Ее повели вниз по железным ступенькам, через коридор и наружу, в утреннюю прохладу. Она бы встала на цыпочки, чтобы не натереть израненную плоть на подошвах ног, но охранники по обе стороны от нее крепко держали ее выше локтей, и ее поспешно повели через вымощенный щебнем двор.
Она не вскрикнула. Она не вздрогнула от боли, которая пронзила ее тело от ступней.
В дальнем конце двора был припаркован джип. За ним четыре столба перед стеной из мешков с песком. На мокрой от льда траве между джипом и кольями лежали две группы солдат, и некоторые чистили свои винтовки. Она увидела веревки, привязанные узлами к столбам. Они ждали, чтобы выполнить свою работу, но она не была частью этой работы.
На заднем сиденье джипа на нее надели наручники, затем грубо втолкнули внутрь под незакрепленный брезент. Сопровождающие забрались внутрь вместе с ней. Ее толкнули на пол, где пары топлива смешались с запахом пота, исходившим от черной чадры с капюшоном.
Джип рванулся вперед. Она услышала перепалку между водителем и часовыми у ворот, а затем до нее донесся задыхающийся утренний вой уличного движения. Она закрыла глаза.
Смотреть было не на что. Когда ее отвели в тюрьму, она узнала. три месяца назад, что ее ушами должны стать ее глаза.
До аэродрома был час пути.
Брезент сзади джипа был поднят, хвост опущен. Ее вытащили из джипа. На мгновение она was упала на асфальт, прежде чем охранники подняли ее на ноги. Она не увидела жалости на их лицах, она подумала, что они ненавидят ее как своего врага. Она знала, где находится. В детстве мать много раз приводила ее сюда, чтобы поприветствовать отца, вернувшегося домой с полевых учений вдали от столицы. Она помнила солдат и младших офицеров, всех отполированных и разглаженных, которые вытягивались по стойке смирно, чтобы отдать честь ее отцу, когда он проходил мимо них. Она помнила сдержанный смех вокруг, когда она вырвалась из рук матери и бросилась вперед, чтобы броситься отцу на грудь.
Теперь драгоценные воспоминания. Охранники проводили ее по заднему трапу самолета.
Когда ее повели вперед в закрытое помещение самолета, утренний свет померк, и солдаты заправили ботинки и переложили рюкзаки и оружие, чтобы пропустить ее и ее сопровождающих. Они отвели ее в переднюю часть самолета, где некоторые сиденья были занавешены мешковиной. Охранник, пристегнувший ремень безопасности к ее талии, с ухмылкой заглянул ей в лицо, и его дыхание было тяжелым от перца чили.
Частота вращения двигателя увеличилась, самолет накренился вперед.
Перелет из Тегерана в Тебриз, расстояние в 350 миль, занял 75 минут. Она не повернула головы. Она не пыталась выглянуть в маленькое окошко иллюминатора у себя за левым ухом.
Ей не нужно было видеть золотое солнце, струящееся из-за великой горы Дамаванд. Она сидела неподвижно, не произнося ни слова. Она нашла место на полу каюты перед собой, среди ящиков с боеприпасами и пайками. Она уставилась на это место.
Это был старый самолет. Она слышала рокот двигателей и иногда кашель от пропущенного удара, она слышала эти звуки над чтением Корана, доминирующие над ним, из-за ширмы из мешковины. Ее охранники тихо разговаривали и отводили от нее глаза, как будто контакт с ней мог осквернить их, заразить их души. Она старалась не думать. Была ли ее короткая жизнь достижением, была ли она потрачена впустую? Лучше закрыть свой разум от посторонних мыслей.
Высота полета самолета изменилась. Она закрыла глаза. У нее не было Бога, она усилием воли вселила мужество в свое тело.
Транспортер с грохотом опустился на длинную полосу поля Тебриза, и салон залил свет и раздался скрип опускающейся задней аппарели. После того, как пилот затормозил и самолет остановился, ее держали на своем месте до тех пор, пока последний солдат по ту сторону мешковины не ушел со своим снаряжением, оружием, боеприпасами и едой. Их голоса затихли вдали. Она так хотела быть храброй. Она так хотела быть достойной своего отца. Охранники отстегнули ремень безопасности. Они заставили ее встать. Из пластикового пакета один из охранников достал свободный белый халат с открытыми швами и лентами под мышками. Белый халат был снят через голову, а ленты завязаны по бокам. Она была одна. Через четыре дня ей исполнилось бы восемнадцать. Ее привезли во второй город ее родной страны для публичной казни.
Они повели ее по гулкому салону самолета наружу, под яркий утренний солнечный свет. Среди мужчин она казалась маленькой беспризорной фигуркой. Она хотела думать о своем отце, но не могла, потому что боль в теле прокралась в ее разум. Она задавалась вопросом, думал ли ее отец в тот же самый момент, когда его привязывали к столбу в саду тюрьмы Эвин, о ней, своей дочери. Короткая и туманная мысль, а затем исчезла. Грузовик, ожидавший в нескольких футах от трапа самолета, обдал их выхлопными газами. По охраннику под локти, они наполовину вели ее, наполовину несли в кузов грузовика, и небольшая группа мужчин ждала там ее прибытия. Молодой мулла был там. Только вчера, ближе к вечеру, она стояла перед ним в зале суда, расположенном высоко в Первом блоке тюрьмы Эвин.
Возможно, он приехал из Тегерана в Тебриз прошлой ночью, после того как заслушал дело против нее, взвесил его, вынес решение, огласил приговор. Возможно, он поднялся на борт самолета вслед за ней и сел подальше от нее, среди солдат. Это не имело значения. Мулла пристально посмотрел ей в лицо. Она попыталась посмотреть на него в ответ, но охранники подтащили ее к задней части грузовика и подняли ее тело вверх и внутрь. Мулле потребовалось всего несколько минут, чтобы выслушать ее дело. Она ничего не сказала в свою защиту. Она хотела, чтобы это закончилось. Она не знала, как долго сможет оставаться храброй.
Грузовик въехал в Тебриз. Она не была невиновна в преступлении, за которое ее осудили. Да, она бросила гранату. И да, она очень сожалела о том, что из-за этого не погибло больше свиней. Она знала, зачем ее привезли в Тебриз, она знала, что в обычае режима было вершить возмездие на месте преступления.
