Приложение: Письмо Юлиану – с греческого на арабский
3. Фемистий, Юлиан и письмо Юлиана к Фемистию
4. Эпилог
Приложение: Письмо Аристотеля Александру
Часть II: Тексты и переводы
Сопатр, Письмо Гимерию
Фемистий, Письмо Юлиану
Юлиан, Письмо Фемистию
Письмо Аристотеля Александру
Библиография
Указатель современных авторов
Общий указатель
ФЕМИСТИЙ, ЮЛИАН И
ГРЕЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ При РИМЕ
Тесные отношения Фемистия с христианскими императорами от Констанция до Феодосия делают его одним из самых важных политических мыслителей конца четвертого века, а его отношения с Юлианом Отступником в последнее время вызвали много спекуляций. В этом томе представлено новое критическое издание, перевод и анализ письма Фемистия Юлиану о царствовании и правительстве, которое сохранилось в основном на арабском языке, вместе с текстами, переводами и анализом Письма Юлиана к Фемистию и письма Сопатра к Гимерию. Завершают книгу текст, перевод и анализ другого подлинного труда по греческой политической теории, сохранившегося на арабском языке, - Письма Аристотеля Александру, которое относится к более раннему периоду и проясняет особые опасения Фемистия, Юлиана и правителей римского мира четвертого века.
САЙМОН СУЭЙН - профессор классики и заведующий факультетом искусств Уорикского университета. Он является автором ряда известных исследований греческой литературы римского периода, в том числе самых последних Экономика, семья и общество от Рима до ислама (Издательство Кембриджского университета, 2013).
ФЕМИСТИЙ, ЮЛИАН И
ГРЕЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ
ПОД РИМОМ
Тексты, переводы и исследования четырех ключевых работ
САЙМОН СУЭЙН
Университетская типография, Кембридж, CB2 8RU, Великобритания
Опубликовано в Соединенных Штатах Америки издательством Кембриджского университета, Нью-Йорк
Издательство Кембриджского университета является частью Кембриджского университета.
Это способствует реализации миссии университета путем распространения знаний в целях получения образования и научных исследований на самом высоком международном уровне.
www.cambridge.org
Информация об этом названии: www.cambridge.org/9781107026575
(C) Саймон Суэйн , 2013
Эта публикация защищена авторским правом. За исключением установленных законом случаев и положений соответствующих коллективных лицензионных соглашений, воспроизведение какой-либо части не допускается без письменного разрешения издательства Кембриджского университета.
Впервые опубликовано в 2013 году
Напечатано в Соединенном Королевстве фирмой CPI Group Ltd, Кройдон, 04ГГ
Каталог этой публикации доступен в Британской библиотеке
ISBN 978-1-107-02657-5 В твердом переплете
Издательство Кембриджского университета не несет ответственности за постоянство или точность URL-адресов внешних или сторонних веб-сайтов в Интернете, упомянутых в этой публикации, и не гарантирует, что любой контент на таких веб-сайтах является или останется точным или уместным.
Содержание
Благодарность
Введение
ЧАСТЬ I ИССЛЕДОВАНИЯ
1 Политическое письмо: Сопатер, Письмо Гимерию
2 Фемистий, Письмо Юлиану
Приложение: Письмо Юлиану с греческого на арабский
3 Фемистий, Юлиан и письмо Юлиана к Фемистию
4 Эпилог
Приложение: Письмо Аристотеля Александру
ЧАСТЬ II ТЕКСТЫ И ПЕРЕВОДЫ
Сопатр, Письмо Гимерию
Фемистий, Письмо Юлиану
Юлиан, Письмо Фемистию
Письмо Аристотеля Александру
Библиография
Указатель современных авторов
Общий указатель
Благодарность
Многие люди пишут книгу. Из тех, кто оказал мне особую помощь, я упомяну только Еву Муссио, Гарри Манта, Уве Вагельпола, Игнасио Санчеса и Эльвиру Вакельниг, которые оказали большую помощь в подготовке текстов и переводов. Нил Маклинн, Кевин Бутчер и другие вместе с читателями CUP предложили ценную поддержку, советы и надлежащую критику по другим аспектам. Я чрезвычайно благодарен Берту Смиту за его помощь в оформлении обложки с изображением великолепного интеллектуала конца четвертого века из "Афродизиаса". Особая благодарность, как всегда, моей семье.
