Бумаги принесли. Иоганн пролистал ведомости. Алексашка стоял рядом и смотрел - и чем дальше капитан листал, тем мрачнее становилось его лицо.
  
  - Вот, - сказал он наконец и протянул лист.
  
  Накладная. Выдача со склада четырёх тюков сукна. Подпись получателя - неразборчивая, но заверена печатью. И подпись выдавшего. 'Алексашка'.
  
  Собственная подпись смотрела на него с бумаги чужими чернильными завитками.
  
  Алексашка взял лист, поднёс к свету. Подпись была похожа - очень похожа, - но не его. Не тот нажим, не тот наклон. Он знал это точно, потому что всегда выписывал последнюю букву с лёгким хвостиком, а здесь хвостик был длиннее и уходил вверх.
  
  - Не я, - сказал он спокойно.
  
  - Это твоя подпись? - спросил Иоганн, и в голосе его звенело напряжение.
  
  - Похожа. Но не моя.
  
  - Кто ещё мог вчера иметь доступ к бумагам?
  
  Вопрос повис в воздухе. Алексашка вспомнил: вчера он выходил из комнаты на полчаса - Иоганн звал его к Лефорту по какому-то мелкому поручению. Бумаги остались на столе. Дверь он не запирал - здесь, в обозной службе, никто не запирал. Все свои.
  
  Все свои.
  
  ---
  
  К вечеру о недостаче знала вся слобода. Шептались в караулке, шептались на конюшне, шептались у котлов. Пальцы показывали в спину. Человек без прошлого, странный, говорит с акцентом, молчит о себе - что ещё нужно, чтобы заподозрить? Утром подписал, вечером тюки исчезли, а деньги никто не видел.
  
  Иоганн вызвал Алексашку к себе. Вид у капитана был усталый. Он сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел не на вошедшего, а куда-то мимо, словно решал в уме задачу, ответ которой ему не нравился.
  
  - Я тебе верю, - сказал он наконец. - Но бумага - против тебя. Лефорт будет спрашивать. И люди уже говорят.
  
  - Что говорят?
  
  - Что ты вор. Что пригрели змею. Что не зря ты память потерял - может, ты беглый каторжник и воровское прошлое скрываешь. - Иоганн поморщился. - Я должен на время отстранить тебя от службы. Пока не разберёмся.
  
  Алексашка кивнул. Медленно снял с шеи связку ключей, положил на стол. Пальцы задержались на шнурке дольше нужного - единственный жест, выдавший, что внутри у него всё кипит.
  
  - Я найду, кто это сделал, - сказал он.
  
  - Как? Ты даже не знаешь, с чего начать.
  
  - Не знаю, - согласился Алексашка. - Но найду.
  
  И вышел.
  
  ---
  
  Ночь он провёл без сна. Сидел на лавке у окна и думал, перебирая факты как рассыпанные бусины. Кто-то подделал подпись. Кто-то знал, что он выйдет из комнаты. Кто-то имел ключ от склада или доступ к нему. И - главное - кому это выгодно?
  
  Выгодно было только одному человеку. Тому, кто потерял место и деньги из-за него три месяца назад. Тому, кто ждал. Тому, кто обещал ему однажды зимним вечером, стоя в дверях: ничего, ничего, ты ещё вспомнишь меня.
  
  - Демьян, - произнёс Алексашка в темноту, пробуя имя на вкус.
  
  Но доказательств не было. Никаких.
  
  ---
  
  Наутро он пошёл к Иоганну.
  
  - Мне нужен список всех, кто вчера заходил в обозную службу, - сказал он. - И список тех, кто работал на складе. И имена всех, кого Демьян знал лично.
  
  Иоганн поднял бровь.
  
  - Ты не на службе, - напомнил он. - И вообще под подозрением.
  
  - Именно поэтому, - ответил Алексашка. - Если я вор, мой интерес - сидеть тихо и ждать, пока всё уляжется. Если я не вор, мой интерес - найти вора.
  
  Иоганн помолчал. Потом кивнул.
  
  - Ладно. Списки будут.
  
  
  

Глава 14. Стрела

  
  Расследование заняло три дня.
  
