Гранин Сергей
Писарь

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:

Писарь

  

Глава 1. На опушке

  Сучья трещали так, будто сквозь кусты ломился сохатый.
  
  Архип остановился, перехватил молот, служивший ему и костылём, и оружием. Декабрьский лес звенел от холода. Снег ещё не лёг, но земля уже схватилась коркой, и каждый шаг отдавался хрустом. Из чащи, с той стороны, где даже троп не водилось, шёл человек.
  
  Не разбойник. Разбойник не станет так шуметь. Не крестьянин - те лесом ходят тихо, берегут силу. Чужак.
  
  Он вывалился на опушку у дороги, зацепившись полой длинной одёжи за колючий куст. Рванулся, не глядя, освободил ткань и замер, упёршись взглядом в Архипа.
  
  Одежда странная: шёлковый халат до щиколоток, расписанный заморскими знаками - не буквицы, не узоры, а что-то змеистое, непонятное. Мокрый, облепленный сухими листьями. На ногах - не сапоги, не лапти, а пушистые комки не то меха, не то шерсти, формой похожие на собачьи морды. Архип никогда такого не видел.
  
  Лицо чужака - бледное, заострившееся от холода, но спокойное. Глаза не безумные, а какие-то слишком ясные. Смотрели не в ужасе, а изучающе. Как будто человек прикидывал расстояние, взвешивал угрозу - и не находил повода бежать.
  
  Архип подошёл ближе. Чужак не шелохнулся.
  
  - Ну, брат, - сказал кузнец глухо. - Видать, крепко тебя жизнь поломала.
  
  Чужак моргнул. Несколько секунд смотрел мимо, словно разбирал звук на части, отделяя знакомое от чужого. Губы шевельнулись, пробуя слово, будто он не знал, подойдёт ли оно.
  
  - Поломала. Да, - голос хриплый, сорванный. - Жизнь.
  
  Архип хмыкнул. Оглядел его с ног до головы ещё раз - нет обуви, нет тёплой одежды, нет даже торбы. Пропадёт к ночи насмерть.
  
  - Иди за мной.
  
  Чужак кивнул - как-то дёргано, будто вспоминая, что так отвечают на такое предложение. И пошёл следом, оставляя на мёрзлой земле странные следы от пушистых тапок, похожие на отпечатки звериных лап. ---
  

Глава 2. Кузня

  Дом Архип поставил сам - на отшибе от деревни, так, чтобы ни дымом никому не мешать, ни грохотом. Две постройки: изба в три окна и кузня, крытая дранкой, с горном, что не гас и зимой.
  
  Чужака он усадил на лавку у печи и, пока тот отогревался, сварил кулеш. Гость странно держал ложку - первые минуты рассматривал, будто забыл, с какой стороны за неё браться, а потом заработал быстро, аккуратно, не пролив ни капли. Ел молча, не жадно. Иногда замирал, прислушиваясь к словам Архипа - но не так, как прислушиваются глухие, а как человек, который понимает значение каждого слова по отдельности, но не всегда связывает их в речь.
  
  - Как звать? - спросил Архип.
  
  Пауза. Чужак нахмурился, потёр ладонью воздух перед лицом - жест, который Архип потом будет замечать каждый раз, когда тот пытается вспомнить. И тихо ответил:
  
  - Не знаю.
  
  - Откуда ты?
  
  - Не помню.
  
  Архип долго смотрел на него. Сказать бы: битый, больной, беглый. Но руки чистые, мозолей нет, а взгляд цепкий, не мужицкий.
  
  - Ладно, - сказал он наконец. - Будешь... Алексашка. Вчера в церкви Алексия поминали, стало быть, твой день.
  
  Чужак принял имя без спора. Только повторил беззвучно, пробуя на вкус: Алексашка.
  
  Так он и остался.
  
  Первые дни Алексашка отлёживался. Молчал, наблюдал. Иногда подходил к столу и брал в руки какой-нибудь инструмент - молоток, клещи, нож, - вертел долго, изучая не руками даже, а глазами. Архип не гнал. Захочет - спросит.
  
  А потом начал помогать. Раздувал меха ровно, не сбиваясь, будто считал про себя ритм. Когда попросили разобрать завал старых заготовок - разложил их в ряды, по длине, по весу, по назначению, да так, что Архип только моргнул: в его кузне такого порядка не было никогда.
  
  - Ты что, у кузнеца служил? - спросил Архип.
  
  - Нет, - ответил Алексашка, и по лицу было видно: он сам удивлён тому, что сделал. ---
  
  

Глава 3. Дрова и руда

  Алексашка взялся колоть дрова на третий день.
  
  Архип не просил - просто вышел утром и увидел: стоит у поленницы, вертит в руках колун. Не как мужик, который всю жизнь махал топором, а как человек, который знает теорию, но забыл практику. Осмотрел лезвие, попробовал баланс, прикинул вес. Потом поставил чурбак, размахнулся.
  
  Первый удар вышел неловким - полено треснуло, но не развалилось. Алексашка замер, глядя на результат, будто записывая в уме ошибку. Второй удар - лучше. Третий - полено разлетелось ровно на две половинки. Дальше он вошёл в ритм. Ставил - бил - сбрасывал в сторону. Без лишних движений, без отдыха. Поленья ложились одно за другим, и вскоре рядом выросла гора дров - аккуратная, ровная, будто сложенная по чертежу.
  