Введение
В этом томе представлены тексты, переводы и исследования четырех работ по греческой политической теории времен Римской империи. Он построен на Письме Фемистия Юлиану, сочинении политических советов и похвал, датируемом серединой четвертого века, которое сохранилось в полном виде только в арабском переводе. Письмо Фемистия Юлиану нельзя изучать отдельно от собственного Письма Юлиана к Фемистию об ответственности власти, и это второй крупный текст, рассматриваемый в этом томе. Чтобы подготовить почву для этих работ, я рассмотрю более стандартное политическое письмо 340-х или 350-х годов, Письмо Сопатра Гимерию, посвященное обязанностям его брата Гимерия в качестве нового губернатора. Наконец, в Приложении я дополню Письмо Юлиану изучением единственного другого подлинного греческого трактата политической мысли и советов, переведенного на арабский язык, - Письма Аристотеля Александру, которое, по-видимому, относится к периоду Великой Римской империи и полностью утрачено на греческом. Исследования, посвященные этим четырем работам, затрагивают политику и политическое мышление в целом, но никоим образом не претендуют на то, чтобы представлять собой историю греческой политической литературы римского периода. Основное внимание уделяется скорее имеющимся под рукой текстам и особенно аспектам карьеры Фемистия и его отношений с Юлианом.
Советы власть имущим были давней частью греческой литературной традиции. Свод литературы о правлении, по-видимому, уже был доступен к началу третьего века до н.э., когда Деметрий Фалерский "рекомендовал царю Птолемею приобрести и прочитать книги о царствовании и лидерстве" на том основании, что "то, что придворные недостаточно храбры рекомендовать царям, написано в книгах".1 Советы могут принимать различные формы, проявляясь как в виде отдельных речей, писем или трактатов, так и в виде встроенных в другие произведения. Баланс между советом (paraenesis), с одной стороны, и похвалой и восхвалением (epainoi), с другой, неизбежно был неустойчивым. Всегда считалось, что энкомиум "предназначен для чтения и удовольствия, а также для чествования кого-либо".2 Таким образом, после того, как первоначальный повод остался в прошлом, даже самое идеализирующее обращение с человеком могло приобрести общую полезность в качестве образа хорошего, достойного подражания правителя и, таким образом, получить длительный срок хранения для рекомендаций, содержащихся в нем. Сделав добродетели недавно умершего Эвагора "запоминающимися навсегда", чтобы побудить "молодое поколение стремиться к добродетели" (Эвагор 5), классический греческий оратор Исократ одновременно изобрел панегирик в прозе, как он утверждает,3 и превратил его в руководство о том, как быть лучшим человеком и лучшим правителем. Эвагор самонадеянно показывает, что выбор тем для похвалы и рекомендаций был особенно важен для докладчика и награждаемого, и это продолжало оставаться важным фактором в определении полезности обращения как модели. Кодификация хорошего, добродетельного поведения классическими греческими философами предоставила литературе советов и восхвалений интеллектуальный ресурс, который объединил усилия с методами идеализации, впервые примененными Исократом и другими, и сделал чтение у постели царя Птолемея привлекательным и поучительным.
Римское правление укрепило эллинскую традицию, введя необходимость обращаться к большому числу правителей или императоров, которые, во всяком случае, изначально не были греками, но чье греческое образование позволило им оценить или, по крайней мере, понять эллинские ценности и идеи о том, как правители должны вести себя, и гордиться этим. Для римской аудитории советы и восхваления оставались частью одного и того же спектра. Классицизирующаяся культура древности гарантировала, что основополагающие произведения литературы о правлении, такие как "Эвагор, "К Никоклу", "Никокл или Киприаны" и "Агесилай" Ксенофонта, продолжали читать и подражать им как из-за неизменного значения этих авторов в системе образования, так и потому, что они заново передавали каждому поколению послание о том, как быть хорошим лидером. Приятная картина Ксенофонта о воспитании, деяниях и царствовании персидского принца Кира Великого стала еще одной непреходящей классикой, сочетающей восхваления, биографию и исторический роман, чтобы создать портрет популярного и успешного правителя, которого, как говорит Авзоний своему давно умершему автору, "вы могли бы разглядеть в нашем Грациане, если бы только могли шагнуть вперед, в сегодняшнее время".4 Тексты, подобные этим, повсюду дополнялись множеством фрагментов, которые "писатели, переделывающие характеры королей", переупаковывали из "чувств поэтов", чтобы выразить или изменить любое отношение к власти, существовавшее до них.5
С исторической точки зрения весьма прискорбно, что тексты о правлении эллинистической эпохи в значительной степени утрачены, поскольку период первых великих монархий явно расширил возможности, открытые идеализированному царю и его представителю. Некоторые отнесли бы к этой эпохе существенные выдержки из неопифагорейских трудов Экфанта, Диотогена и Стениды, которые сохранились в АнтологииСтобея; но их лучше датировать ранней Римской империей.6 Остальные части позднеэллинистического текста, который привлек наибольшее внимание, ‘О добром царе по Гомеру’ Филодема, показывают, что в нем больше критики Гомера, чем царствования (Асмис 1991). По крайней мере, у нас есть (большая часть) важных, но малоизученных трактовок Патриархов Филона (особенно Об Иосифе, или о жизни политика и Жизни Моисея), которые дополняют другие примеры, такие как вопросы о царствовании в сцене банкета в Письме Аристея или "В стороне от царей и тиранов" Полибия в "Истории" 5. 10-11, чтобы предупредить нас о диапазоне и целях каталога тем в эллинистическом бэклисте.