  Алексашка начал с подписи. Взял образцы - свою, Иоганна, кладовщика, всех писарей, кто мог держать перо. Сравнивал до темноты. Нашёл: похожий хвостик в букве был у одного из подручных кладовщика, молодого парня по имени Митька, которого взяли на службу всего месяц назад.
  
  Потом пошли по людям. Митька был беден, жил в каморке за конюшнями, пил редко, но метко. Пил в долг. Появился он в слободе по рекомендации - и рекомендовал его не кто иной, как бывший старший дьяк Демьян Лукич, незадолго до своего разжалования.
  
  Дальше - ниточка повела к ночи пропажи. Караульный на восточных воротах сказал, что поздно вечером видел телегу - небольшую, крытую рогожей. Телега выехала сразу после смены караула, когда обычно никто не смотрит. Кто сидел на козлах, он не разглядел, но заметил: возница хромал на левую ногу.
  
  Митька хромал. С рождения - левая нога короче правой.
  
  На третий день Иоганн с солдатами нагрянул в каморку Митьки. Тот сидел на сундуке, бледный как смерть, и, едва завидев капитана, упал на колени. Заговорил быстро, сбивчиво: да, дал ключ, да, я пустил, меня Демьян Лукич надоумил, сказал - никто не узнает, долг простит...
  
  - Где сукно? - спросил Иоганн, не дослушав.
  
  Митька заревел:
  
  - У него! У Демьяна! Я отвёз вчера, как велели, в сарай у Яузских ворот! Я не вор, я только помог, я только...
  
  - Взять, - сказал Иоганн.
  
  Сукно нашли в сарае. Четыре целехоньких тюка, переложенных соломой, чтобы не отсырели. Сарай был пуст, хозяина не было. Демьян Лукич исчез - и, как выяснилось позже, исчез ещё накануне, словно знал, что Митька расколется.
  
  На допросе Митька трясся, путался, но говорил. Главное: Алексашка не при чём. Подпись подделал он, Митька, по наущению Демьяна, который показал образец. Тюки забрал он. Ключ дал ему Демьян - откуда ключ, не знал. Имена сообщников называл, но все они вели в пустоту: подставные люди, нанятые за гроши и уже растворившиеся в утреннем тумане.
  
  Иоганн распорядился отправить Митьку под стражу и выслать людей на поиски Демьяна. Алексашка стоял в стороне, молчал и смотрел, как уводят парня. Жалости не было. Было что-то другое - чувство, что одно звено цепи сейчас уйдёт в землю, а остальные так и останутся в темноте.
  
  ---
  
  Митьку нашли мёртвым наутро.
  
  В камере. Стрела, пущенная в узкое оконце под потолком, пробила горло. Он умер быстро, не успев крикнуть. Кто стрелял - неизвестно. Часовой клялся, что никого не видел и не слышал. Стрела была грубой, без оперения, не боевая, а ремесленная - но била точно.
  
  - Демьян, - сказал Иоганн, глядя на тело. - Или его люди. Теперь Митька ничего не расскажет.
  
  Алексашка стоял над телом и молчал. Митька был дурак. Митька был вор. Но стрела, оборвавшая его жизнь, была адресована не ему. Это был выстрел по самому расследованию. По правде, которая могла бы выйти наружу.
  
  - Где сам Демьян? - спросил он.
  
  - Ищем, - ответил Иоганн. - Но он как сквозь землю провалился. У него, видать, не одна нора.
  
  Вечером Лефорт вызвал Алексашку к себе. Выглядел он усталым, но говорил спокойно.
  
  - С тебя подозрения сняты, - сказал он. - Иоганн доложил. Ты не вор. Сукно на складе. Митька мёртв. Демьян в бегах.
  
  Алексашка кивнул.
  
  - Но ты понимаешь, - продолжал Лефорт, - что Демьян теперь - твой личный враг до гроба? Это не просто вор. Это человек, который потерял место, деньги, имя. Из-за тебя. Сейчас он бежит и прячется. Но однажды он вернётся - или даст о себе знать так, что ты не сразу поймёшь, откуда ударили.
  
  - Я знаю, - ответил Алексашка.
  
  - И что будешь делать?
  