  Архип, проходя мимо, остановился. Посмотрел. Ничего не сказал, но бровь приподнял: работал новенький не как крестьянин, а как машина какая-то. Вроде и правильно, а вроде и странно. Мужик обычно рубит враскачку, с чувством, плюнет на ладони, передохнёт, поругается на сучковатое. А этот - как заведённый. Час махал и не присел ни разу. Только когда закончил всю гору, выпрямился, потёр поясницу и вдруг поднял глаза к небу.
  
  Там, над лесом, разгорался закат. Зимнее солнце садилось в морозную дымку, и небо наливалось сперва золотом, потом розовым, а у самого горизонта - густым, почти кровяным багрянцем. Алексашка застыл. Колун опустился к ноге. Он смотрел на это светопреставление так, будто видел впервые - или будто вспоминал что-то важное, ускользающее. Лицо разгладилось, стало почти детским.
  
  Архип проследил его взгляд. Закат как закат. К холоду. Но парень стоял и смотрел, не шевелясь, пока последняя полоса света не угасла за вершинами елей.
  
  - Ты чего? - спросил Архип.
  
  Алексашка вздрогнул, будто его разбудили.
  
  - Красиво, - сказал он тихо. И добавил непонятное: - Давно не видел.
  
  - Закатов-то? - удивился Архип. - Они каждую зиму такие.
  
  - Не помню, - ответил Алексашка и понёс колун в кузню.
  
  За рудой поехали через неделю.
  
  Дорога заняла полдня. В соседнее село, где два раза в месяц разворачивался торг, приезжал рудознатец - мужик по имени Терентий, державший несколько ям в болотистой низине. Руды там добывали немного, больше болотной, но Архипу на простые поковки хватало.
  
  Алексашка всю дорогу молчал, но смотрел по сторонам жадно. Впитывал: вот так запрягают сани, вот так подковывают лошадь, вот этими словами торгуются. Иногда шевелил губами, будто проговаривал про себя услышанное.
  
  Терентий встретил их у склада - длинного, крытого дранкой навеса, под которым лежали груды породы. Рыжая, бурая, местами с зеленоватым отливом. Архип подошёл, поздоровался за руку, присел на корточки у ближайшей кучи. Взял горсть руды, повертел, поднёс к глазам. Алексашка стоял в двух шагах, но смотрел туда же. И вдруг нахмурился.
  
  - Не бери эту, - сказал он негромко. - Она плохая.
  
  Архип обернулся. Терентий удивлённо поднял брови.
  
  - Чего? - переспросил торговец.
  
  Алексашка шагнул ближе, присел рядом с Архипом, взял другой кусок - из соседней кучи.
  
  - Эта лучше, - сказал он. - Видишь, структура плотнее, цвет ровнее. А в той полосы рыхлые и красный отлив - она рассыплется при плавке. Даст много шлака, мало железа.
  
  Терентий выпучил глаза. Архип медленно выпрямился. Лицо его не выражало ничего - но это было то самое "ничего", за которым прячется буря.
  
  - Ишь ты, - сказал Терентий с усмешкой. - Архип, ты гляди-ка, у тебя помощник за мастера разбирается. А ты говорил - ничего не помнит. Может, он у тебя и кузнец почище будет?
  
  - Помощник он, - сказал Архип глухо. - Ещё и говорить толком не выучился.
  
  Он взял мешок, сам отобрал руду - из той кучи, которую Терентий предложил изначально, - и заплатил сполна. Алексашка молчал, но видно было: не понимает. Он же правду сказал. Руда действительно плохая.
  
  Всю обратную дорогу Архип молчал. Молчал, пока распрягали лошадь. Молчал, пока мешок с рудой лежал у входа в кузню. А когда вошли в дом, закрыл дверь и повернулся.
  
  Лицо у него было не злое - усталое.
  
  - Ты зачем рот открыл?
  
  Алексашка смотрел прямо.
  
  - Руда плохая. Ты сам видел.
  
  - Видел, - отрезал Архип. - Я всегда у него такую беру. Потому что другой у него нет. Потому что хорошая руда через месяц будет, когда дорогу откроют и караван из Серпухова придёт. А сейчас - вот такая. И я её беру по дешёвке, потому что он понимает, что она худая, и цену сбавляет. Понял?
  
  Алексашка моргнул.
  
  - А теперь, - продолжал Архип, тяжело садясь на лавку, - теперь Терентий будет думать, что я перед ним выдрючиваюсь. Что это я тебя подослал цену сбить или его опозорить. Что я умный, а он дурак. И в следующий раз он мне цену вздует - за ту же худую руду. Потому что гордость у него, понимаешь? Потому что не любят люди, когда их в их же деле поучает чужой человек.
  
  Алексашка помолчал. Потом кивнул.
  
  - Я не подумал.
  
  - Вот именно, - Архип вздохнул. - Ты всё про руду думал. А про людей не подумал. И то, что ты правильно сказал, значения не имеет. Здесь иначе выходит: ты правду сказал - а я в дураках остался.
  
  Он встал, подошёл к печи, помешал угли.
  
  - Я не в обиде, - сказал он глухо. - Ты не со зла. Но запомни: в чужой разговор лезть - только когда спросят. Даже если понимаешь больше всех. Особенно если понимаешь больше всех.
  
  Алексашка сидел молча. Потом спросил:
  
  - Из-за этого бывают неприятности?
  
  - Из-за этого, - ответил Архип не оборачиваясь, - бывает, что и убивают. ---
  

Глава 4. Чужой

  Слухи по деревне поползли сразу.
  
  Архип пришёл с неделю назад, покупал соль и муку и на вопрос целовальника "кого там у тебя в кузне поселили" ответил коротко: "Помощник". Больше ничего не сказал. Но деревенские всё видели сами.
  