Литература классической и эллинистической эпох, естественно, оказала большое влияние на идеи, а в некоторых случаях и на структуру литературы о правлении в Риме, как мы видим в хорошо известных произведениях, таких как "Де Клеменция" Сенеки или "Панегирик" Плиния Траяну. Но от более ранних периодов нет никаких признаков чего-либо столь же сложного, как знаменитые речи Диона Прусийского о царствовании, которые были написаны при Траяне и предположительно для Него и стали стандартным чтением, или чего-либо столь же всесторонне практического, как Политические наставления Плутарха того же времени. Эти работы отражают возрождение доверия к греческому востоку, которое мы наблюдаем во многих областях в конце первого века, и указывают на позитивное восприятие нового режима Антонина и ощущение того, что политическую жизнь можно было открыто обсуждать после падения предыдущей династии. Конечно, не случайно, что в правление следующего императора, ‘филэллинского’ Адриана, появилось множество произведений – ‘Адриан, или О царствовании’ Марцелла Пергамского, ‘Панегирик царю Адриану’ Сарапиона Александрийского, "Восхваление царю Адриану" Аспасия Библосского, "Энкомиум царю Адриану", – в которых он был образцовым царем, без сомнения, содержащим больше похвал, чем советов.7 К сожалению, все это утрачено. Некоторые из стандартных тем включены в великую речь Элиуса Аристида к Риму, произнесенную перед Антонином Пием, но, помимо нескольких названий (таких как "Посольская речь Никагора к римскому королю Филиппу" или "Обращение Каллиника Петринского к Галиену" и "Великая императорская речь"), основными сохранившимися на греческом языке до четвертого века являются парные речи-советы "Агриппы" и "Мецената" Августу в книге 52 "Римской истории" Кассия Диона, Ps .- Обращение Аристида к царю, речь , возможно, обращенная к реальному, хотя и неизвестному императору, которая содержит смесь похвалы и косвенных советов и вполне может датироваться серединой III в., а также выдержки из весьма витиеватого религиозного восхваления? Диоклетиан и Максимиан включены в Герметический корпус, к которому я вернусь в послесловии (стр.95). Этот недостаток теперь может быть в некоторой степени восполнен Письмом Аристотеля Александру, включенным в этот том.
В римском мире панегирическая риторика расцвела на фоне повсеместного признания стандартов и ожиданий, связанных с осуществлением власти, и как ответ на потребности городов и отдельных лиц реагировать на постоянное присутствие губернаторов, высокопоставленных чиновников и императоров. To the King - это один из фрагментов большого количества речей, обращенных к таким деятелям, подавляющее большинство из которых, без сомнения, были чистыми восхвалениями. Мы понятия не имеем, потеряли ли мы много советов в узком смысле этого слова, но чувствуется, что они не были обычным явлением. Наши знания значительно расширились с концом третьего века. Вероятно, будет правильно поместить сюда трактаты По эпидейктике, приписываемые Менандру Ритору, которые включают, среди прочего, теоретический план логоса базилика, "императорской речи" (Russell and Wilson 1981: стр. XL) и других видов речей, в которых могут прославляться императоры и правители. Нет никаких доказательств того, что эта датировка верна. Однако, если это так, мы можем рассматривать "необычайно полную и эксплицитную" главу о логосе базиликос как косвенный результат потребностей нового режима тетрархов с его многочисленными судами и значительно возросшим административным классом. Ритор Менандра предлагает рекомендации о том, как восхвалять, а от латинских ораторов Галлии сохранилось одиннадцать панегириков императорам от тетрарха Максимиана до Феодосия Великого (так называемые Panegyrici Latini), которые обратили внимание на риторические справочники (но не обязательно Менандра) и приводят нам примеры того, какие речи произносились во славу императоров со всей империи (Никсон и Роджерс 1994). На более высоком литературном уровне мы имеем датируемые серединой четвертого века великие панегирические речи Юлиана Констанцию и его жене Евсевии (Orr. 1-3) и Либания Or. 59 Констанцию. Мы также не должны забывать о потенциале (вымышленных) надгробных речей для создания идеального портрета – особенно вспоминается Либаний или. 18 о Юлиане. Все эти произведения, подобно фемистианскому корпусу речей к императорам от Констанция до Феодосия, тщательно согласовывают поступки своих адресатов с качествами идеального монарха. Таким образом, в школьной традиции вторая речь Юлиана Констанцию (Or. 3) стала известна как "О царствовании" за то, что в ней прямо говорится об идеальном монархе в сочетании с героическими действиями (praxeis) императора.
