FALL RIVER PRESS и характерный логотип Fall River Press являются зарегистрированными товарными знаками Barnes & Noble, Inc.
Введение Марка Хеннесси (C) 2006, Barnes & Noble, Inc.
Этот сборник 2014 года опубликован издательством Fall River Press.
Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами (включая электронные, механические, фотокопирование, запись или иным образом) без предварительного письменного разрешения издателя.
Типы пельменей воспроизведены Игино Марини в цифровом формате.
www.iginomarini.com
ISBN 978-1-4351-5753-8
Дизайн куртки от BookDesigners
Изображения куртки (C) Shutterstock
www.sterlingpublishing.com
OceanofPDF.com
Содержание
Введение
ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ
СБОРНИКИ РАССКАЗОВ
Преступление лорда Артура Сэвила и другие истории
Счастливый принц и другие сказки
Гранатовый дом
Спектакли
Важность быть Серьезным
Веер леди Уиндермир
Ничтожная Женщина
Идеальный Муж
Salomé
Герцогиня Падуанская
Вера, или Нигилисты
Флорентийская трагедия
La Sainte Courtisane
OceanofPDF.com
Введение
Спустя более пятидесяти лет после смерти Оскара Уайльда мемориальная доска, установленная на его лондонском доме, назвала его “остроумцем и драматургом”. Хотя по поводу любого из этих названий не может быть никаких споров, ни Оскара Уайльда-художника, ни Оскара Уайльда-человека нельзя описать всего двумя словами. Возможно, самая ключевая фигура в английской литературе конца девятнадцатого века, Оскар Уайльд вел жизнь, столь же свободную от викторианской чопорности, как и его творчество. Уайльд однажды заметил другу: “Я вложил свой гений в свою жизнь; я вложил свой талант только в свои произведения”. Это довольно смелое утверждение, учитывая широту его творчества. Этот том исчерпывающе отражает кругозор Уайльда, включающий его рассказы, волшебные сказки, фарсовые комедии, элегическую поэзию, переработанную библейскую драму (если можно так назвать "Саломею"), стихотворения в прозе, лекции и письма. Читатель найдет знакомого Банбери, склонного к саморазрушению Дориана Грея, загадочного Сфинкса, кентервильское привидение и, среди множества других благородных личностей, леди Уиндермир. Любому читателю, незнакомому с этими персонажами, можно позавидовать, познакомившись с ними.
Ирландия в начале 1850-х годов была страной, разоренной голодом, истощенной массовой эмиграцией и страдающей от укоренившихся гражданских беспорядков. В это время и в этом месте появился Оскар Уайльд. Родившийся в Дублине 16 октября 1854 года и получивший при крещении имя Оскар Фингал О'Флаэрти Уиллс Уайльд, он был вторым из трех детей. Его отец был врачом и архитектором-любителем, а мать - ирландской патриоткой и поэтессой. Оба родителя свободно говорили на нескольких языках и оба были писателями. Благодаря социальному положению и интеллекту своих родителей Оскар вырос в безопасной, интеллектуально сложной среде.
У Оскара всю жизнь было увлечение благородством, которое, возможно, разделял и его отец. Доктор Уильям Роберт Уайльд был назначен хирургом-окулистом королевы Виктории в 1863 году. Он также причислял короля Швеции к числу своих пациентов. Каковы бы ни были его социальные амбиции, Уильям Роберт Уайльд был выдающимся глазным и ушным хирургом, чье повышенное общественное сознание привело его к основанию и финансированию офтальмологической больницы Святого Марка, бесплатной клиники в Дублине, призванной облегчить положение дублинской бедноты. Он был посвящен в рыцари в 1864 году, но эта честь была быстро нарушена обвинениями в неподобающем обращении с пациентом, что привело к судебному разбирательству и публичному скандалу, которые стали зловещими предвестниками смерти Оскара несколько лет спустя.
Мать Оскара, леди Джейн Франческа Уайлд, была опытной поэтессой, которая за свою плодотворную литературную карьеру опубликовала книгу стихов, многочисленные переводы (в том числе "Сидония-колдунья"Уильяма Мейнхольда, которая должна была произвести художественное впечатление на Оскара), а также сборники суеверий и легенд. Оскар был чрезвычайно предан ей. У Оскара также были старший брат Уильям и младшая сестра Изола.
В школе Оскар проявлял две черты характера, вполне подходящие для описания изнеженного денди его более поздних лет: он преуспевал в классической музыке и презирал спорт. Оскар учился в Королевской школе Портора, где ему были вручены призы по классике, рисованию и священным писаниям. За свои академические достижения он был вознагражден стипендией Королевской школы в Тринити-колледже в Дублине, куда поступил в возрасте семнадцати лет.
Во время учебы в Trinity Оскар влюбился в греческую поэзию и мысль и преуспел как в переводе, так и в декламации греческого языка. Именно здесь две стороны Уайльда начали свою долгую битву: критический академизм против чувственного художника, язычник против святого. Вдохновленный сэром Джоном Махаффеем и другими учителями искусства беседы и эстетической чувствительности, Оскар Уайльд, с которым знакомы сегодняшние читатели, начал обретать форму. Его академические успехи принесли ему уважение факультета и другую, более престижную стипендию. Он окончил Тринити со степенью первого класса.
Уайльд поступил в колледж Магдалины в Оксфорде в 1874 году, в возрасте двадцати лет. Именно здесь он познакомился и подружился с Джоном Раскином и Уолтером Патером, двумя самыми влиятельными интеллектуалами в его жизни. Раскин был автором бесчисленного количества книг, в том числе "Камни Венеции", "Прославление несовершенного и прекрасного". Патер был автором противоречивых Исследований по истории Возрождения. Как писатели, они были непохожи по стилю и сильным сторонам, но оба оказали далеко идущее влияние на мышление и творчество Уайльда. Рескин был интеллектуальным отцом Уайльда, который напишет “Душу человека при социализме”, в то время как книга Патера способствовала чувственному восприятию опыта, который более заметно проявляется в жизни Уайльда, чем в его творчестве.