  Видели, как новый человек ходит по двору - не как мужик, враскачку и неспешно, а быстро, ровно, будто каждый шаг заранее отмерен. Видели, как он носит воду: не одно ведро, а два сразу, и не проливает ни капли, балансируя коромыслом, будто всю жизнь только это и делал. А потом - как он это коромысло уронил, когда сзади неожиданно каркнула ворона, и как дёрнулся всем телом, не по-людски, приседая и уходя в сторону, словно уклоняясь от невидимого удара.
  
  Старуха Параскева, проходя мимо кузни, увидела в распахнутую дверь, как Алексашка разбирает уголь. Не складывает в кучу, а сортирует: крупный - к крупному, мелочь - к мелочи, ровными грядами, как огородные посадки. И лицо при этом отсутствующее, будто он не здесь, а в каких-то нездешних мыслях.
  
  - Бесноватый, - сказала она вечером мужу. - Или юродивый. Но юродивые по-другому смотрят.
  
  Тот пожал плечами. Но на всякий случай перекрестился.
  
  Через две недели Архип взял Алексашку с собой в деревню - в лавку за железом, а заодно показать людям, что человек как человек, только странный.
  
  Алексашка шёл рядом и смотрел. На избы, на кур, на заборы, на людей. Не так, как смотрят чужаки - с опаской или любопытством. Он смотрел как человек, который читает книгу на незнакомом языке, пытаясь угадать смысл слов по их форме. Иногда останавливал взгляд на чём-то простом - на колодезном журавле, на конской упряжи, - и в глазах на секунду вспыхивал живой интерес, а потом гас.
  
  У лавки его окликнули. Двое парней, подвыпивших, хоть день был не праздничный. Один, Фомка, сын мельника, подошёл вразвалочку.
  
  - Это что за птица, Архип? Говорят, у тебя немой бесноватый живёт?
  
  - Помощник, - спокойно сказал Архип. - Не твоя забота.
  
  - А чего он у тебя как нерусский? - Фомка шагнул ближе, заглядывая Алексашке в лицо. - Эй, ты! Покажи зубы. Может, ты татарин?
  
  Алексашка не шелохнулся. Он смотрел на Фомку - и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Расчёт. Чистый расчёт: дистанция, рост, положение рук.
  
  Фомка, дурак, принял это за трусость. Протянул руку - схватить за ворот.
  
  Дальнейшее произошло быстро.
  
  Алексашка не отступил, а ушёл вперёд и влево, пропуская руку мимо себя. Его ладонь коротко ударила по локтю Фомки, выбивая равновесие. Второе движение - и мельников сын уже лежал на земле, целый, невредимый, но ошарашенный так, будто его молнией шарахнуло.
  
  Алексашка стоял над ним, часто дыша, но лицо - растерянное. Он смотрел на свои руки так, будто они сделали это сами.
  
  Второй парень отступил.
  
  - Колдун! - выдохнул он.
  
  Архип молча взял Алексашку за плечо и увёл.
  
  В деревню они больше не ходили вместе. ---
  

Глава 5. Отец Феофан

  Месяц спустя пришёл священник. Отец Феофан, сухой старик с белыми пальцами и внимательными, недобрыми глазами. Пришёл не в кузню - на двор, когда Архип был в доме. Алексашка сидел на чурбаке и строгал палочку ножом. Движения были точными, отточенными, но палочка не превращалась ни во что полезное - просто срезалась стружка за стружкой, будто руки привыкали к работе.
  
  - Здравствуй, раб Божий, - сказал священник.
  
  Алексашка поднял глаза. Встал. Кивнул.
  
  - Как зовут?
  
  - Алексашка.
  
  - Крещёный?
  
  Молчание. Алексашка нахмурился, как всегда, когда вопрос упирался в пустоту. Отец Феофан перекрестил его - Алексашка не отшатнулся, но и не склонил головы, как положено. Просто стоял и смотрел на персты так, будто видел этот жест впервые.
  
  - Откуда родом?
  
  Молчание.
  
  - Веруешь ли в Господа нашего Иисуса Христа?
  
  Снова пауза. Алексашка перевёл взгляд на Архипа, ища подсказки. Архип стоял у дверей кузни, нахмурившись, но не вмешивался.
  
  - Верую, - сказал Алексашка медленно. - Наверное.
  
  Священник сузил глаза. Подошёл ближе, вгляделся в зрачки - нет ли бесовского блеска?
  
  - Крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, - зачастил он и осенил его крестом ещё раз. - Читай "Отче наш".
  
  И тут Алексашка ошибся. Может быть, его разум, лишённый памяти, помнил только ритм, а не слова. Может быть, он никогда и не знал этой молитвы - в прошлой жизни, забытой начисто. Он начал бормотать, и несколько слов прозвучали правильно, но дальше - сбой, неловкая пауза, взгляд в сторону.
  
  Отец Феофан отступил на шаг.
  
  - Не знаешь молитвы Господней, - произнёс он тихо, но твёрдо. - Откуда ты, Алексашка? Я таких людей видел. Ты не юродивый. Юродивые блаженны, а у тебя глаза голые. Как у зверя.
  
  Он повернулся к Архипу:
  
  - Не держи его. Не наш он, не христианской души человек. Грех тебе будет, если беду на деревню наведёт.
  
  И ушёл, оставив за собой запах ладана и холодного воска. ---
  

Глава 6. Не сошлись

  Разговор случился вечером.
  
  Архип долго молчал, помешивая угли. Алексашка сидел напротив и смотрел в огонь. На его лице не было обиды - только усталость и что-то похожее на понимание.
  
  - Священник прав, - сказал он тихо. - Я не ваш.
  