Иногда грузовик застревал в пробке, которую не мог разгонять даже вой сирены. Медленный, рывковый ход. Она представила в уме дорогу, по которой они ехали. Это был тот же маршрут, которым она добиралась с двумя мальчиками в город, в сердце города и в офисы pasdaran. По ее мнению, пасдараны были символом рабства, репрессий, фанатизма. Гвардия Исламской революции была воплощением зла , поглотившего ее нацию . . .
Грузовик остановился. Руки охранников легли на ее руки. Она увидела, что они наблюдают за ней, желая увидеть, какой она будет в последние минуты. Они подняли ее с деревянного сиденья грузовика, подтолкнули к открытому багажнику. В голове у нее было оцепенение, в коленях - дрожащая слабость. Она услышала рев Танни и поняла, что это был тот же голос, приглушенный и мелодичный, который приговорил ее к смерти вчера поздно вечером. Она стояла на краю днища грузовика. Насколько она могла видеть, там были люди.
При виде ее раздался рев. Звуки голосов накатывали на нее, как волны на гальку, повторяясь снова и снова. Невозможно было разобрать, что кричали, потому что ее уши все еще были сбиты с толку перепадом давления в самолете. Лица сказали ей. Лица выражали свою ненависть, свое удовольствие от того, что с ней должно было случиться. Насколько она могла видеть, на лицах была ненависть и на лицах удовольствие. Она не могла видеть муллу, но слышала возбуждение в его пронзительном голосе.
К ней потянулись руки. Ее вытащили из грузовика. Теперь ступни у нее не болели. Охранники потащили ее вперед, и люди в форме расчистили перед ними проход.
Она увидела журавля.
Кран находился на платформе позади кабины грузовика. Грузовик стоял за главными воротами офиса pasdaran.
Грузовик был припаркован там, где она бросила гранату, где были застрелены двое мальчиков, которые были с ней, где ее взяли в плен. Под опущенным рычагом крана стоял стол из тяжелого дерева. С крана свисала веревка с петлей, а рядом с ней стоял человек в боевой форме пасдарана. Он был тучным, заросшим густой бородой. Сбоку к ноге он прикреплял длинную полоску кожи.
Охранники очень легко подняли ее на стол. Она огляделась вокруг. Она осознала, что палач теперь присел рядом с ней, и почувствовала, как натянулась кожаная лента у ее лодыжек. Так нелепо. Так нелепо, что так много людей пришли посмотреть на казнь такого маленького человека, такой юной особы. Так нелепо, что все эти люди перед ней, под ней. Так нелепо, что она улыбнулась. Ее лицо расплылось в улыбке.
Улыбка ее юности. Улыбка ее замешательства. Она услышала голос муллы, звучащий в унисон всем тысячам других голосов. И вдруг крики стихли.
Вокруг них воцарилась гулкая тишина, когда палач накинул ей на шею веревку, на которой висел белый картонный лист, на котором крупными буквами было написано ее преступление. Его пальцы нащупали петлю веревки. Он натянул петлю ей на голову, затянул под подбородком.
Он никогда не знал такой тишины.
Они все запомнят ее, все те, кто наблюдал за закованной в наручники девушкой в белом халате, одиноко стоявшей на столе, когда палач спрыгнул вниз.
Стрела крана взметнулась вверх.
Она умерла мучительно, сопротивляясь, но быстро.
В течение двух часов ее тело висело высоко над улицей на рычаге подъемного крана.
Старик направился по коридору.
Он был учреждением в этом здании, возвращением к тем дням, когда Сервис еще не был оснащен консолями, программным обеспечением и системой мгновенной связи. По-своему мессенджер был чем-то вроде знаменитости в Сенчури Хаус из-за времени, которое он проработал на Службе. Он, почти'
один из них близко знал лабиринт бывших офисов, расположенных на Куинз-Эннс-Гейт и Бродвее; он числился на жалованье у семи генеральных директоров, и кому-либо из пожилых сотрудников Century стало трудно представить, что они смогут справиться без него. Его подход был медленным. Он так и не освоился с протезом, установленным ниже правой коленной чашечки. Он был молодым человеком, когда потерял ногу, капралом пехоты, несшим гарнизонную службу в Палестине, когда наступил на грубую противопехотную мину.
Ему платили за 38-часовую рабочую неделю, и не проходило недели, чтобы он не проработал в Century менее 60 часов.
На другом берегу Темзы, приглушенный закрытыми окнами многоэтажки, Биг Бен пробил девять тридцать. Стальные носы и каблуки ботинок курьера заскрипели по композитной плитке. Вокруг него воцарилась тишина. Двери офиса заперты, в комнатах темно. Но он мог видеть свет на дальнем конце коридора. В этот вечер, как и каждый будний вечер, посыльный оказывал персональную услугу мистеру Мэтью Ферниссу. Он держал в руках стенограмму главного вечернего выпуска новостей внутренней службы Тегеранского радио, которую прослушивали и переводили в помещении Би-би-си в Кавершеме, передавали по телексу в Министерство иностранных дел и по делам Содружества, а оттуда в Century.
Он остановился в дверях. Стенограмма была зажата между его большим и прокуренным пальцами. Он посмотрел сквозь полумрак открытой планировки на световую шахту, которая служила дверью во внутренний кабинет мистера Фернисса. Он постучал.
-Пойдем.
Посыльный подумал, что у мистера Фернисса приятный голос, такой, который прекрасно звучал бы по радио. Он думал, что мистер Фернисс с его прекрасным голосом был также прекрасным человеком. Он думал, что мистер Мэтью Фернисс был лучшим из старой гвардии "Сенчури" и настоящим джентльменом.
- Ты такой добрый, Гарри ... Благослови тебя Господь, и ты должен был вернуться домой несколько часов назад.