Академические успехи Уайльда продолжались непрерывно в Оксфорде, где он снова получил награды за свои исследования и Ньюдигейтскую премию в 1878 году за стихотворение “Равенна”. Он культивировал тщательно продуманный образ вежливого и декадентствующего эстета. Он носил длинные волосы и часто надевал костюм, изображая персонажа в накидке, ниспадающей на лилию, или незаконченную картину маслом. Уайльд окончил Оксфорд со степенью первого класса в июле 1878 года. Несмотря на свою успеваемость, он не смог получить должность в школе, которая обеспечила бы его экономически. Смерть его отца в 1876 году оставила его в далеко не комфортных финансовых обстоятельствах. В ноябре он уехал в Лондон.
Оскар Уайльд буквально проложил себе дорогу в лондонское общество, где росла его слава остроумца и разговорного дуэлянта. Однако литературного успеха ему еще предстояло добиться. Его первая пьеса "Вера, или нигилисты" была написана в 1880 году и не нашла большой аудитории, закрывшись через неделю после премьеры в Нью-Йорке. Его первая книга, озаглавленная "Стихотворения", была опубликована в 1881 году и получила неоднозначные отзывы, и дела у нее шли ненамного лучше. Он сотрудничал с журналом Punch под псевдонимом Джеллаби Постл-Уэйт, но у него была репутация шутника, а не писателя.
Затем, в апреле 1881 года, Терпение Гилберта и Салливана открылось в Лондоне и открыло дверь к известности Уайльда. В оперетте, сатире на Эстетическое движение, фигурирует персонаж Банторн, которого сразу можно было опознать как карикатуру на Уайльда. Открытие шоу в Нью-Йорке привело к предложению Уайльду приехать в Америку, чтобы прочесть серию лекций. В начале 1882 года он предпринял то, что оказалось чрезвычайно популярным (и прибыльным) выступлением с лекциями по штатам, читая лекции по ”Отделке дома“ и ”Декоративному искусству". (“Личные впечатления об Америке” были добавлены, когда он вернулся с лекциями в Соединенное Королевство.) Прославленный во всех городах и даже в шахтерских поселках, Уайльд впервые по-настоящему ощутил вкус признания, которого он так долго жаждал. Такие люди, как Генри Уодсворт Лонгфелло, Оливер Уэнделл Холмс и Уолт Уитмен, приняли Уайльда с уважением, и турне было значительно расширено.
Из Америки Уайльд отправился в Париж, где в марте 1883 года написал "Герцогиню Падуанскую". Амбициозная драма в чистых стихах, пьеса была написана для американской театральной актрисы Мэри Андерсон. Она отвергла ее, и прошло почти десять лет, прежде чем она увидела сцену. В ноябре того же года Уайльд сделал предложение Констанс Ллойд, начитанной, умной и красивой женщине. Они поженились 29 мая 1884 года. В свете предстоящих событий важно отметить, что любовь и даже страсть, которые они разделяли, были подлинными. В своем единственном сохранившемся письме к ней Уайльд пишет: “Воздух полон музыки твоего голоса, мое тело и моя душа больше не кажутся моими, но смешались в каком-то изысканном экстазе с твоими. Я чувствую себя неполноценным без тебя. Всегда твой, Оскар ”. У них было двое детей, оба мальчика: Сирил в 1885 году и Вивиан в 1886-м. В 1887 году, после нескольких лет сокращающейся аудитории на его лекциях и убывающей славы, Уайльд начал приближаться к чему-то вроде респектабельности. Его наняли редактировать новый журнал "Мир женщин", и эту обязанность он выполнял до октября 1889 года.
Этот 1889 год знаменует начало периода самого мощного творчества Уайльда, и начался он на ура. В январе был опубликован роман “Разложение лжи”, обвинительный акт в адрес скучной викторианской литературы, которая, по мнению Уайльда, была задумана без воображения и исполнена без мастерства. Платонический диалог между двумя ораторами, названный в честь его сыновей “Разложение лжи”, ставит искусство выше Природы и утверждает, что “Ложь, рассказывание красивых неправдивых вещей - истинная цель искусства”. А кто мог бы воплотить красивую ложь лучше, чем Дориан Грей? Lippincott’sЖурналЛиппинкотта опубликовал Фотографию Дориана Грея в июле 1890 года. Уайльд познакомился с издателем Дж. М. Стоддардом во время своего лекционного тура и откликнулся на просьбу Стоддарда написать рассказ “Рыбак и его душа”. Стоддард возразил, и Уайльд написал Портрет Дориана Грея в качестве замены. Опираясь на легенду о Фаусте и миф о Нарциссе, Дориан Грей, единственный роман Уайльда, представляет собой поразительно оригинальную историю человека, которому чудесным образом удается сохранить свою молодость и красоту, потому что его многочисленные грехи падают не на него самого, а на нарисованный им портрет. Дориан Грей так откровенно обращается ко многим личным демонам Уайльда, что читатель может задаться вопросом, не выдал ли он слишком много информации. Для викторианской аудитории книга была шокирующей, и в свете его более раннего эссе “Разложение лжи”, Изображение Дориана Грея было явно рассчитано на провокацию. Пресса и общественность были шокированы, и на момент своего первоначального выпуска книга принесла мало денег.
Оглядываясь назад, можно сказать, что в романе Уайльда есть что-то жуткое и пророческое. Некоторые аспекты, особенно тема скрытой идентичности, кажутся беззастенчиво самораскрытыми и даже предвещающими в свете падения Уайльда. Летом 1891 года Уайльд был представлен лорду Альфреду “Бози” Дугласу, сыну маркиза Куинсбери. Уайльду было тридцать семь, а Дугласу - двадцать один год учебы в Оксфорде. Их отношения носили откровенно романтический характер, что вызывало сильное раздражение неуравновешенного отца Дугласа. Агрессивная враждебность отца, высокомерие Уайльда и травля Дугласом своего отца - все это привело к трудным временам для Оскара Уайльда.