  - А ты чей? - спросил Архип без гнева.
  
  Молчание. Алексашка потёр ладонью воздух перед лицом - тот самый жест, который Архип уже знал.
  
  - Не знаю.
  
  Архип кивнул. Подбросил ещё полено. Долго смотрел на огонь, потом сказал:
  
  - Мне священник не указ. Но в деревню тебе хода нет. Будут коситься. Поп наплетёт - могут и с вилами прийти. Дураки.
  
  - Я уйду, - сказал Алексашка.
  
  - Куда?
  
  Ещё одна долгая пауза. И ответ - такой же бессильный, как всё, что он говорил о себе:
  
  - Не знаю. Но я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.
  
  Архип хмыкнул. Встал, прошёлся до двери и обратно. Хромал сильнее обычного - сказалась долгая работа в сырости.
  
  - Есть одно место, - сказал он наконец. - В Москве я знаю человека. Из бывших солдат, теперь служит при дворе какому-то иноземцу. Лефорт, что ли, фамилия. Говорят, набирает людей. Всяких. Даже таких, как ты.
  
  Алексашка поднял голову.
  
  - Когда?
  
  - Весной. Перезимуешь здесь, а там посмотрим. К лету, может, и дорога наладится. ---
  

Глава 7. Дорога

  Весна пришла поздно и неохотно. Снег лежал до середины марта, а когда наконец сошёл, дороги превратились в русла рек. Архип выжидал ещё две недели, пока подсохнет, и только в начале апреля запряг лошадь.
  
  Выехали на рассвете. Телега была старая, ещё времён его пушкарской службы, со сбитым задним бортом и рассохшимся колесом, которое он сам же и починил накануне. Алексашка сидел на доске, придерживая тощий узелок - смена одежды, краюха хлеба, кусок сала, нож, подаренный Архипом, и те самые "собачки", давно уже потерявшие пушистость и ставшие просто тряпичными обмотками, которые он почему-то хранил, хотя обут был уже в добротные сапоги.
  
  Дорога шла лесом. Сосны стояли частоколом, и утренний свет пробивался сквозь них косыми полосами, в которых кружилась пыльца. Алексашка смотрел по сторонам и молчал, но не так, как молчат усталые путники, - он будто слушал. Как слушают музыку, которую слышал когда-то, но забыл название.
  
  Птица запела где-то справа - он повернул голову. Трель была сложная, переливчатая, и его лицо на мгновение стало почти счастливым.
  
  - Зяблик, - сказал Архип, не оборачиваясь.
  
  - Зяблик, - повторил Алексашка беззвучно, пробуя слово.
  
  Чуть позже он засмотрелся на ель, чья крона изогнулась под невидимым когда-то ветром. Дерево как дерево, но он разглядывал его с минуту, и Архип, покосившись, заметил, что парень прикидывает взглядом угол изгиба - будто чертёж читает.
  
  У ручья остановились напоить лошадь. Вода была прозрачная, ледяная, и на поверхности плавали прошлогодние листья - тёмные, почти чёрные, с кружевом истончившейся плоти. Алексашка присел на корточки и долго смотрел на один такой лист: на то, как вода обтекает его края, создавая микроскопические водовороты. Потом опустил ладонь в ручей и дал воде стечь по пальцам, наблюдая, как капли срываются вниз и расходятся кругами. Лицо его было спокойным и сосредоточенным - так смотрят дети, ещё не знающие, что миру не нужно удивляться.
  
  - Ты как будто воду впервые видишь, - заметил Архип.
  
  Алексашка вытер руку о полу.
  
  - Она холодная, - сказал он. - Я, наверное, знал это. Но сейчас... - он замялся, подбирая слово, - почувствовал заново.
  
  Архип хмыкнул и забрался обратно на телегу. Парень странный. Но не опасный. Скорее - как слепой, который прозрел и теперь не может наглядеться.
  
  К вечеру дорога вышла из леса и побежала вдоль реки. Здесь уже тянуло дымом - не лесным, а печным, жилым. Проехали деревню, потом ещё одну. Навстречу попадались возы, всадники, редкие пешие. Алексашка провожал каждого долгим взглядом и, кажется, что-то беззвучно проговаривал - запоминал, как люди здороваются, как держат вожжи, как сидят в седле.
  
  Солнце село в облака, и закат получился слоистый: малиновый снизу, сизый сверху, а между ними - тонкая полоса чистого лимонного света. Алексашка замер и смотрел, пока телега не свернула к постоялому двору и картинка не скрылась за крышей. ---
  

Глава 8. Москва

  Москва началась с запаха.
  
  Сначала потянуло гарью и навозом. Потом - рыбой, дёгтем, кислым хлебом, мокрой шерстью и чем-то сладковатым, как ладан, но тяжелее. Запахи накладывались друг на друга, сшибались, и в какой-то момент Алексашка закашлялся, хотя прежде не жаловался ни на что.
  
  Земляной вал возник неожиданно - просто закончились поля и начались домишки, лепившиеся друг к другу как опята на пне. Дорога стала уже, телегу затрясло на деревянном настиле. Чем дальше ехали, тем плотнее становился город: высокие заборы, глухие ворота, церквушки с луковичными куполами, на которых кресты горели в утреннем солнце.
  
  Алексашка смотрел.
  
  Его взгляд скользил не по красотам - он не замечал ни резных наличников, ни богатых кафтанов. Его цепляло иное: водостоки, идущие от крыш; устройство колодца с воротом на четыре бадьи; то, как торговка раскладывает рыбу на прилавке - не как попало, а рядами, крупная к крупной, и это почему-то вызвало у него слабую одобрительную улыбку. Он кивнул, будто признавая в незнакомой женщине родственный подход к делу.
  