Это был своего рода ритуал, потому что посыльный приносил стенограмму каждый будний вечер, и каждый будний вечер мистер Фернисс казался таким приятно удивленным и благодарным, и в тот вечер он подумал, что мистер Фернисс выглядит отвратительно, как будто весь мир лежит на нем. Посланник знал об этом человеке достаточно, много, как и любой другой в "Сенчури", потому что жена посланника в прошлые годы сидела с детьми мистера и миссис Фернисс и присматривала за девочками. В комнате воняло трубочным табаком, а пепельница была доверху наполнена. Это было необычно, как и бутылка "Грантса", которая стояла на столе и сильно пострадала.
"Без проблем, сэр ..." посыльный передал стенограмму.
Двадцать четыре часа назад, с точностью до минуты, курьер доставил предыдущий просмотренный и переведенный выпуск новостей домашней службы тегеранского радио. Все это было очень ясно запечатлено в памяти посланника. Мистер Мэтью Фернисс одарил его своей жизнерадостной и заговорщицкой улыбкой и откинулся на спинку стула, чтобы просмотреть резюме, но стул резко подался вперед, бумаги выпали из его рук на крышку стола, и он выглядел так, словно его ударили. Это было прошлой ночью. . .
Посыльный наблюдал. Он вгляделся сквозь дымовую завесу.
Вечерняя стенограмма лежала на столе, и мистер Мэтью Фернисс просматривал ее, разбирая строку за строкой. Он остановился, у него был такой вид, словно он не хотел верить тому, что читал.
Посыльный стоял у двери. Он увидел, как сжался кулак над расшифровкой, как побелели костяшки пальцев.
"Ублюдки ... Грязные, порочные ублюдки ... "
- Это на вас не похоже, мистер Фернисс.
"Злобные, гребаные ублюдки ... "
- Совсем не похоже на вас, сэр.
- Они повесили ее.
- Кого повесили, сэр?
Посланник заметил момент слабости, но он прошел. Фернисс налил щедрую порцию виски в новый стакан и предложил его посыльному, а маленький стаканчик, уже стоявший на столе, был наполнен до краев.
Должность посыльного в Century была действительно уникальной, ни одному другому служащему Службы в униформе не было бы оказано гостеприимство в кабинете старшего референта. Посыльный наклонился и почесал колено в том месте, где натирали ремни.
"Дочь моего друга, Гарри ... То, что ты принес мне вчера вечером, сказало мне, что по их радио передавали, что ее судили, признали виновной, приговорили, вероятно, это была короткая десятиминутная игра в правосудие. И сегодня вечером здесь говорится, что ее казнили. Примерно того же возраста, что и наши девочки ... Милая девочка ... "
- Если бы кто-нибудь причинил вред вашим девочкам, мистер Фернисс, я бы хотел их убить.
- Да, Гарри... Я отвезу тебя домой. Будь хорошим парнем, найди себе кресло на улице, только один телефон.
Посыльный уселся в приемной. Он не мог не слышать. Разнося бумаги, почту, внутренние записки по коридорам Сенчури, он так много знал, так часто подслушивал. Он услышал, как мистер Фернисс позвонил через оператора в Калифорнию. Он услышал спокойный голос по ту сторону перегородки. "Кейт, это ты, Кейт? Это Мэтти. Мне очень жаль, Кейт, но у меня ужасные новости. Это Джульетта, она умерла этим утром в Тебризе. Приговорена к смерти. Я ужасно, ужасно сожалею, Кейт, и наша любовь к тебе и Чарли . . .
Ты все еще собираешься отправить его? Конечно, мы позаботимся о Чарли, когда ты решишь, что он будет готов приехать ... Кейт, прими наши самые искренние соболезнования ". Он услышал, как мягко положили трубку. Это было ужасно - вешать девушку, это было дьявольски. В книге Гарри не было призыва вешать семнадцатилетних девушек. Мистер Фернисс стоял в дверях с пальто, перекинутым через руку.
- Пора нам возвращаться домой, Гарри.
1
Махмуд Шабро всегда приглашал Чарли Эшрака, когда тот устраивал треп в своем офисе. Шабро знал его отца, сестру и дядю. Широкие окна выходили на оживленный восточный конец Кенсингтон-Хай-стрит. Там был письменный стол из тикового шпона, полки и шкафчики. В углу стояла компьютерная консоль, на полу лежал ворсистый ковер с куском хорошего ковра, привезенного много лет назад из дома. Мягкие кресла были придвинуты к стенам, увешанным фотографиями далекой страны - мечетями, пейзажами, сценами базара, портретом офицера в парадной форме и двумя рядами медалей. Махмуд Шабро был редкостью среди лондонского сообщества изгнанников, у него все было хорошо. И когда у него получалось лучше, когда он заключал сделку, он праздновал и просил менее удачливых членов своей общины оттолкнуться от берега вместе с ним.
Компания Mahmood Shabro была поставщиком электротоваров в Персидский залив. Не обычные дешевые товары из Тайваня и Кореи, а высококачественные из Финляндии, Западной Германии и Италии. Дела у него шли неплохо. Он любил говорить, что богатые нефтью жулики в Эмиратах были для него пустышкой.
Чарли мог смириться с язвительностью и хвастовством мужа и жены Шабро, а также с икрой, канапе и шампанским. Тысяча первоклассных стиральных машин Zanussi отправлялись в Дубай, и какой-то кретин, который был счастливее на верблюде, платил всем миром за привилегию вести бизнес с Махмудом Шабро. Достаточная причина для вечеринки. Он стоял у окна. Он наблюдал, ему было забавно. Он не участвовал в веселых разговорах, которые были фальшивыми, в звонком смехе, который был фальшивым. Он знал их всех, за исключением нового секретаря. Один человек был министром в предпоследнем правительстве, назначенном шахом Резой Пехлеви, когда крыша над Павлиньим троном начала обваливаться. Один из них когда-то был майором парашютно-десантных войск, а теперь по ночам водил мини-такси, и он пил апельсиновый сок, а это означало, что он не мог позволить себе один свободный вечер, чтобы напиться.
Одним из них был бывший судья из Исфахана, который теперь собирал выплаты по социальному обеспечению и ходил в магазин Oxfam за обувью. Один из них был полицейским и теперь каждые две недели ходил в офис антитеррористического отделения Нового Скотленд-Ярда жаловаться на то, что ему не предоставили надлежащей защиты для человека, столь явно находящегося в опасности.