Именно Дуглас первым перевел "Саломею" Уайльда с французского, на котором он ее написал. Хотя Уайльд считал это бесхитростным провалом, перевод Дугласа до сих пор переиздается как часть собрания сочинений Уайльда. Репетиции начались в Лондоне с Сарой Бернар в главной роли. Тем не менее, пьеса подверглась цензуре. Ей не была предоставлена лицензия, и постановка была прервана. Трактовка пьесы неудивительна, учитывая, что сексуальная извращенность Саломеи, как и гедонизм Дориана Грея, несомненно, рассчитана на провокацию (в конце пьесы Саломея целует отрубленную голову пророка Иоканаана). Пьеса представляет собой мрачное исследование ставшей знакомой территории, опасность взгляда, катастрофу взгляда. "Саломея" открывает окно в зловещий и неприступный мир, и первоначальные отзывы были явно неоднозначными.
В то же самое время Уайльд приготовился взорвать благодатную почву. Его пьеса "Веер леди Уиндермир" вышла на экраны в феврале 1892 года и получила всеобщее признание и принесла ему настоящий, хотя и мимолетный финансовый успех. В пьесе содержится одна из его самых известных острот: “Я могу устоять перед всем, кроме искушения”. Это первая из четырех его главных пьес и, как "Дориан Грей", еще одно произведение о сокрытии своего истинного "я": в пьесе миссис Эрлин, женщина с прошлым, держит свою личность в секрете от семьи и друзей.
Уайльд, талантливый оратор, наконец-то добился успеха как писатель. Он быстро поставил еще три пьесы подряд, используя пародию и сатиру в своих комедиях о хороших манерах "Неважная женщина", "Идеальный муж" и в своем мастерском фильме "Важность серьезности". В каждой из этих пьес задействованы персонажи, ведущие тайную или двойную жизнь. Для Уайльда опыт был искусством, а искусство опытом. Ситуация в его собственной двойной жизни дошла до того, что маркизу Квинсбери запретили участвовать в лондонской премьере "Как важно быть серьезным". Его намерение разрушить театр стало известно Уайльду, который смог предотвратить это, к гневу Квинсбери. Уайльд не смог помешать Квинсбери нанести визит в его дом с тренированным боксером, и, к сожалению, он не смог помешать маркизу оставить обвинительное и оскорбительное сообщение для него в их общем клубе. По настоянию Дугласа Уайльд выдвинул против Квинсбери обвинения в клевете. Маркиз сообщил порочащую информацию; Уайльд попросил прекратить разбирательство, и судебный процесс в Квинсбери закончился теми же изобличающими доказательствами, с которых должен был начаться процесс Уайльда. Оскар Уайльд был признан виновным в грубой непристойности 25 мая 1895 года и впоследствии приговорен к двум годам каторжных работ.
Во многих произведениях Уайльда присутствует общественное сознание, которое напоминает о его ранней гордости за клинику своего отца. Слишком высоколобый, чтобы быть диккенсовцем, Уайльд все же остается гуманным человеком, который был настроен на страдания других. Это острое осознание все больше присутствовало в его творчестве. Время, проведенное в тюрьме, вдохновило его на два последних крупных произведения: “De Profundis“ и ”Баллада Редингской тюрьмы". "De Profundis”, длинное и душераздирающее письмо Альфреду Дугласу, является таким же личным отчетом о катастрофе, как “Баллада Редингской тюрьмы” универсальна и лирична. “Баллада о Редингской тюрьме” была опубликована в 1898 году, незадолго до смерти его жены. Имя Уайльда не фигурировало в первом издании; автор был указан только как “C. 3.3”, что является ссылкой на номер мобильного телефона Уайльда при чтении.
Оскар Уайльд умер в долгах и изгнании 30 ноября 1900 года, за месяц до конца девятнадцатого века. Ему было сорок шесть.
Марк Хеннесси
Марк Хеннесси получил степень бакалавра в Университете Канзаса и степень магистра в Университете штата Северная Каролина. Он автор поэтического сборника "Сигнал бедлама" ("Скорее отчаяние от тоски, чем нехватка воздуха") и лауреат премии Академии американских поэтов. Он преподавал в Польше и Соединенных Штатах.
OceanofPDF.com
КАРТИНКА
ИЗ
ДОРИАН ГРЕЙ
OceanofPDF.com
Предисловие
Художник - создатель прекрасных вещей.
Раскрыть искусство и скрыть художника - вот цель искусства.
Критик - это тот, кто может перевести в другую манеру или на новый материал свое впечатление от прекрасных вещей.
Высшая, как и низшая, форма критики - это разновидность автобиографии.
Те, кто находит уродливый смысл в красивых вещах, порочны, не будучи очаровательными. Это ошибка.
Те, кто находит прекрасное значение в красивых вещах, являются образованными. Для них есть надежда.
Они - избранные, для которых красивые вещи означают только Красоту.
Нет такой вещи, как моральная или безнравственная книга. Книги бывают хорошо написанными или плохо написанными. Вот и все.
Нелюбовь девятнадцатого века к реализму - это ярость Калибана, увидевшего свое собственное лицо в зеркале.
Нелюбовь девятнадцатого века к романтизму - это ярость Калибана, который не видит своего лица в зеркале.
Нравственная жизнь человека составляет часть предмета творчества художника, но нравственность искусства заключается в совершенном использовании несовершенного медиума. Ни один художник не стремится что-либо доказывать. Даже то, что является правдой, может быть доказано.
Ни у одного художника нет этических симпатий. Этическая симпатия у художника - непростительная манерность стиля.
Ни один художник не бывает болезненным. Художник может выразить все.
Мысль и язык являются для художника инструментами искусства.
Порок и добродетель являются для художника материалом для создания искусства.
С точки зрения формы, родом всех искусств является искусство музыканта.