  - Не знаю, - он смотрел в окно, где догорал очередной закат, на этот раз облачный, слоистый, с тонкими полосами оранжевого на сером. - Ждать.
  
  Лефорт хмыкнул, но ничего не сказал. Только подвинул к нему через стол кружку с вином.
  
  - Пей. Заслужил.
  
  Алексашка взял кружку, но пить не стал. Смотрел на закат, пока последняя полоса оранжевого не угасла. И думал о том, что где-то там, в сгущающихся сумерках, идёт человек с порванными чётками в кармане - идёт и считает дни до встречи.
  
  
  

Глава 15. Предчувствие

  
  К весне 1682 года Алексашка прожил в слободе шесть лет.
  
  Он давно перестал быть чужим. Служил у Лефорта в доверенных людях - по-прежнему без чина, без звания, но с правом говорить то, что думает, и быть услышанным. В обозной службе его звали 'наш счетовод', солдаты - 'тихий', а Иоганн, с которым они за эти годы сроднились, иногда в шутку называл 'немец без роду и племени', хотя Алексашка давно говорил по-русски чисто, без малейшего акцента.
  
  Всё изменилось в апреле.
  
  Сперва - смерть царя Фёдора Алексеевича. Слобода замерла на неделю: траур, молчаливые лица, косые взгляды в сторону Кремля. Потом - провозглашение Петра царём, в обход старшего брата Ивана. Потом - весть, что Нарышкины взяли верх, а Милославских оттеснили от престола.
  
  Алексашка не разбирался в тонкостях придворной грызни. Но он умел читать цифры и видеть закономерности.
  
  В городе дорожал хлеб. На рынках, куда он ездил по поручениям, всё чаще вспыхивали драки. Стрелецкие полки, обычно спокойные, теперь стояли в своих слободах настороженно, почти не выходя на учения. Кабаки гудели до утра. Слухи ползли один другого чернее: бояре-де хотят извести законного наследника, Нарышкины - узурпаторы, царевича Ивана задушили... Последнее оказалось ложью.
  
  Но Алексашка видел: система расшатывается. Признаки были те же, что он когда-то - неизвестно где и когда - видел в учебниках, сводках, отчётах. Экономика трещит. Слухи густеют. Довольство падает. Когда падает довольство, а вооружённая сила остаётся без дела и без жалованья, - жди беды.
  
  Однажды вечером, когда они с Иоганном возвращались из города, Алексашка внезапно остановился посреди мостовой.
  
  - Ты слышишь? - спросил он.
  
  Иоганн прислушался. Тишина. Обычный вечерний шум: телеги, собачий лай, где-то далеко - песня, нестройная и пьяная.
  
  - Ничего особенного.
  
  - Вот именно, - сказал Алексашка. - Тихо. Слишком тихо. Третьего дня в Стрелецкой слободе кричали всю ночь. А сегодня - ни звука. Как будто все разом заткнулись. Так не бывает.
  
  Иоганн посмотрел на него долгим взглядом. За шесть лет он привык, что 'тихий' временами говорит странные вещи. Но ещё он привык, что странные вещи часто оказываются правдой.
  
  - Думаешь, будет бунт?
  
  - Не знаю, - Алексашка потёр воздух перед лицом - старый жест, почти забытый, но всплывавший в минуты особого напряжения. - Но похоже. Очень похоже.
  
  ---
  
  Через день он попросился на разговор к Лефорту.
  
  Франц Яковлевич за эти годы почти не изменился. Та же быстрая улыбка, та же лёгкая картавость, та же привычка расхаживать по кабинету, покачиваясь на каблуках. Но сейчас он не улыбался.
  
  - Говори, - сказал он с порога.
  
  Алексашка разложил перед ним лист - не ведомость, а простую запись своих наблюдений за две недели.
  
  - Цена ржаной муки выросла на треть, - начал он. - Овса - вдвое. Жалованье стрельцам задерживают третий месяц. В корчмах говорят открыто: Нарышкины - худые правители. Полковник Циклер, которого вы знаете, третьего дня был в слободе - и не просто так. Я не знаю, с кем он говорил, но после его визита стрельцы перестали выходить на учения. Все двадцать два полка.
  
  Лефорт перестал покачиваться.
  
  - Продолжай.
  