Они все убежали. Они не были теми, кто нарушил систему и вышел со своими долларами, сложенными в нижнем белье своей жены, если они не были достаточно дальновидны, чтобы забрать их из банков Швейцарии. Все они были рады, что их пригласили на вечеринки Махмуда Шабро, и они съедали все, до чего могли дотянуться, они осушали каждую бутылку.
Чарли всегда от души посмеивался над Махмудом Шабро.
Махмуд Шабро был негодяем и гордился этим. Чарли это нравилось. Остальные были притворщиками, говорили о доме, как будто на следующей неделе отправлялись в Хитроу на обратный рейс, говорили о режиме, как будто это было кратковременное отклонение от нормы, говорили о своем новом мире, как будто они его завоевали. Они ничего не завоевали, режим был установлен, и они не собирались возвращаться домой ни на следующей неделе, ни в следующем году. Махмуд Шабро оставил старый мир позади, и это нравилось Чарли Эшраку. Ему нравились люди, которые смотрели фактам в лицо.
Чарли хорошо разбирался в фактах. В прошлом месяце он был достаточно хорош в фактах, чтобы убить двух человек и скрыться.
Разговоры текли вокруг него. Все это были разговоры о доме.
Они исчерпали свои поздравления Махмуду Шабро.
Домашние разговоры, все такое. Экономика в хаосе, безработица растет, муллы и аятоллы вцепляются друг другу в глотки, усталость от войны растет. Они бы заткнули рот, если бы узнали, что Чарли Эшрак был дома в прошлом месяце и убил двух человек. Их связь с домом была дальней: они выпили в баре отеля с капитаном самолета Iran Air Jumbo, который ночевал в Лондоне и был готов посплетничать вне пределов слышимости своих подчиненных. Разговор по телефону с прямым набором номера с родственником, который остался дома, мелочная болтовня, потому что если бы обсуждалась политика, то линия была бы прервана. Встреча с бизнесменом, который путешествовал по поручению банкиров за иностранную валюту для покупки предметов, важных для военных действий. Чарли думал, что они ничего не знают.
Он подумал, что новая секретарша Махмуда Шабро выглядит неплохо. Чарли и девушка были моложе на 25 лет, чем кто-либо другой на вечеринке. Ему показалось, что она выглядит безумно скучающей.
"Я звонил тебе несколько недель назад - хорошая вечеринка, не правда ли? Я звонил тебе дважды, но тебя там не было". Махмуд Шабро за его плечом.
Он наблюдал за задом девушки, когда ее юбка натянулась, когда она наклонилась, чтобы поднять оброненный на ковер волан-о-вент, в который ее неуклонно втаптывали. Ковер, по его прикидкам, стоил пятнадцать тысяч.
- Я был в отъезде.
- Ты часто путешествуешь, Чарли?
-Да, я путешествую.
- Все еще тот... ?
"Курьер по путешествиям", - непринужденно ответил Чарли. Он посмотрел на секретаршу. "Это симпатичная девушка. Она умеет печатать?"
"Кто знает, какой талант скрыт?"
Чарли заметил настороженный взгляд миссис Шабро на другом конце комнаты.
- Ты в порядке, Чарли? - спросил я.
- Лучше не бывает.
- Что-нибудь хочешь?
"Если будет что-то, чего я не смогу сделать сам, я приду к тебе".
Махмуд Шабро отпустил руку Чарли. - Избавь меня от платы за такси, отвези ее домой.
Ему нравился Махмуд Шабро. С тех пор как он порвал с матерью и переехал в Лондон без семьи, Махмуд Шабро был его другом, чем-то вроде дяди. Он знал, почему был другом Махмуда Шабро. Он никогда ни о чем не просил этого человека.
Секретарша прошла в его угол комнаты, заняв место своего босса. В руке у нее была бутылка шампанского.
Он подумал, что, должно быть, это была последняя бутылка, и она подошла к нему первой, чтобы наполнить его бокал почти до краев, прежде чем продолжить и налить по несколько капель всем остальным. Она вернулась с пустой бутылкой. Она сказала, что Махмуд Шабро велел ей оставить бутылку для себя. Она сказала своими глазами, которые были проработаны с такой тщательностью, что она не возражала бы разделить бутылку. Она сказала ему, что ей нужно прибраться. Он назвал ей свой адрес, дал ключ и записку, чтобы она оплатила такси, и сказал, что по дороге домой ему нужно встретиться с мужчиной, и что она, пожалуйста, может подождать его.
Он вышел в раннюю летнюю ночь. Было уже темно. Свет фар транспортного потока выцарапывал черты его лица. Он шел быстрым шагом. Он предпочитал ходить пешком. Он мог проверить, нет ли за ним хвоста. Он просто делал обычные вещи, ничего особенного.
Сворачиваю за угол и жду. Останавливаюсь на тротуаре, разворачиваюсь, иду обратно, вглядываюсь в лица. Просто веду себя разумно.
Он пошел на встречу. Он выбросил из головы сборище безнадежных, неудачников, мечтателей в офисе Махмуда Шабро.
Ей было девятнадцать.
Она была основным лайнером.
Середина вечера, и темнота сгущается.
Она стояла в тени сбоку от туалетов в небольшой парковой зоне рядом с главной торговой улицей. Она была лидером, потому что погони за драконами и игры на губной гармошке ей больше не было достаточно.
Люси Барнс была крошечной эльфийкой. Она чувствовала холод. Она ждала уже два часа, и когда вышла из сквоута, солнце все еще висело над трубами маленьких домиков с террасами. Рукава ее блузки были застегнуты на запястьях. Лампочка над туалетным блоком была разбита, и она находилась в темном укромном месте, но на ней были широкие темные очки.
Две недели назад она продала цветной 16-канальный портативный телевизор с дистанционным управлением, который принадлежал ее родителям
подарок ей на день рождения. Она потратила деньги, израсходовала граммы скэга, купленного на распродаже. В ее кармане было больше денег, в заднем кармане брюк - больше смятых банкнот. В тот день она продала чайник из дома. Георгианское серебро, хорошая цена. Ей нужна была хорошая цена.