С точки зрения чувства, ремесло актера - это типаж.
Любое искусство - это одновременно поверхность и символ.
Те, кто погружается под поверхность, делают это на свой страх и риск.
Те, кто читает символ, делают это на свой страх и риск.
Искусство на самом деле отражает зрителя, а не жизнь.
Разнообразие мнений о произведении искусства показывает, что оно новое, сложное и жизненно важное.
Когда критики расходятся во мнениях, художник пребывает в согласии с самим собой.
Мы можем простить человеку создание полезной вещи до тех пор, пока он не восхищается ею. Единственное оправдание для создания бесполезной вещи - это то, что ею безмерно восхищаешься.
Все искусство совершенно бесполезно.
OceanofPDF.com
Глава I
Tстудия была наполнена густым ароматом роз, и когда легкий летний ветерок шевелил деревья в саду, через открытую дверь доносился тяжелый аромат сирени или более нежный аромат розовоцветущего терновника.
С угла дивана из персидских седельных сумок, на котором он лежал, покуривая, по своему обыкновению, бесчисленное количество сигарет, лорд Генри Уоттон мог уловить лишь отблеск медово-сладких соцветий ракитника, чьи трепетные ветви, казалось, с трудом выдерживали бремя такой огнеподобной красоты, как у них; время от времени фантастические тени птиц в полете пробегали по длинным шелковым занавескам, натянутым перед огромным окном, создавая своего рода мгновенный японский эффект и заставляя задуматься. он думает о тех токийских художниках с бледными нефритовыми лицами, которые с помощью искусства, которое обязательно неподвижно, стремятся передать ощущение стремительности и движения. Угрюмое жужжание пчел, прокладывающих себе путь в давно нескошенной траве или с монотонной настойчивостью кружащих вокруг пыльных позолоченных рогов разбредшегося лесного жука, казалось, делало тишину еще более гнетущей. Приглушенный гул Лондона был подобен бурдонной ноте далекого органа.
В центре комнаты, прикрепленный к вертикальному мольберту, стоял портрет молодого человека необычайной красоты в полный рост, а перед ним, на некотором расстоянии, сидел сам художник, Бэзил Холлуорд, внезапное исчезновение которого несколько лет назад вызвало в то время такой общественный ажиотаж и породило так много странных домыслов.
Когда художник посмотрел на грациозную и миловидную фигуру, которую он так искусно отразил в своем творчестве, улыбка удовольствия пробежала по его лицу и, казалось, вот-вот задержится на нем. Но он вдруг встрепенулся и, закрыв глаза, приложил пальцы к векам, как будто пытался запечатлеть в своем мозгу какой-то странный сон, от которого, как он боялся, мог проснуться.
“ Это твоя лучшая работа, Бэзил, лучшее, что ты когда-либо делал, - лениво сказал лорд Генри. “ Ты непременно должен отправить ее в следующем году в "Гросвенор". Академия слишком велика и слишком вульгарна. Всякий раз, когда я приходил туда, там было либо так много людей, что я не мог разглядеть фотографии, что было ужасно, либо так много фотографий, что я не мог разглядеть людей, что было еще хуже. ”Гросвенор" - действительно единственное место.
“Я не думаю, что буду это куда-нибудь посылать”, - ответил он, откидывая голову назад в той странной манере, которая раньше заставляла его друзей смеяться над ним в Оксфорде. “Нет, я никуда это не отправлю”.
Лорд Генри приподнял брови и с изумлением посмотрел на него сквозь тонкие голубые струйки дыма, которые вились причудливыми завитками от его тяжелой, пропахшей опиумом сигареты. “Никуда не посылать это? Мой дорогой друг, почему? У вас есть какая-нибудь причина? Какие вы, художники, странные ребята! Вы делаете все на свете, чтобы завоевать репутацию. Как только он у вас появляется, вам, кажется, хочется его выбросить. Это глупо с вашей стороны, потому что в мире есть только одна вещь хуже, чем когда о ней говорят, и это то, что о ней не говорят. Подобный портрет поставил бы вас намного выше всех молодых людей в Англии и заставил бы стариков ревновать, если старики вообще способны на какие-либо эмоции.
“Я знаю, вы будете смеяться надо мной, ” ответил он, “ но я действительно не могу этого показать. Я вложил в это слишком много себя”.
Лорд Генри растянулся на диване и рассмеялся.
- Да, я знал, что вы это сделаете; но все равно это чистая правда.
“В этом слишком много от тебя самого! Честное слово, Бэзил, я не знал, что ты такой тщеславный; и я действительно не вижу никакого сходства между тобой, с твоим грубым волевым лицом и угольно-черными волосами, и этим юным Адонисом, который выглядит так, словно сделан из слоновой кости и листьев роз. Что ж, мой дорогой Бэзил, он Нарцисс, а ты— ну, конечно, у тебя интеллектуальное выражение лица и все такое. Но красота, настоящая красота, заканчивается там, где начинается интеллектуальное выражение. Интеллект сам по себе является способом преувеличения и разрушает гармонию любого лица. В тот момент, когда человек садится думать, он становится сплошным носом, или сплошным лбом, или чем-то ужасным. Посмотрите на успешных людей любой из ученых профессий. Насколько они отвратительны! За исключением, конечно, Церкви. Но ведь в Церкви они не думают. Епископ в восемьдесят лет продолжает говорить то, что ему велели говорить, когда он был восемнадцатилетним мальчиком, и, как естественное следствие, он всегда выглядит совершенно восхитительно. Твой таинственный юный друг, имени которого ты мне никогда не называл, но чей портрет меня действительно завораживает, никогда не думает. Я совершенно уверен в этом. Он - какое-то безмозглое, прекрасное создание, которое должно быть всегда здесь зимой, когда у нас нет цветов, на которые можно было бы смотреть, и всегда здесь летом, когда мы хотим чего-нибудь освежить наш интеллект. Не льсти себе, Бэзил: ты нисколько на него не похож.