  На Красной площади их телега встала в пробку - из тех, что здесь называли просто толчеёй. Телеги, всадники, разносчики, кликуши, стрельцы в цветных кафтанах. Алексашка вдруг подался вперёд и проводил взглядом отряд солдат, маршировавших мимо Лобного места. Он смотрел не на лица и не на оружие, а на ноги. На шаг. На ритм.
  
  - Не в ногу, - сказал он тихо.
  
  - Что? - не понял Архип.
  
  - Идут не в ногу, - повторил Алексашка. - Если бы в ногу - быстрее бы проходили и меньше уставали.
  
  Архип посмотрел на него долгим взглядом.
  
  - Ты это брось, - сказал он наконец. - Здесь про такое не говорят вслух.
  
  Алексашка кивнул и больше ничего не сказал. Но было видно: он не понял, почему об этом нельзя говорить. Просто принял к сведению.
  
  Немецкая слобода встретила их тишиной. Здесь было чище, дома стояли ровнее, и запах дыма смешивался с запахом табака - непривычным, чужеземным. Архип остановил телегу у высокого забора с двускатной крышей и слез.
  
  - Жди здесь, - сказал он. - Я узнаю, где сейчас господин Лефорт. Может, сразу к нему и пойдём.
  
  Архип скрылся за воротами. Алексашка остался сидеть на доске, привалившись спиной к мешку с остатками снеди. Солнце поднялось выше, тени стали короче. Он смотрел, как ветер гонит по мостовой сухой лист - одинокий, прошлогодний, каким-то чудом не сгнивший за зиму. Лист катился, подпрыгивал, замирал, снова катился. Движение было хаотичным, но в хаосе проглядывал какой-то свой, ветровой порядок.
  
  Он не заметил, как сзади подошёл парнишка лет двенадцати.
  
  Тот возник бесшумно - уличный воришка, из тех, что в слободе промышляли по углам, пользуясь тем, что иноземцы не всегда сразу поднимают крик. Он скользнул вдоль борта телеги, приметил узелок, лежавший у ног Алексашки, и быстро, как ящерица, сунул руку к товару.
  
  Алексашка не повернулся.
  
  Его левая рука метнулась вниз и вбок, перехватила запястье парнишки на полпути - коротко, жёстко, точно в точку, где кость ближе всего к коже. Парнишка ойкнул, разжал пальцы. Алексашка отпустил его и продолжил смотреть на лист, который как раз подкатился к сапогу выходящего со двора человека.
  
  Парнишка дунул прочь, прижимая ушибленную руку к груди.
  
  Человек у ворот - высокий, с кружевным воротником, коротко стриженный - проводил воришку взглядом, потом перевёл глаза на Алексашку. Он видел всё: быстрый перехват, точный удар, полное отсутствие реакции после. И ещё он заметил, что человек на телеге даже головы не повернул.
  
  Алексашка, словно только теперь заметив чужака, спрыгнул на землю и подобрал лист, остановившийся у его сапога. Повертел в пальцах, посмотрел на просвет - и отложил на край телеги, будто тот ещё мог пригодиться.
  
  - Интересно, - сказал человек по-русски, но с сильным акцентом. - Ты даже не посмотрел на него.
  
  Алексашка поднял глаза.
  
  - А зачем? - спросил он. - Я знал, где его рука. Я слышал шаги.
  
  Человек склонил голову набок. Смотрел изучающе, но без подозрения - скорее с любопытством, с каким разглядывают диковинный механизм.
  
  - Ты служил?
  
  - Не помню.
  
  - Как это - не помнишь?
  
  - Память отбило, - сказал Алексашка спокойно, как говорят о погоде. - Я ничего не помню про себя. Только то, что со мной Архип. И что я умею. Вот это умею, - он кивнул в сторону, куда убежал воришка. - А где научился - не знаю.
  
  Человек вышел из ворот полностью. Теперь было видно: камзол дорогого сукна, при шпаге, лицо гладко выбрито. Он был явно из приближённых Лефорта, может, офицер из наёмников.
  
  - А ещё что умеешь? - спросил он.
  
  Алексашка подумал.
  
  - Разное, - сказал он. - Больше - думать.
  
  Человек усмехнулся.
  
  - Думать - это хорошо, - сказал он. - Думающих у нас любят. Мало, правда, но любят. Я - Иоганн, капитан. Служу у Франца Яковлевича Лефорта. А ты, стало быть, тот самый парень от Архипа.
  
  - Алексашка.
  
  - Вот что, Алексашка, - Иоганн посмотрел на него с тем же цепким любопытством. - Ты заходи. Архип сказал, ты дело ищешь. А я скажу господину Лефорту, что ты не только думать умеешь, но и руки у тебя быстрые. Очень быстрые.
  
  Он развернулся и двинулся обратно во двор, бросив через плечо:
  
  - Телегу оставь здесь. Не украдут. После того, что ты показал, я бы на их месте поостерёгся.
  
  Алексашка посмотрел на лист, всё ещё лежавший на краю телеги. Тот дрогнул под ветром и снова покатился, но теперь в другую сторону - прочь от ворот. Он проводил его взглядом, пока тот не застрял в щели меж камней, и пошёл за Иоганном. ---
  

Глава 9. Лефорт

  Иоганн провёл его через двор, мощёный камнем, к двухэтажному дому с высокими окнами. Внутри пахло табаком, свечным воском и ещё чем-то - сухим, травяным, как аптека. По коридору сновали люди: один нёс кипу бумаг, другой - поднос с оловянными кружками, третий сидел на лавке и чистил пистолет, даже не подняв глаз.
  