Этот ублюдок чертовски опаздывал, и ее ноги сводило судорогой, ей было холодно, и она вспотела. Ее глаза наполнились слезами, как будто она умоляла его прийти.
Мэтти Фернисс не разделил бы этого убеждения даже со своими ближайшими коллегами, но последние четырнадцать недель убедили его, что Генеральный директор просто не на высоте. И вот они снова здесь. Встреча руководителей подразделений по Ближнему Востоку / Западной Азии началась с опозданием на час, она затянулась почти на три часа, и они увязли на трети пункта повестки дня. Конечно, ничего личного, просто внутреннее ощущение, что Генерального директора следовало оставить прозябать в мейнстрим-дипломатии Министерства иностранных дел и Содружества, а не наносить ущерб Службе в первую очередь. Мэтти Фернисс была профессионалом, а новый генеральный директор - совершенно точно нет. И в равной степени было очевидно, что Секретной разведывательной службой Сенчури Хаус нельзя управлять так, как если бы она была всего лишь ответвлением Министерства иностранных дел.
Хуже всего был неизбежный вывод о том, что генеральный директор, мокрый по уши в традициях разведки, охотился за иранским столом. Израильский отдел, Отдел Ближнего Востока, Отдел Персидского залива и Отдел Субконтинента (Пакистан) - все были в поле его зрения, но основной удар пришелся на Иранский отдел.
"В общем и целом, джентльмены, мы просто не производим разведывательные материалы высшего качества. Я хожу в JIC каждую неделю, и они спрашивают меня: "Что на самом деле происходит в Иране?" Совершенно справедливый вопрос для Объединенного разведывательного комитета, который задают мне. Я рассказываю им, чем вы, джентльмены, меня снабдили. Знаете, что они говорят? Они говорят мне, и я не могу с этим не согласиться, что то, что они получают от нас, никоим образом не отличается от того, что подается по обычным каналам вдоль Персидского залива ... "
- Генеральный директор, если позволите...
- Позвольте мне, пожалуйста, закончить. Я был бы признателен...
Мэтти откинулся на спинку стула. Он был единственным курильщиком за столом красного дерева, который Генеральный директор привез по прибытии. У него закончились спички. Все остальные генеральные директора, с которыми он работал, придерживались личных встреч, на которых можно было немного сосредоточиться, а речи казались бы неэлегантными. Он курил, прикрываясь от дыма.
"Я не смогу защитить свои бюджетные предложения на предстоящий год, если Служба будет проводить на таком важном международном театре анализ, которым FCO занимается изо дня в день. В этом-то все и дело, Мэтти.
Мэтти слушала этот монолог уже в четвертый раз.
На трех предыдущих заседаниях он стоял на своем и оправдывал свою позицию. Он чувствовал, что остальные за столом молятся, чтобы он не клюнул. В трех предыдущих случаях он давал свой ответ. Никакого посольства в Тегеране в качестве прикрытия для постоянного сотрудника резидентуры. Ни малейшей надежды завербовать кого-либо, близкого к реальной власти внутри Ирана. Все меньше и меньше шансов убедить британских техников делать что-то большее, чем просто пристойно держать ухо востро при строительстве нефтеперерабатывающего завода или чего-то еще. Трижды он получал более важные данные , которые могли предоставить его агенты на месте . . . .
вся вода с утиного зада ... Включая самое лучшее, что он ел у мальчика в прошлый раз, и если они не закончат в ближайшее время, будет слишком поздно расплачиваться за это.
-Я слышу вас, генеральный директор.
Генеральный директор кашлянул сквозь клубы дыма, плывущие мимо него. - И что вы собираетесь с этим делать?
"Постарайтесь предоставить материал, который принесет большее удовлетворение, чем с таким трудом добытая информация, которую в настоящее время предоставляет мой Отдел".
Генеральный директор помахал у него перед носом своим документом с повесткой дня. "Ты должна пойти туда, Мэтти".
- Тегеран, генеральный директор. Первоклассная идея, - сказала Мэтти.
Израэль Деск был самым молодым в комнате, высокооплачиваемым и все еще непочтительным, слишком долго проработавшим в поле, и ему приходилось кусать себя за тыльную сторону ладони, чтобы не расхохотаться вслух.
"Я терпеть не могу шутки".
- Куда бы вы посоветовали мне отправиться, генеральный директор?
"Окраины".
- С какой целью? - тихо спросила Мэтти.
- Довольно очевидно, конечно. Проинформировать ваших людей о том, что от них сейчас требуется. Воспользоваться возможностью организовать работу ваших агентов изнутри, чтобы они могли быть точно проинформированы о наших потребностях ".
Он прикусил мундштук трубки. - Вы забываете, генеральный директор, что руководители кабинетов не путешествуют.
- Кто это говорит?
"С тех пор руководители отделов не путешествуют из соображений безопасности".
"Не путешествовать - неправильно. Обычно не путешествовать - правильно".
Если бы он прокусил мундштук своей трубки, то в то же время сломал бы себе зубы. - Это окончательно?
"Да, это так. И я думаю, на этом мы остановимся".
Последовал быстрый сбор бумаг. Бюро Израэля уже было за дверью, когда Генеральный директор сказал:
- Спокойной ночи, джентльмены, и спасибо вам за ваше терпение.
То, что стоит делать, стоит делать правильно".
Мэтти Фернисс не стал дожидаться лифта, чтобы подняться на 19-й этаж. Он нырнул подальше от своих коллег к пожарной лестнице. Он спустился на девять пролетов, перепрыгивая через две ступеньки за раз, молясь, чтобы мальчик все еще ждал его и его подарок.
Путь Люси Барнс из конюшни в лондонской Белгравии до чердака дома с террасой в городке Вест-Кантри был коротким. В этот прохладный ранний летний вечер ее финансовые ресурсы были на исходе.
На той неделе она уехала в Лондон, проникла в семейный дом через кухонное окно и забрала чайник. После этого они поменяют замки. Вероятно, они уже сменили замки. Сейчас она не могла вспомнить, почему взяла только чайник. Она понятия не имела, куда пойдет за новыми деньгами, за новой дозой наркотика, после того как дозы, лежавшие на полу рядом с ней, будут исчерпаны.