“Ты меня не понимаешь, Гарри”, - ответил художник. “Конечно, я не такой, как он. Я это прекрасно знаю. Действительно, мне было бы жаль выглядеть так, как он. Вы пожимаете плечами? Я говорю вам правду. Во всех физических и интеллектуальных различиях есть фатальность, та фатальность, которая, кажется, преследует на протяжении всей истории неуверенные шаги королей. Лучше не отличаться от своих собратьев. Уродливые и глупые имеют все самое лучшее в этом мире. Они могут спокойно сидеть и глазеть на игру. Если они ничего не знают о победе, то, по крайней мере, избавлены от осознания поражения. Они живут так, как должны жить все мы, безмятежно, безразлично и без беспокойства. Они не приносят разорения другим и никогда не получают его из чужих рук. Твое положение и богатство, Гарри; мои мозги, какими бы они ни были; мое искусство, чего бы оно ни стоило; приятная внешность Дориана Грея — мы все пострадаем за то, что дали нам боги, ужасно пострадаем.
“ Дориан Грей? Так его зовут? ” спросил лорд Генри, направляясь через студию к Бэзилу Холлуорду.
“ Да, это его имя. Я не собирался тебе его называть.
- Но почему бы и нет?
“О, я не могу объяснить. Когда мне очень нравятся люди, я никогда никому не называю их имен. Это все равно что отказаться от части их самих. Я полюбил секретность. Кажется, это единственное, что может сделать современную жизнь таинственной или чудесной для нас. Самая обычная вещь восхитительна, если только ее скрывать. Теперь, когда я уезжаю из города, я никогда не говорю своим людям, куда я направляюсь. Если бы я это сделал, то потерял бы все свое удовольствие. Смею сказать, это глупая привычка, но каким-то образом она привносит в жизнь человека много романтики. Полагаю, ты считаешь меня ужасно глупой из-за этого?
“ Вовсе нет, ” ответил лорд Генри, “ вовсе нет, мой дорогой Бэзил. Вы, кажется, забываете, что я женат, а единственная прелесть брака в том, что он делает жизнь, полную обмана, абсолютно необходимой для обеих сторон. Я никогда не знаю, где моя жена, и моя жена никогда не знает, что я делаю. Когда мы встречаемся — а мы действительно иногда встречаемся, когда вместе ужинаем в ресторане или ходим к герцогу, — мы рассказываем друг другу самые абсурдные истории с самыми серьезными лицами. Моя жена очень хороша в этом — на самом деле, намного лучше, чем я. Она никогда не путается в своих свиданиях, а я всегда путаюсь. Но когда она узнает меня, то вообще не устраивает скандала. Иногда мне хочется, чтобы она это сделала, но она просто смеется надо мной”.
“ Мне не нравится, как ты говоришь о своей семейной жизни, Гарри, ” сказал Бэзил Холлуорд, направляясь к двери, ведущей в сад. “Я верю, что ты действительно очень хороший муж, но что ты основательно стыдишься своих собственных добродетелей. Ты необыкновенный парень. Ты никогда не говоришь нравоучительных вещей и никогда не поступаешь неправильно. Твой цинизм - просто поза.
“Быть естественным - это просто поза, и самая раздражающая поза, которую я знаю”, - воскликнул лорд Генри, смеясь; и двое молодых людей вместе вышли в сад и удобно устроились на длинной бамбуковой скамье, стоявшей в тени высокого лаврового куста. Солнечные лучи скользили по полированным листьям. В траве трепетали белые маргаритки.
После паузы лорд Генри достал свои часы. - Боюсь, мне пора идти, Бэзил, - пробормотал он, - и прежде чем я уйду, я настаиваю на том, чтобы ты ответил на вопрос, который я задал тебе некоторое время назад.
- Что это? - спросил художник, не отрывая глаз от земли.
- Ты прекрасно знаешь.
- Я не верю, Гарри.
“ Хорошо, я скажу вам, в чем дело. Я хочу, чтобы вы объяснили мне, почему вы не хотите выставлять картину Дориана Грея. Я хочу знать настоящую причину.
- Я назвал тебе настоящую причину.
“Нет, ты этого не делал. Ты сказал, что это потому, что в этом было слишком много от тебя. Вот это по-детски”.
“ Гарри, ” сказал Бэзил Холлуорд, глядя ему прямо в лицо, - каждый портрет, написанный с чувством, - это портрет художника, а не натурщика. Натурщик - это просто случайность, повод. Художник раскрывает не его; скорее, художник раскрывает себя на цветном холсте. Причина, по которой я не буду выставлять эту картину, заключается в том, что я боюсь, что раскрыл в ней тайну моей собственной души ”.
Лорд Генри рассмеялся. - И что же это? - спросил он.
- Я расскажу вам, - сказал Холлуорд, но на его лице появилось выражение недоумения.
- Я весь в ожидании, Бэзил, - продолжал его спутник, взглянув на него.
“О, здесь действительно очень мало что можно рассказать, Гарри, ” ответил художник, “ и я боюсь, что ты вряд ли это поймешь. Возможно, вы с трудом в это поверите.
Лорд Генри улыбнулся и, наклонившись, сорвал с травы маргаритку с розовыми лепестками и стал рассматривать ее. “Я совершенно уверен, что пойму это”, - ответил он, пристально глядя на маленький золотистый диск с белыми перьями. “А что касается веры во что угодно, я могу поверить во что угодно, при условии, что это совершенно невероятно”.
Ветер сорвал несколько соцветий с деревьев, и тяжелые соцветия сирени с их россыпью звездочек заколыхались в томном воздухе. У стены защебетал кузнечик, и, словно голубая нить, мимо проплыла длинная тонкая стрекоза на своих коричневых прозрачных крыльях. Лорду Генри показалось, что он слышит, как бьется сердце Бэзила Холлуорда, и ему стало интересно, что за этим последует.
