Я не люблю этот город - 
я здесь осиротела 
при живой ещё матери, 
при живом отце. 
Здесь детство моё безмолвно 
в углу холодело, 
и имя любви не звучало 
в нашем конце.

Здесь мама моя когда-то 
ребёнком росла, 
и горькая участь 
за нею тянулась следом. 
Её не держала нежность, 
не грела рука, 
и дом её был не домом, 
а страхом и бредом.

В детстве её родная мать 
к окну поднесла - 
не потому, что устала, 
не потому, что "достала". 
Просто в той женщине 
нежность давно умерла, 
просто любовь в её сердце 
дороги не знала.

И мама моя очерствела - 
но не по своей вине. 
Как можно отдать тепло, 
если сам ты без света? 
Её мать тонула молча 
в собственной глубине, 
в боли, которой никто 
не услышал ответа.

Ведь и её когда-то 
не любили в ответ, 
злыми словами ранили, 
словно ножами. 
Так вырос человек, 
не узнавший рассвет, 
и не полюбил 
свою маленькую копию с глазами.

Но мама, взрослея, 
не бросила мать одну. 
Инсульт, больница, годы - 
всё было, всё стало ношей. 
Она возвращалась к ней, 
как идут на войну, 
хотя та не умела 
быть ласковой, быть хорошей.

Мама и сама росла 
в доме малютки одна, 
без колыбельной, без рук, 
без родного дыханья. 
Не знала ни тихого "доченька", 
ни тепла у окна, 
ни сердца, прижатого к сердцу 
без страха и оправданья.

В её жизни так и не появился 
тот человек, 
кто бы просто обнял 
и сказал: "Ты нужна мне". 
И, может, любовь в ней жила, 
но ушла под снег, 
заблудилась в годах, 
застряла в немой программе.

Нет, ей любить не было 
совсем не дано - 
вернее, дано, 
но сломалось на полдороге. 
Её любовь ударилась 
о каменное окно, 
о неверие, холод, 
о материнские пороги.

Так женщины в нашем роду 
обжигали детей, 
сами обожжённые 
чужими руками. 
Не дарили ни ласки, 
ни добрых вестей, 
говорили не сердцем - 
а старыми шрамами.

Грешные люди 
лишают других тепла, 
не потому что сильны - 
потому что разбиты. 
И горечь, как тёмная речка, 
из рода текла, 
и дети росли 
недолюблены и забыты.

Но выбор у каждого есть 
до последнего дня: 
ожесточиться, ударить, 
отнять или ранить, 
или, заметив в ребёнке 
живого себя, 
прижать его к сердцу 
и больше не предавать память.

Мои бедные, милые, 
страшные мне люди, 
вы так настрадались, 
что стали как лёд. 
Вы не дали тепла - 
не потому что не будет, 
а потому что внутри 
его не было вот.

Я не держу на вас зла. 
Я всё понимаю. 
Но сердце моё 
теперь закрыто для вас. 
Я больше не жду, 
не прошу, не взываю, 
не прячу слезу 
за привычное "всё хорошо" каждый раз.

Вам не узнать, 
как живёт ваша дочь 
и дочь вашей дочери 
в мире, где боль не закон. 
Я выбрала выйти 
из этой тёмной ночи, 
не множить обиду, 
не строить из холода дом.

Я вас прощаю. 
И с вами прощаюсь. 
Любимые, ранившие, 
родные - и всё же чужие. 
Я больше в ваш холод 
душой не возвращаюсь. 
Пусть Бог вас согреет 
там, где не смогли никакие живые.

Я не люблю этот город - 
я здесь осиротела. 
Но я ухожу из него 
не с проклятьем, а с тишиной. 
Пусть всё, что во мне 
от боли окаменело, 
когда-нибудь станет 
не стеной, а землёй.