Короткая дорога. Курение каннабиса за школьным спортивным павильоном - акт подросткового неповиновения и экспериментов.
Она участвовала в охоте на драконов, нагревала порошок scag через фольгу и вдыхала пары через трубочку для безалкогольных напитков. Она пробовала играть на губной гармошке, втягивая те же самые горячие пары в легкие через крышку спичечного коробка.
Через полтора года после ее исключения - и это было чертовски неловко, потому что дорогой папочка уже зарегистрировался на вручение призов в День выступления в следующем семестре - она была лидером, и ей требовалась тысяча в месяц, чтобы оставаться на плаву.
Продавец сказал, что это новый товар, более чистый, чем тот, который когда-либо попадал к нему в руки, лучший товар, который ему когда-либо продавали. В нарезке нет обычного разбавителя, ни талька, ни меловой пыли, ни мелкого сахара. Настоящий товар, каким он был до того, как дилеры стали такими чертовски жадными.
Она ввела шприц. Она могла оценить дозу, не пользовалась хрупкими весами. Она сидела, скрестив ноги, на квадрате потертого ковра. Чердак был освещен лучом уличного фонаря, который пробивался сквозь грязное стекло мансардного окна. Она могла видеть, что делает. Вены на руках ей больше не помогали, вены на ногах отказывали. Она сбросила туфли. На ней не было ни колготок, ни носков.
Ее ноги были в темных пятнах, она не мылась больше месяца, но она знала, где на нижней стороне ступней проходят вены.
Она стиснула зубы, вводя иглу под подушечку правой стопы. Она отвела руку от шприца для подкожных инъекций, всасывая кровь в контейнер, позволяя крови смешаться внутри шприца с порошком scag. Медленно, стараясь унять дрожь в большом пальце, она надавила на шприц.
Она откинулась на голый матрас. Она предвкушала покой и сон.
Мальчик был там, где и обещал быть.
От старых привычек Мэтти Фернисс трудно избавиться. Старый способ проведения встреч состоял в том, чтобы встречаться на открытых пространствах парка, где было сравнительно легко защититься от слежки и подслушивания. Мальчик был тенью под платаном недалеко от озера. Он шел почти рысцой, и пакет из супермаркета хлопал его по штанине. На дороге, окаймлявшей парк, фургон развернулся, его фары заиграли на открытой местности, и мальчик осветился.
Высокий, бородатый, симпатичный мальчик. Мэтти так давно знал юного Эшрака, что всегда считал его мальчиком. Но Чарли не казался Мэтти похожим ни на одного другого 22-летнего парня, которого он знал, ни по телосложению, ни по росту, ни по темпераменту, ни по поведению. Чертовски приятный молодой человек, но таким же был и его отец ... Он добрался до дерева. Он перевел дыхание. Он бежал всю дорогу от Сенчури на другом берегу реки, по мосту и через Уайтхолл к парку. Ему пришлось бы немного потренироваться, если бы он хотел закончить полумарафон этим летом.
- Связан, мой мальчик. Приношу свои извинения.
- Без проблем, сэр.
Мэтти понравилось, как Чарли обратился к нему. Это была печать его отца в молодом человеке, и его матери тоже, справедливости ради по отношению к ней.
- Давно не виделись, дорогой мальчик.
- Это новый навык для меня - учиться составлять отчеты, сэр. Надеюсь, вам это пригодится. Чарли сунул руку в карман своего блейзера, достал толстый конверт и протянул его Мэтти. Мэтти не стал рассматривать его, просто опустил во внутренний карман своего костюма, затем застегнул молнию в верхней части кармана - еще одна старая привычка. Не годится Начальнику Отдела, чтобы у него обчистили карман в Подполье.
- Я с нетерпением жду этого... Что-нибудь слышно от твоей матери?
" Нет" . Чарли сказал это так, как будто для него не имело значения, что его мать никогда не писала и не звонила из Калифорнии. Как будто для него ничего не значило, что поле для гольфа, бридж-клуб и школа верховой езды заполняли дни и вечера его матери, что она считала его пережитком прошлой жизни в Иране, о котором лучше всего забыть, вспоминать о котором было больно.
- Я читал о вашей эскападе в старой доброй " тегеранской таймс".
Также передавали по радио".
Медленная улыбка появляется на лице Чарли.
- ... Вы не были скомпрометированы?
"После этого был обыск, множество блокпостов. Нет, они не знали, что искали. Они списали это на "лицемеров". Все прошло довольно хорошо".
Мэтти могла бы почти наизусть процитировать текст коммюнике IRNA, опубликованного в Tehran Times. В ходе отдельных инцидентов на юге Тегерана двое стражей исламской революции приняли мученическую смерть средь бела дня от рук контрреволюционеров мустакфин (лицемеры) МКО (Организация Моджахедин-и-Хальк), работавших совместно с американскими наемниками.
Теперь, когда Гарри ушел на пенсию, проработав более четырех лет, коммюнике IRNA доходили до него раньше, чем стенограммы Би-би-си. Он скучал по службе посыльного.
"Мы придумали отличный вариант для следующего рейса", - сказала Мэтти. Он протянул пакет из супермаркета, который был тугим из-за веса содержимого. "Инструкции внутри".
- Благодарю вас.
- Мне нужен другой отчет.
- Конечно, сэр. Миссис Фернисс в порядке?
- Отличная форма и девочки. Ты приедешь в деревню, когда вернешься? Мы соберем девочек. Проведи с этим выходные".
- Мне бы этого хотелось.
- У тебя все в порядке с деньгами? Я мог бы немного наскрести для тебя.
С подарком в пластиковом пакете он мог справиться с легкостью. С деньгами было сложнее. Деньги должны были пройти аудит. Подарок в пластиковом пакете был получен по его собственной договоренности с Resources /
Оборудование на девятом этаже.
- У меня все в порядке с деньгами, сэр.
- Рад это слышать.
Он увидел, что мальчик колеблется. У мальчика был такой вид, словно он формулировал свою просьбу и не был уверен, какое лицо лучше всего изобразить. Он почувствовал первые капли дождя и теперь весь вспотел после пробежки.
"Откашляйся".