“История просто такова”, - сказал художник через некоторое время. “Два месяца назад я был влюблен в леди Брэндон. Вы знаете, что нам, бедным художникам, приходится время от времени показываться в обществе, просто чтобы напомнить публике, что мы не дикари. В вечернем пиджаке и белом галстуке, как вы мне однажды сказали, любой, даже биржевой маклер, может завоевать репутацию цивилизованного человека. Так вот, после того, как я пробыла в комнате около десяти минут, беседуя с огромными разодетыми вдовами и нудными академиками, я вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Я повернулась на полпути и впервые увидела Дориана Грея. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, что бледнею. Странное ощущение ужаса охватило меня. Я знал, что столкнулся лицом к лицу с кем-то, чья личность была настолько завораживающей, что, если бы я позволил ей это сделать, она поглотила бы всю мою натуру, всю мою душу, само мое искусство. Я не хотел никакого внешнего влияния в своей жизни. Ты сам знаешь, Гарри, насколько я независим по натуре. Я всегда был сам себе хозяин; по крайней мере, всегда был таким, пока не встретил Дориана Грея. Тогда— Но я не знаю, как вам это объяснить. Что-то, казалось, подсказывало мне, что я на пороге ужасного кризиса в своей жизни. У меня было странное чувство, что Судьба уготовила мне утонченные радости и утонченные печали. Мне стало страшно, и я повернулся, чтобы выйти из комнаты. Меня заставила это сделать не совесть, а своего рода трусость. Я не ставлю себе в заслугу попытку побега”.
“ Совесть и трусость на самом деле одно и то же, Бэзил. Совесть - это фирменное наименование фирмы. Вот и все.
“Я в это не верю, Гарри, и я не верю, что ты тоже. Однако, какими бы ни были мои мотивы — возможно, это была гордость, потому что раньше я была очень гордой, — я, конечно, с трудом добралась до двери. Там, конечно, я наткнулась на леди Брэндон. ‘ Вы не собираетесь так скоро убегать, мистер Холлуорд? ’ закричала она. Вам знаком ее удивительно пронзительный голос?
- Да, она павлин во всем, кроме красоты, - сказал лорд Генри, разрывая маргаритку на мелкие кусочки своими длинными нервными пальцами.
Я не мог от нее избавиться. Она рассказала мне о Гонорарах, о людях со Звездами и Подвязками, о пожилых дамах в гигантских диадемах и с носами, как у попугаев. Она говорила обо мне как о своем самом дорогом друге. Я видел ее всего один раз, но она вбила себе в голову превозносить меня. Я полагаю, что какая-то моя картина в то время имела большой успех, по крайней мере, о ней болтали в дешевых газетах, что является стандартом бессмертия девятнадцатого века. Внезапно я оказалась лицом к лицу с молодым человеком, личность которого так странно взволновала меня. Мы были совсем близко, почти касались друг друга. Наши глаза снова встретились. Это было опрометчиво с моей стороны, но я попросила леди Брэндон представить меня ему. Возможно, в конце концов, это было не так уж и опрометчиво. Это было просто неизбежно. Мы бы поговорили друг с другом без всяких предисловий. Я уверен в этом. Дориан сказал мне об этом позже. Он тоже чувствовал, что нам суждено узнать друг друга”.
“ А как леди Брэндон описала этого замечательного молодого человека? ” спросила его спутница. “Я знаю, что она любит давать краткие сведения обо всех своих гостях. Я помню, как она подвела меня к свирепому и краснолицему пожилому джентльмену, сплошь увешанному орденами и лентами, и прошипела мне на ухо трагическим шепотом, который, должно быть, был прекрасно слышен всем в комнате, самые поразительные подробности. Я просто сбежал. Мне нравится узнавать людей самой. Но леди Брэндон обращается со своими гостями точно так же, как аукционист обращается со своим товаром. Она либо полностью объясняет их, либо рассказывает о них все, кроме того, что человек хочет знать”.
“ Бедная леди Брэндон! Ты суров с ней, Гарри! - равнодушно произнес Холлуорд.
- Мой дорогой друг, она пыталась основать салон, но преуспела только в открытии ресторана. Как я мог восхищаться ею? Но скажи мне, что она сказала о мистере Дориане Грее?
“ О, что-то вроде: ‘Очаровательный мальчик, бедная дорогая мама и я абсолютно неразлучны. Совсем забыл, чем он занимается ... боится, что он... Ничего не делает ... Ах да, играет на пианино — Или это скрипка, дорогой мистер Грей? Никто из нас не мог удержаться от смеха, и мы сразу же стали друзьями”.
“Смех - совсем неплохое начало для дружбы, и это гораздо лучший конец для нее”, - сказал молодой лорд, срывая еще одну маргаритку.
Холлуорд покачал головой. “ Ты не понимаешь, что такое дружба, Гарри, ” пробормотал он, - или что такое вражда, если уж на то пошло. Тебе все нравятся, то есть ты ко всем равнодушен”.
“ Как ужасно несправедливо с вашей стороны! ” воскликнул лорд Генри, сдвинув шляпу на затылок и глядя на маленькие облачка, которые, похожие на разорванные мотки блестящего белого шелка, плыли по бирюзовому летнему небу. “ Да, ужасно несправедливо с вашей стороны. Я делаю огромную разницу между людьми. Я выбираю своих друзей за их приятную внешность, своих знакомых - за их хороший характер, а своих врагов - за их высокий интеллект. Человек не может быть слишком осторожен в выборе своих врагов. Среди моих друзей нет ни одного дурака. Все они люди с определенной интеллектуальной силой, и, следовательно, все они ценят меня. Это очень напрасно с моей стороны? Я думаю, это довольно напрасно”.
“ Я бы так и подумал, Гарри. Но, согласно твоей категории, я, должно быть, просто знакомый.
- Мой дорогой старина Бэзил, ты для меня гораздо больше, чем просто знакомый.
“ И гораздо меньше, чем друг. Что-то вроде брата, я полагаю?