  Алексашка шагал за капитаном и смотрел. Не на лица - на расположение дверей, лестниц, окон. Прикидывал маршруты отхода. Сознание делало это само, без команды, и он уже не удивлялся.
  
  Лефорт оказался в кабинете на втором этаже. Стоял у стола, заваленного картами и бумагами, и что-то быстро писал. Поднял голову, когда они вошли, и Алексашка впервые увидел человека, которому предстояло стать его судьбой.
  
  Франц Яковлевич был молод - едва за тридцать. Подвижное лицо, живые глаза, быстрая улыбка, которая вспыхивала и гасла, как искра. Одет по-европейски, но без чрезмерной роскоши. Видно было, что этот человек привык не сидеть, а двигаться. Даже сейчас, стоя на месте, он покачивался с носка на пятку.
  
  - А, - сказал он вместо приветствия, - тот самый парень от Архипа-кузнеца. Иоганн говорит, ты быстр руками. И умеешь думать. Это правда?
  
  Алексашка чуть склонил голову. Жест получился коротким, точным - ни подобострастия, ни вызова.
  
  - Я могу показать, - ответил он. - Если нужно.
  
  - Нужно, - Лефорт обошёл стол, сцепил руки за спиной. - Мне всегда нужно. Людей, которые много говорят о себе, у меня полный двор. А вот тех, кто может показать, - он сделал паузу, - меньше. Идём.
  
  Они спустились во двор. Там уже собралось несколько человек - видимо, из тех, кто служил у Лефорта в охране или по военной части. Кто-то стоял у коновязи, кто-то сидел на бочонке, покуривая трубку. Все повернули головы, когда Лефорт вышел, ведя за собой незнакомца.
  
  - Господа, - объявил Лефорт весело, - этот человек говорит, что умеет. Я хочу посмотреть, что именно. Дайте ему что-нибудь. Для начала.
  
  Один из солдат - крепкий, рыжеватый, с руками, привыкшими к тяжёлому, - отделился от коновязи. В руке он держал рогатину от снятого с петель воротного засова.
  
  - Пусть возьмёт палку, - сказал он. - Посмотрим, как он стоит.
  
  Алексашка взял протянутую дубину. Повертел в руках, оценил вес, баланс. Не как воин, а как мастер, проверяющий инструмент. Потом отступил на шаг, встал в стойку - и это вышло само.
  
  Ноги сами нашли ширину. Тело слегка развернулось, уменьшая площадь поражения. Рука с дубиной ушла назад, вторую он выставил вперёд открытой ладонью. Рыжеватый присвистнул.
  
  - Итальянец? - спросил он с сомнением. - Или немец?
  
  Алексашка не ответил. Он смотрел на противника и ждал.
  
  Рыжеватый шагнул вперёд и сделал выпад. Алексашка ушёл с линии атаки не назад, а вперёд и вбок, одновременно подбив дубиной древко рогатины. Движение было коротким, экономным. Ни замаха, ни ярости - только геометрия.
  
  Противник попытался ударить второй раз. Снова мимо. Алексашка не блокировал, а уводил. И на третьем выпаде, когда рыжеватый чуть переложил вес, Алексашка перехватил его руку с оружием, крутанул - и дубина противника оказалась на земле.
  
  Всё заняло меньше десяти секунд.
  
  Лефорт смотрел. Глаза его задорно блестели, но за весельем чувствовался расчёт - так смотрят на лошадь перед покупкой: хороша ли? потянет ли?
  
  - Неплохо, - сказал он. - Но руками махать у нас многие умеют. А что насчёт другого?
  
  Он повернулся к Иоганну, что-то шепнул. Капитан исчез в доме и вернулся с бумагой - списком, густо исписанным с двух сторон.
  
  - Вот, - Лефорт протянул лист Алексашке.
  
  Тот взял. Пробежал глазами. Это был реестр: порох, свинец, фитили, сухари, подковы, сукно, гвозди... Всё вперемешку, без порядка, записанное как попало - где-то итог в деньгах, где-то в фунтах, где-то просто "два мешка".
  
  - Что скажешь? - спросил Лефорт.
  
  Алексашка поднял глаза от листа.
  
  - Здесь ошибка.
  
  - Где?
  
  - Везде, - сказал он спокойно. - Не то чтобы неправильно. Просто... неудобно.
  
  Он огляделся, увидел бочонок, на котором сидел солдат, кивнул на него:
  
  - Можно?
  
  Лефорт махнул рукой. Солдат уступил место. Алексашка положил лист на доску, попросил уголёк - уголь нашёлся тут же, у кого-то в кармане, - и начал переписывать.
  
  Он работал молча. Сначала рассортировал всё по статьям: военное, продовольствие, инструмент, фураж. Потом разнёс в столбцы - что, сколько, цена за единицу, итог. Пересчитал итоги. Вывел общую сумму. Против каждой строки, где цифры не бились, поставил маленький крестик. Последний крестик вышел особенно жирным - как раз на самом дорогом пункте.
  
  Всё это заняло около четверти часа. За это время вокруг собрались почти все, кто был во дворе. Солдаты, писарь, Иоганн - все следили, как под пальцами человека без прошлого хаос превращается в таблицу.
  
  Закончив, Алексашка отодвинул лист.
  
  Лефорт взял, всмотрелся. Веселье из глаз ушло. Теперь он смотрел по-настоящему - так, как смотрит капитан на карту перед боем.
  
  - Иоганн, - сказал он тихо. - Это ты ему дал?
  