- У цели, которая мне нужна больше всего, есть сопровождение, и его машина бронирована.
-Чтоэтозначит?
- Было бы трудно подобраться достаточно близко.
- И ... - Мэтти не собиралась помогать.
- Мне нужно то, что они называют способностью к противостоянию. Вы понимаете это, сэр?
- Я понимаю. Мэтти посмотрела в глаза мальчику. Нерешительность исчезла, просьба была высказана. В глазах мальчика была холодная и привлекательная уверенность. "Тебе пришлось бы задержаться подольше, твои отчеты должны были бы быть регулярными".
"Почему бы и нет", - сказал Чарли, как будто это был пустяк.
Мэтти подумала об отце мальчика, щедром хозяине, настоящем друге. Он подумал о дяде мальчика, человеке-горе, превосходном охотнике на кабанов и блестящем стрелке. Он подумал о сестре мальчика, нежной, побеждавшей в спорах ослепительной улыбкой и целовавшей его, когда он приносил подарки на виллу. Он подумал о матери Чарли, хрупкой, потому что была неуверенной в себе, храброй, потому что пыталась вписаться и ассимилировать свою чуждость в общество широких и процветающих улиц Северного Тегерана. Это была семья, которая была расчленена.
- Это было бы действительно очень дорого. Резкость в голосе Мэтти. Да, он был приверженцем протокола и процедуры. Нет, он никогда не должен был позволять своей Службе сливаться с крестовым походом, который был у мальчика.
- Я мог бы заплатить за это.
Мэтти Фернисс отправился в путешествие, и мальчика это не касалось. И он еще не знал своего расписания.
Он не знал, когда вернется, когда они смогут встретиться в следующий раз. О стольком нужно поговорить. Им следовало бы спокойно поговорить о более приятных вещах, расслабиться, им следовало бы посплетничать, а не разглагольствовать о возможностях противостояния и бронебойном оружии под деревом в Сент-Джеймс-парке, ради Бога, когда дождь начинает лить не на шутку. Он достал ручку и лист бумаги из блокнота в кожаном переплете. Он что-то коротко написал на нем. Имя, адрес.
- Спасибо, сэр, - сказал Чарли.
Острое заявление. "Дольше, отчеты регулярнее".
- Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания миссис Фернисс и девочкам.
- Конечно, приду. Они будут рады узнать, что я тебя видел.
Он задавался вопросом, был ли этот мальчик больше, чем другом для его дочерей, для любой из них. Они были очень близки, и в деревне, и когда весь его выводок был в Лондоне, и мальчик был их гостем. Это было в Лондоне, три года назад, в их маленькой гостиной, когда мальчик впервые приехал из Калифорнии, вдали от матери, и Мэтти рассказал Чарли Эшраку так прямо и откровенно, как только мог, о том, что случилось с его сестрой, отцом и дядей.
С тех пор он ни разу не видел мальчика плачущим. Конечно, он держал все это в себе. - Когда ты уезжаешь, дорогой мальчик?
-Довольно скоро.
- Ты позвонишь мне домой, прежде чем уйдешь?
-Да.
- Ты будешь продолжать в том же духе?
-Да.
Капли дождя стекали по лицу Мэтти, попадали на его подстриженные седые усы и затемняли рубашку спереди. Лицо мальчика расплывалось перед ним, его скрывала густая борода.
- Если с тобой что-нибудь случится, пока тебя не будет, мы с Харриет и девочками будем... - Мэтти сжала плечи мальчика.
- С чего бы это, сэр?
Они расстались.
Он пошел домой. Мэтти чувствовал себя опозоренным, потому что поощрял безрассудство мальчишки, и все же не знал, как мог бы его разубедить. И у него в кармане лежал толстый конверт, и мальчик сказал, что он задержится здесь подольше и что отчеты будут приходить более регулярно. Он думал, что в приличном мире Мэтью Седрик Фернисс заслуживал бы того, чтобы его забили молотами заживо.
Он горячо надеялся, что Харриет все еще не спит и ждет его. Ему нужно было поговорить с ней, поставить пластинку, быть согретым и желанным. Он ни разу за три года не видел мальчика плачущим, а мальчик убил двух Стражей Исламской революции и планировал вернуться обратно со своим подарком в пластиковом пакете. Мальчик говорил о противостоянии и бронебойности.
Он говорил о войне, черт возьми, и этот мальчик был для него не меньше, чем сыном.
Мэтти прочитала сокращенную молитву за Чарли Эшрака, когда он переходил дорогу на светофоре возле своей лондонской квартиры. И если мальчик переспал с его дочерьми, то удачи ему.
Он промок. По его лицу текла вода. Промокшие брюки прилипли к голеням, в ботинках хлюпало. Когда он поднял глаза, то увидел свет за занавеской, приветствующий его.
В Соединенном Королевстве может быть до 50 000 человек, зависимых от героина.
В ту ночь одна из них, Люси Барнс, не смогла компенсировать повышенную чистоту дозы, которую она себе ввела. Одна, в коме, на вонючем матрасе, она задохнулась от собственной рвоты.
2
Детектив первым поднялся на чердак. За этот день он достаточно освоился, настолько освоился, насколько хотел, в тесном пространстве под скатом крыши. Он прислонился спиной к стене, задевая облупившуюся бумагу.
Лестница под ним протестовала под весом тех двоих, которые следовали за ним. Местный детектив счел вполне понятным, что с государственным секретарем будет его собственный человек из охраны. Телохранитель прожил бы достаточно долго в кармане госсекретаря, чтобы стать частью свиты, почти семьей. Он понимал, что госсекретарю нужно лицо, которому можно доверять. Госсекретарь появился на чердаке в белой пыли и паутине на воротнике своего черного пальто. Детектив забрался в самый дальний угол, центральную площадку он предоставил государственному секретарю и его телохранителю. Он повидал их всех. Те, кто стоял на грани банкротства, и самые могущественные в стране. Все они приходили согбенные, чтобы увидеть место, вонючий угол, где умер их ребенок. Обычно приходили и матери. Он знал, что кто-то будет агрессивен, кто-то сломлен, кто-то искалечен от стыда. Их ребенка, их будущее унесло ударом шприца для подкожных инъекций. Комната была жалко пустой и еще более запутанной, чем тогда, когда полиция впервые была вызвана бригадой скорой помощи, потому что его команда перевернула все вверх дном и перерыла каждый дюйм помещения. Матрас был разобран. После осмотра одежду девушки положили в черный пластиковый пакет. Ее документы собрали в целлофановый пакет, который отправят в его офис для дальнейшего изучения.