“О, братья! Мне нет дела до братьев. Мой старший брат не умрет, а мои младшие братья, кажется, никогда ничем другим не занимаются”.
- Гарри! - воскликнул Холлуорд, нахмурившись.
“Мой дорогой друг, я не совсем серьезен. Но я не могу не ненавидеть своих родственников. Я полагаю, это происходит от того факта, что никто из нас не выносит, когда у других людей есть те же недостатки, что и у нас. Я вполне сочувствую ярости английской демократии против того, что они называют пороками высших слоев общества. Массы считают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть их особым достоянием, и что если кто-то из нас выставляет себя идиотом, он посягает на их заповедники. Когда бедняга Саутуорк попал в Суд по бракоразводным процессам, их негодование было поистине грандиозным. И все же я не думаю, что десять процентов пролетариата живут правильно”.
- Я не согласен ни с одним твоим словом, и, более того, Гарри, я уверен, что и ты тоже.
Лорд Генри погладил свою острую каштановую бородку и постучал тростью черного дерева с кисточкой по носку лакированного ботинка. “ Какой ты англичанин, Бэзил! Вы уже второй раз делаете это замечание. Если кто-то предлагает идею истинному англичанину — всегда опрометчивый поступок, — ему и в голову не приходит задуматься, правильна эта идея или нет. Единственное, что он считает сколько-нибудь важным, это то, верит ли человек в это сам. Ценность идеи не имеет никакого отношения к искренности человека, который ее высказывает. Действительно, вероятность такова, что чем более неискренен человек, тем более чисто интеллектуальной будет идея, поскольку в этом случае она не будет окрашена ни его желаниями, ни его вожделениями, ни его предрассудками. Однако я не собираюсь обсуждать с вами политику, социологию или метафизику. Я люблю людей больше, чем принципы, а людей без принципов я люблю больше всего на свете. Расскажи мне еще о мистере Дориане Грее. Как часто ты его видишь?
“Каждый день. Я не могла бы быть счастлива, если бы не видела его каждый день. Он мне абсолютно необходим”.
“ Как удивительно! Я думал, тебя никогда не интересовало ничего, кроме твоего искусства.
“Теперь он для меня - все мое искусство”, - серьезно сказал художник. “ Иногда я думаю, Гарри, что в мировой истории есть только две сколько-нибудь важные эпохи. Первое - это появление нового носителя искусства, а второе - это появление новой личности и для искусства тоже. Чем было изобретение масляной живописи для венецианцев, чем лицо Антиноя было для позднегреческой скульптуры, а лицо Дориана Грея когда-нибудь будет для меня. Дело не только в том, что я рисую с него, зарисовываю с него. Конечно, я делал все это. Но он для меня гораздо больше, чем модель или натурщик. Я не скажу вам, что я недоволен тем, что я с ним сделал, или что его красота такова, что искусство не может ее выразить. Нет ничего, что не могло бы выразить искусство, и я знаю, что работа, которую я проделал с тех пор, как встретил Дориана Грея, - хорошая работа, лучшая работа в моей жизни. Но каким—то странным образом - интересно, поймете ли вы меня?— его личность подсказала мне совершенно новую манеру в искусстве, совершенно новый стиль. Я смотрю на вещи по-другому, я думаю о них по-другому. Теперь я могу воссоздать жизнь способом, который раньше был скрыт от меня. ‘Мечта о форме в дни раздумий’: — кто это говорит? Я забыл, но это то, чем Дориан Грей был для меня. Просто видимое присутствие этого парня — ибо он кажется мне немногим больше, чем парнем, хотя на самом деле ему больше двадцати — его просто видимое присутствие — ах! Интересно, можете ли вы осознать все, что это значит? Бессознательно он определяет для меня черты новой школы, школы, которая должна нести в себе всю страсть романтического духа, все совершенство греческого духа. Гармония души и тела — как много это значит! Мы в своем безумии разделили их и изобрели вульгарный реализм, идеальность, которая ничтожна. Гарри! если бы вы только знали, что значит для меня Дориан Грей! Помните тот мой пейзаж, за который Агню предложил мне такую огромную цену, но с которым я ни за что не расстанусь? Это одна из лучших вещей, которые я когда-либо делал. И почему это так? Потому что, пока я писал это, Дориан Грей сидел рядом со мной. Какое-то неуловимое влияние передалось от него ко мне, и впервые в своей жизни я увидел в равнинном лесу чудо, которое всегда искал и которого всегда не хватало”.
“ Бэзил, это невероятно! Я должен увидеть Дориана Грея.
Холлуорд встал со скамейки и прошелся взад-вперед по саду. Через некоторое время он вернулся. “Гарри, ” сказал он, “ Дориан Грей для меня просто мотив в искусстве. Возможно, ты ничего в нем не видишь. Я вижу в нем все. Он никогда так не присутствует в моих работах, как тогда, когда там нет его изображения. Как я уже сказал, он предлагает новую манеру. Я нахожу его в изгибах определенных линий, в красоте и утонченности определенных цветов. Вот и все”.
- Тогда почему вы не выставляете его портрет? - спросил лорд Генри.
Потому что, сам того не желая, я вложил в это какое-то выражение всего этого любопытного художественного идолопоклонства, о котором, конечно, я никогда не хотел с ним говорить. Он ничего об этом не знает. Он никогда ничего об этом не узнает. Но мир может догадаться об этом; и я не стану обнажать свою душу перед их поверхностными любопытными глазами. Мое сердце никогда не попадет под их микроскоп. В этом слишком много от меня, Гарри— слишком много от меня!
“Поэты не так щепетильны, как вы. Они знают, насколько полезна страсть к публикации. В наши дни ”разбитое сердце" будет опубликовано во многих изданиях ".