  - Я принёс то, что лежало у вас на столе, - ответил капитан. - С того края. Чистый лист. Он его не видел раньше.
  
  Лефорт кивнул. Прошёлся взад-вперёд, всё ещё держа лист.
  
  - Ты читаешь? - спросил он у Алексашки.
  
  - Да.
  
  - И пишешь.
  
  - Да.
  
  - И считаешь. Быстро. Как дьяк, только лучше. - Он хмыкнул. - Архип сказал, ты из простых. Но простые так не умеют.
  
  Алексашка промолчал. На этот раз он не сказал "не помню". Он просто стоял и ждал.
  
  Лефорт посмотрел на него ещё раз - долгим, оценивающим взглядом. Потом, видимо, что-то для себя решил.
  
  - Ладно. Прошлое - дело тёмное. У нас тут пол-Москвы с тёмным прошлым ходит, я привык. Но если ты можешь то же самое делать с интендантскими книгами, с обозными реестрами, со складскими ведомостями, - ты будешь полезен. Очень полезен.
  
  Он повернулся к Иоганну.
  
  - Определи его в обозную службу. Пока писцом, на пробу. Жалованье - как рядовому. Посмотрим, что он ещё может, кроме таблиц и драк.
  
  И, уже уходя в дом, бросил через плечо:
  
  - А того рыжего тоже в обоз. Пусть месяцок поработает, подучится. А то махать дубиной всякий дурак может, а порядок в хозяйстве - это по-настоящему трудно.
  
  Рыжеватый крякнул. Солдаты засмеялись. Напряжение ушло.
  
  Алексашка остался стоять у бочонка. Ветер подхватил с земли ещё один прошлогодний лист, закружил, бросил к его ногам. Он наклонился, поднял, посмотрел на просвет. И почти улыбнулся - не миру, а чему-то своему, скрытому даже от него самого. ---
  

Глава 10. Чернила

  Обозная служба Лефорта располагалась в длинном приземистом строении за конюшнями. Внутри пахло бумагой, плесенью и старым сукном. Три комнаты, заваленные свитками, мешками с образцами, связками ключей и какими-то деревянными бирками, назначения которых Алексашка поначалу не понимал.
  
  Его посадили в углу дальней комнаты, за колченогий стол у подслеповатого оконца. Выдали чернил, пяток гусиных перьев (он сломал три, пока не приноровился) и кипу бумаг - приходно-расходные книги за последние полгода.
  
  - Разбери, - сказал Иоганн. - Господин Лефорт велел навести порядок. Если что-то не сойдётся - скажешь мне.
  
  И ушёл.
  
  Алексашка остался один. Он оглядел бумажное море, вздохнул и начал.
  
  Работа шла медленно. Почерк у писарей был разный - где-то бисерный и чёткий, где-то размашистый, с завитушками, где-то такой, будто писала курица. Чернила выцветшие, цифры путались. Но Алексашка методично, лист за листом, переносил записи в новую ведомость, которую разграфил сам, по своему разумению: дата, приход, расход, остаток, примечания, кому выдано, на каком основании.
  
  Он работал и не замечал, что за ним наблюдают.
  
  В дверях, прислонившись к косяку, стоял человек. Лет сорока пяти, сухой, с длинным носом и маленькими глазами, близко посаженными к переносице. Одет неброско, но добротно. В руке - чётки, которые он перебирал непрерывно, будто отсчитывая ритм.
  
  Звали его Демьян Лукич. Он был старшим дьяком обозной службы - вторым человеком после Иоганна по хозяйственной части. И он не любил нового писца ещё до того, как тот переступил порог. Потому что новый писец означал проверку. А проверка означала вопросы.
  
  - Усердствуешь, - произнёс он, и голос был как масло: гладкий, холодный, без интонации.
  
  Алексашка поднял голову. Посмотрел на вошедшего - и в этот раз его взгляд задержался дольше обычного. Он читал человека: поза, пальцы на чётках, как стоит, как дышит. Что-то в этом чтении было неприятным.
  
  - Работаю, - ответил он и вернулся к таблице.
  
  Демьян Лукич подошёл, заглянул через плечо. С минуту разглядывал колонки, крестики, подбитые итоги. Чётки в его пальцах ускорились.
  
  - Где учился? - спросил он.
  
  Алексашка пожал плечами и продолжил писать.
  
  - Не хочешь говорить, - констатировал дьяк. - Значит, есть что скрывать.
  
  Он обошёл стол, остановился напротив.
  
  - Ты, я слышал, память потерял. Красивая сказка. Удобно - никакого прошлого, никакой ответственности. Но я скажу тебе, парень, по-доброму. Не ищи лишнего. В этих книгах всё чисто. Я их проверял. Если тебе что-то кажется - это тебе кажется. Понял?
  
  Алексашка поднял глаза. В них не было ни страха, ни вызова. Только то же спокойное внимание, с которым он смотрел на воду в ручье.
  
  - Если чисто, - сказал он, - то я ничего и не найду.
  
  Дьяк поджал губы. Чётки щёлкнули в последний раз и замерли.
  
  - Вот именно, - сказал он. - Не найдёшь.
  
  И вышел.
  
  Находка обнаружилась на третий день.
  
  Сначала мелкая - фунт сукна, записанный дважды. Потом партия подков, которых по книгам было сто двадцать, а по факту, как помнил Иоганн, - меньше сотни. Наконец упёрся в крупное: порох.
  
  По книгам выходило, что за осень на склад поступило шестьдесят бочонков. Расход был расписан подробно: учебные стрельбы, выдача караульным, передача в полк. Но когда Алексашка свёл поступление и расход, у него получился остаток в двенадцать бочонков. А по последней описи остатка значилось только семь.
  