Телохранитель стоял наверху лестницы. Он подал знак глазами, велев местному жителю продолжать разговор. Государственный секретарь был известен полицейскому только по телевизору в его гостиной и фотографиям в газетах, на чтение которых он, казалось, никогда не находил времени, но которые хранил, чтобы разжечь камин перед уходом на работу. Государственный секретарь не представлял собой приятного зрелища, он выглядел как человек, которого час назад сильно пнули по яйцам. Он мог стоять, но краска сошла с его лица.
Он молодец, местный житель, у него было имя, он предупредил Метрополию, и теперь родитель был там, где родитель хотел быть, и все это до того, как крысиная стая пронюхала о волнении. Он сухо подумал про себя, что если на этот раз все пошло не так, как надо, то затащить госсекретаря в эту кучу дерьма и вытащить его оттуда до того, как подъедут фотографы, было хорошей идеей. Он взял инициативу на себя от телохранителя.
- Люси жила здесь несколько недель, сэр, по крайней мере, месяц. Единственное известное средство поддержки - Социальное обеспечение. Предварительное вскрытие показывает, что она была серьезной жертвой зависимости - мы не считаем потребителей преступниками, сэр, мы склонны называть их жертвами. Были использованы вены на запястье, которые больше не годятся, также были использованы вены на бедре и голени. В качестве пути для инъекций она использовала вены меньшего размера на ногах. Я предполагаю, что вы знали о ее зависимости, сэр - я имею в виду, это должно было быть довольно очевидно, если вы все еще поддерживали связь со своей дочерью ...
Государственный секретарь опустил голову и ничего не ответил. Как и все остальные, он считал своим долгом узнать, где умер их ребенок. Господи, как в комнате воняло.
" ... Мы пока не можем быть уверены в причине смерти, не в точных терминах, это будет позже, когда патология нанесет полный удар, но первые признаки таковы, сэр, что она приняла довольно сильную дозу. То, что она приняла, оказалось слишком большим для ее организма. Это вызывает кому, а затем рвоту. Закупорка трахеи довершает остальное - прошу прощения, сэр.
Голос госсекретаря звучал ровно и монотонно. - У меня есть старый приятель, медик в Лондоне. Я разговаривал с ним в самом начале. Я спросил: "Чей ребенок становится наркоманом?" Он сказал:
"Твой ребенок", - сказал он, - "Никто не беспокоится, когда наркоман - тот славный парнишка из соседнего дома, но, клянусь Небом, они беспокоятся, когда это славный парнишка наверху". Мы думали, что сделали для нее все. Она училась в лучших школах, а когда она подсела на героин, мы отправили ее в лучшую клинику для ломки.
Просто пустая трата денег. Мы сократили ей содержание, поэтому она продала все, что мы когда-либо ей дарили. Она съехала, потом вернулась и обокрала нас. Можете ли вы себе это представить, офицер, воровать у собственных родителей ... Конечно, вы можете себе это представить, вы привыкли к страданиям, причиняемым этой зависимостью. Последнее, что мы сделали, - это изменили систему безопасности Министерства в нашем собственном доме. Я имею в виду, что это к чему-то ведет, не так ли, когда госсекретарю обороны приходится менять свою собственную систему сигнализации, потому что его собственная дочь может захотеть вломиться ... Ее мать захочет знать, от матери много не скроешь, ей было бы больно?"
- Сначала кома, сэр. Боли нет. Детектив уже отошел от шока, от сочувствия и от распределения вины. Он мог быть прозаиком. "У нее было лекарство. Если бы у нее его не было, ей было бы больно".
- Во сколько бы ей это обошлось?
- Судя по тому, что мы видели, что-то между сотней и двумя сотнями в неделю - когда дела настолько плохи.
Местному детективу было интересно, как политик переживет это. Он задавался вопросом, отгородится ли он от общественной жизни, когда разразится буря, появятся заголовки завтрашних газет и репортаж коронерского суда. Будет ли он вести себя так, как будто его общественная и частная жизни были отдельными отсеками. Он задавался вопросом, могло ли его стремление к общественной жизни настолько повредить личной жизни, что одинокий, потерянный ребенок воспользовался шприцем ради общения, ради любви.
Госсекретарь хорошо владел собой, его голос звучал четко. Ничего отрывистого, ничего сдавленного. "Мой коллега недавно сказал: "Это злоупотребление объединяет закоренелых преступников и снисходительных потребителей в комбинации, которая потенциально смертельна для правопорядка и цивилизованных ценностей - цена окончательного провала немыслима". Это было до того, как у Люси возникла ее проблема, тогда я не придавал этому особого значения. Что вы собираетесь с этим делать, офицер, с этой смертоносной комбинацией?
Местный детектив проглотил свои первые мысли. Не тот момент, чтобы высказывать свои претензии по поводу ресурсов и приоритетов, а также запретов на оплату сверхурочных, что означало, что большая часть его команды работала ровно в рабочее время. Он сказал: "Соберем все доказательства, какие сможем, сэр, попытаемся продолжить наше расследование".
- У вас есть дети, офицер?
- Да, сэр.
- Какого возраста?
- Примерно вдвое моложе вашей Люси, сэр.
- Могло ли с ними случиться то, что случилось с ней?
- Пока материал поступает, сэр, поступает таким потоком, какой он есть
- да, сэр.
- Что бы вы хотели сделать, офицер, если бы она была вашей?
- Я бы хотел обратиться к этим ублюдкам ... извините, сэр ... к людям, которые предоставили материал в распоряжение вашей Люси.
- Ты сделаешь все, что сможешь?
- Откровенно говоря, сэр, это немного. Да, мы сделаем это.
Телохранитель щелкнул пальцами - едва заметный жест рядом со швом брюк. Местный житель передал сообщение.