  - Я не знаю, когда именно, - сказал Алексашка. - Я не знаю, кто ударит первым. Но если сложить вместе цены, слухи и то, что стрельцам не платят, - получается бунт. Не сейчас, так через месяц. Может, раньше.
  
  - Это всё?
  
  - Ещё одно. Люди Милославских что-то затевают. Я не могу доказать, но по косвенным признакам видно: кто-то направляет слухи. Очень грамотно, очень точно. Не просто так говорят, что Иван законный наследник. Им подбрасывают эту мысль. Как сухую солому под факел.
  
  В комнате повисло молчание. Лефорт прошёлся к окну, постоял, глядя на тёмный двор, и вернулся.
  
  - Ты понимаешь, что если об этом узнают при дворе, тебя могут обвинить в смуте? - спросил он тихо. - Мы тут иноземцы. Нам каждый чих в сторону стрельцов могут приписать как заговор.
  
  - Понимаю, - ответил Алексашка. - Поэтому говорю только вам.
  
  Лефорт снова помолчал. Потом сел за стол, подвинул к себе лист с наблюдениями и перечитал медленно, строчку за строчкой.
  
  - Ты никогда не ошибаешься в цифрах, - произнёс он как будто сам себе. - Надеюсь, и сейчас не ошибаешься.
  
  
  

Глава 16. Затишье

  
  Последняя неделя перед бунтом тянулась как загустевший мёд - медленно и тревожно.
  
  Лефорт, не поднимая шума, начал принимать меры. Казна была перепрятана в надёжное место, часть ценностей вывезена в тайник за город. Солдатам из слободы было велено не снимать оружия ни днём ни ночью. Сам Франц Яковлевич надел кольчугу под камзол - и над этим никто не смеялся.
  
  Алексашка почти не спал. Днём он работал - упаковывал бумаги, составлял описи, помогал Иоганну с караулами. Ночью сидел у окна и смотрел на спящую слободу.
  
  Спокойно не было.
  
  Он чувствовал это кожей - напряжение, разлитое в воздухе, как озон перед грозой. Улицы обезлюдели раньше обычного. Лавки закрывались до полудня. Даже собаки лаяли иначе - с подвыванием, нервно.
  
  Однажды утром он стоял во дворе и смотрел, как над Москвой поднимается солнце. Небо было ясное, но у горизонта висела странная полоса - не туман, не дымка, а что-то серое, плотное, будто город сам источал тревогу.
  
  - Что ты там видишь? - спросил Иоганн, выходя с трубкой.
  
  - Птиц, - ответил Алексашка.
  
  - Каких птиц?
  
  - Никаких. Нету птиц. Третий день ни одной в городе. Даже вороны у храма не кружат.
  
  Иоганн поднял голову. Небо было пустым. Чистым, прозрачным, без единой точки.
  
  - Улетели, - сказал он неуверенно.
  
  - Птицы не улетают без причины, - тихо ответил Алексашка. - Особенно вороны.
  
  В тот же вечер он снова пришёл к Лефорту.
  
  - Я хочу попросить об одном, - сказал он. - Когда начнётся, позвольте мне быть рядом. Не здесь, не в слободе. Там, где будет самый сильный удар.
  
  Лефорт долго на него смотрел.
  
  - Почему?
  
  - Я не знаю, - Алексашка помолчал. - Но мне кажется, я могу пригодиться. Не как писец. По-другому.
  
  Франц Яковлевич кивнул, и этот кивок был тяжелее любого приказа.
  
  - Хорошо. Держись Иоганна. Если что - ты его тень, понял? Приказ для всех: в случае бунта первым делом защищать Петра Алексеевича.
  
  - Петра? - переспросил Алексашка. - Ему же только девять.
  
  - Девять, - повторил Лефорт и добавил странным тоном: - И если с ним что-то случится, России конец. Ты даже не представляешь, какой это конец.
  
  Алексашка промолчал. Где-то в глубине, под слоем забытого прошлого, что-то дёрнулось - будто тень огромной фигуры на мгновение заслонила свет.
  
  ---
  
  Ночью он почти не спал. Сидел у окна. Смотрел на звёзды - всё те же, незнакомые. И слушал тишину, которая вот-вот должна была взорваться.
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"