  Пять бочонков исчезли.
  
  И подпись под последней расходной ведомостью стояла та же, что и на многих других листах: "Д. Л.", Демьян Лукич.
  
  Алексашка отложил перо и долго смотрел в окно. За мутным стеклом моросил дождь, барабанил по доскам двора, стекал каплями по наличнику. Он смотрел, как капли собираются на нижней кромке, как набухают и падают - не все сразу, а по одной, достигнув определённого веса. Простая физика. Но красиво.
  
  Он поднялся, вышел в коридор и нашёл Иоганна.
  
  - Пять бочонков пороха, - сказал Алексашка. - Примерно на сорок рублей. И ещё мелочи на пятнадцать. Итог - полсотни с лишком недостачи.
  
  Иоганн выслушал молча. Потом взял ведомости, пролистал, сравнил. Лицо его, обычно добродушное, закаменело.
  
  - Это Демьян, - сказал он. - Ты понимаешь, на что попал?
  
  - Понимаю.
  
  - Он здесь служит шесть лет. До Лефорта - ещё при старом хозяине. У него связи. Если ты ошибся...
  
  - Я не ошибся.
  
  Иоганн посмотрел на Алексашку долгим взглядом.
  
  - Ладно. Пойдём к Францу Яковлевичу.
  
  Лефорт читал новую ведомость минут десять. Сверял старые записи, потом новые, потом снова старые. Отложил бумаги и посмотрел на Иоганна.
  
  - Позови Демьяна Лукича.
  
  Дьяк явился быстро - видимо, ждал вызова. Вошёл с достоинством, перекрестился на образа в углу (Алексашка снова не перекрестился в ответ, и Лефорт это заметил), поклонился.
  
  - Слушаю, Франц Яковлевич.
  
  - Вот, - Лефорт указал на стол. - Новый писец говорит, недостача. Пять бочонков пороха. И разная мелочь. Что скажешь?
  
  Демьян Лукич даже не взглянул на бумаги. Он смотрел на Алексашку - и в этом взгляде было всё: и предупреждение, которое тот не услышал, и обещание, и что-то ещё, тёмное, как вода в старом колодце.
  
  - Ошибка, - сказал он спокойно. - Человек без памяти, без прошлого, а туда же - проверять. Я эти книги веду с основания службы. Если где-то и не сошлось, так то описка писарская. Но не воровство.
  
  - Описка на пять бочонков? - уточнил Лефорт.
  
  - Может, на склад не доложили. Может, в расходе напутали. Проверим - найдём. Но сейчас этот... - он запнулся, подбирая слово, - ...новый человек меня винит. А вина - она доказательств требует.
  
  Лефорт перевёл взгляд на Алексашку.
  
  - Что скажешь?
  
  Алексашка встал. Подошёл к столу, взял расходную ведомость, перевернул к Демьяну.
  
  - Здесь ваша подпись, - сказал он. - И здесь. И здесь. Восемь накладных, где цифры не бьются с описью склада. Я могу показать каждую.
  
  Демьян Лукич побагровел. Чётки в его пальцах замерли.
  
  - Это поклёп, - процедил он. - Я двадцать лет служу верой и правдой...
  
  - Двадцать лет - это много, - перебил Лефорт, и голос его был уже без веселья. - Тем более странно, что в твоих книгах недостача на полсотни рублей.
  
  Повисла тишина. Дождь за окном усилился, забарабанил громче.
  
  - Я проверю склад, - сказал Лефорт. - Прямо сейчас. Иоганн, бери людей. Если пороха не хватает - будем разбираться. А ты, Демьян Лукич, пока свободен от должности.
  
  - Как это - свободен? - голос дьяка дрогнул впервые. - Меня, старшего дьяка, по слову безродного пришлого...
  
  - Свободен, - повторил Лефорт, и это прозвучало точкой.
  
  Демьян Лукич вышел, не поклонившись. В дверях он обернулся и посмотрел на Алексашку. Теперь в его глазах не было угрозы - там было обещание. Медленное, холодное, как зимняя вода.
  
  Алексашка выдержал взгляд и ничего не сказал.
  
  Пороха не хватало. Двенадцать бочонков по описи обернулись семью на деле. Ещё месяц ушёл на дознание: выяснилось, что Демьян продавал порох через третьи руки стрельцам, которых готовил некий недовольный капитан. Дьяка разжаловали и выгнали. Капитана - под стражу.
  
  Когда Алексашка вечером вышел из приказа, дождь наконец кончился. Небо над слободой очистилось до звезды, и воздух был промытый, свежий, как после грозы. Он постоял на крыльце, глядя вверх. Звёзды были незнакомые - рисунок созвездий тот же, но расположение иное, чем он почему-то ожидал. Или не ожидал, а помнил. Или не помнил, а просто чувствовал: что-то не так.
  
  - Красиво, - сказал он едва слышно.
  
  - Что? - Иоганн стоял рядом, закуривая трубку.
  
  - Небо. Оно сегодня близкое.
  
  Иоганн поднял глаза, пожал плечами:
  
  - Как всегда.
  
  Алексашка не ответил. Он смотрел на звёзды, пока шея не затекла, и думал о том, что где-то за этими звёздами - или под ними - осталось то, чего он не помнит, но что иногда, вот в такие минуты, почти проступает сквозь пелену.
  
  Из соседнего переулка на него смотрел Демьян Лукич. Смотрел долго, не мигая, перебирая в пальцах порванные чётки. Потом шагнул в темноту и исчез - до поры.
  
  ---
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"