“Я ненавижу их за это”, - воскликнул Холлуорд. “Художник должен создавать прекрасные вещи, но не должен вкладывать в них ничего от своей жизни. Мы живем в эпоху, когда люди относятся к искусству так, как если бы оно было задумано как форма автобиографии. Мы утратили абстрактное чувство красоты. Когда-нибудь я покажу миру, что это такое; и по этой причине мир никогда не увидит моего портрета Дориана Грея”.
“ Я думаю, ты ошибаешься, Бэзил, но я не буду с тобой спорить. Спорят только интеллектуально отсталые люди. Скажи мне, Дориан Грей очень любит тебя?
Художник на несколько мгновений задумался. “ Я ему нравлюсь, ” ответил он после паузы. - Я знаю, что нравлюсь ему. Конечно, я ужасно льщу ему. Я нахожу странное удовольствие в том, чтобы говорить ему вещи, о которых, я знаю, потом пожалею. Как правило, он очарователен со мной, и мы сидим в студии и говорим о тысяче вещей. Однако время от времени он становится ужасно легкомысленным и, кажется, получает истинное удовольствие от того, что причиняет мне боль. Тогда я чувствую, Гарри, что отдала всю свою душу тому, кто относится к ней так, словно это цветок, который можно прикрепить к его пальто, украшение, которое тешит его тщеславие, украшение летнего дня”.
“ Летние дни, Бэзил, обычно затягиваются, ” пробормотал лорд Генри. - Возможно, ты устанешь раньше, чем он. Грустно об этом думать, но нет никаких сомнений в том, что Гениальность длится дольше, чем Красота. Этим объясняется тот факт, что все мы так усердствуем в самообразовании. В дикой борьбе за существование мы хотим иметь что-то долговечное, и поэтому мы наполняем наши умы мусором и фактами в глупой надежде сохранить свое место. Досконально информированный человек — вот современный идеал. А разум досконально информированного человека - ужасная вещь. Это как магазин безделушек, сплошь монстры и пыль, и все по цене выше положенной. Я думаю, ты все равно устанешь первым. Когда-нибудь ты посмотришь на своего друга, и тебе покажется, что он немного не рисует, или тебе не понравится его цветовой тон, или что-то в этом роде. Вы будете горько упрекать его в своем собственном сердце и всерьез думать, что он поступил с вами очень плохо. В следующий раз, когда он позвонит, вы будете совершенно холодны и безразличны. Это будет очень жаль, потому что это изменит вас. То, что вы мне рассказали, - настоящий роман, можно сказать, роман искусства, и худшее в любом романе - это то, что он делает человека таким неромантичным ”.
“Гарри, не говори так. Пока я жив, личность Дориана Грея будет доминировать во мне. Ты не можешь чувствовать то, что чувствую я. Ты слишком часто меняешься.
“ Ах, мой дорогой Бэзил, именно поэтому я это чувствую. Те, кто верен, знают только тривиальную сторону любви: трагедии любви знакомы только неверующим”. И лорд Генри чиркнул зажигалкой о изящный серебряный портсигар и начал курить сигарету с застенчивым и довольным видом, как будто он сумел подытожить мир в одной фразе. В зеленых лакированных листьях плюща чирикали воробьи, и голубые тени облаков носились по траве, как ласточки. Как приятно было в саду! И какими восхитительными были эмоции других людей! — Гораздо более восхитительными, чем их идеи, как ему казалось. Собственная душа и страсти твоих друзей — вот что увлекательно в жизни. С молчаливым весельем он представил себе скучный ленч, который пропустил, так долго оставаясь с Бэзилом Холлуордом. Если бы он поехал к своей тете, то наверняка встретил бы там лорда Худбоди, и весь разговор был бы о том, как кормить бедняков и о необходимости строительства образцовых жилых домов. Каждый класс проповедовал бы важность тех добродетелей, в проявлении которых не было необходимости в их собственной жизни. Богатые говорили бы о ценности бережливости, а праздные красноречиво рассуждали бы о достоинстве труда. Было очаровательно избежать всего этого! Когда он подумал о своей тете, его, казалось, осенила идея. Он повернулся к Холлуорду и сказал: “Мой дорогой друг, я только что вспомнил”.
- Чтовспомнил, Гарри?
“Где я услышал имя Дориана Грея”.
- Где это было? - спросил Холлуорд, слегка нахмурившись.
“ Не смотри так сердито, Бэзил. Это было у моей тети, леди Агаты. Она рассказала мне, что познакомилась с замечательным молодым человеком, который собирался помогать ей в Ист-Энде, и что его звали Дориан Грей. Я вынужден заявить, что она никогда не говорила мне, что он хорош собой. Женщины не ценят привлекательную внешность; по крайней мере, порядочные женщины этого не делают. Она сказала, что он был очень серьезным и обладал прекрасным характером. Я сразу же представил себе существо в очках и с жидкими волосами, ужасно веснушчатое, расхаживающее на огромных ногах. Жаль, что я не знал, что это твой друг.
- Я очень рад, что ты этого не сделал, Гарри.
-Почему? -спросиля
- Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.
- Ты не хочешь, чтобы я с ним познакомился?
“Нет”.
- Мистер Дориан Грей в студии, сэр, - сообщил дворецкий, выходя в сад.
- Теперь вы должны представить меня! - воскликнул лорд Генри, смеясь.
Художник повернулся к своему слуге, который стоял, щурясь от солнечного света. “ Попросите мистера Грея подождать, Паркер: я приду через несколько минут. Мужчина поклонился и пошел по дорожке.
Затем он посмотрел на лорда Генри. “Дориан Грей - мой самый близкий друг”, - сказал он. “У него простая и прекрасная натура. Твоя тетя была совершенно права в том, что говорила о нем. Не балуй его. Не пытайся влиять на него. Твое влияние было бы плохим. Мир велик, и в нем много замечательных людей. Не отнимайте у меня единственного человека, который придает моему искусству все очарование, которым оно обладает; моя жизнь как художника зависит от него. Помни, Гарри, я доверяю тебе. - Он говорил очень медленно, и слова, казалось, вырывались из него почти против его воли.