Новые порядки тетрархии, возможно, стали фактором возрождения работ по политической теории и рекомендаций, которые являются основой для трех основных текстов, изучаемых в этом томе. Из-под пера одного из ведущих философов конца третьего- начала четвертого веков, неоплатоника Ямвлиха Халкидийского, сохранились выдержки из ряда публичных писем, в некоторых из которых затрагиваются политические темы или даются рекомендации относительно ценностей, от которых должна зависеть общественная жизнь и осуществление власти. Адресатами, по-видимому, были высокопоставленные чиновники или другие известные люди. Известность Ямвлиха позволяет предположить, что эти тексты читала широкая аудитория. Учитывая глубокую любовь неоплатоников к пифагорейским трудам, у нас может возникнуть соблазн рассматривать неопифагорейские трактаты о царствовании как еще одну причину желания Ямвлиха писать политические дискурсы. Мы должны также отметить контакты в его адресной книге, которые нуждались в таком совете, и прежде всего, конечно, мы должны считаться с его личной уверенностью в себе как богатого философа, чье право судить о добродетели и пороке было принято в соответствии с обычным пониманием. Интерес Ямвлиха к политической литературе, по-видимому, заложил основу, которую продолжили, по крайней мере, Сопатер, Фемистий и Юлиан, все трое из которых были тесно связаны с философскими течениями своего времени, а также были людьми с политическим опытом на региональном (Сопатер) или придворном уровне.
Две работы, на которых я особенно сосредотачиваюсь в этом томе – Письмо Фемистия к Юлиану и Письмо Юлиана к Фемистию – помогают нам понять политические идеи и профили двух наиболее важных фигур четвертого века. Фемистий сделал поистине замечательную карьеру оратора при череде императоров (Констанций, Валент, Феодосий, возможно, также Юлиан). Старшее поколение ученых отвергало его как корыстолюбивого льстеца и придворного подхалима, и, конечно, в этом есть доля правды. Но такая пренебрежительная характеристика не позволяет понять политический процесс и роль Фемистия в представлении трудных решений и политики его императорами. Фактически, его сборник является уникальным для античности. Многие публичные выступления, должно быть, являются результатом тщательных консультаций с императором и его старшими советниками. Возможно, особые обстоятельства его язычества сделали Фемистия особенно полезным для христианских императоров, стремившихся править разделенным на религии государством. Он выдвинул себя, в частности, как представитель восточной элиты, и его неоднократные претензии на интеллектуальный авторитет, поддерживаемые некоторыми8, но вызывающие сильное раздражение у многих, как мы видим из его собственных работ и из-за его отсутствия среди ключевых авторов, таких как Аммиан Марцеллин, сделали его полезным христианским императорам, имеющим дело с грекоязычными высшими классами. Ибо эти элиты, будь то языческие или христианские по религии, были эллинизированы в образовании и культуре, а литературный стиль и философский уровень Фемистия были достаточно инклюзивными. Его последовательность в публичных выступлениях, возможно, говорит нам больше о его аудитории, чем о нем самом. Но иногда мы улавливаем проблески другого голоса (например, в заключительном разделе Or. 13, где языческие обряды совершаются перед языческой аудиторией римской сенаторской аристократии). Письмо Юлиану само по себе содержит мысли о правлении, которые отличаются от стандартных тем, разрабатываемых в обращениях к императорам, и это одна из причин его интереса.
The Письмо Джулиану предлагается здесь с первым переводом на английский и исправленным текстом. До сих пор историкам поздней Римской империи оно было доступно только через краткое изложение на французском9 и латинский перевод, который не совсем близок к тексту.10 Изучению Письма препятствовало отсутствие читаемой современной версии, и результатом этого слишком часто были ошибки в интерпретации или осуждение работы и сомнения в ее принадлежности Фемистию на основании различий между ней и его сохранившимся корпусом на греческом языке. Как мы увидим, христианский автор конца четвертого века Немезий из Эмесы процитировал изрядную часть вступительного раздела,11 и это свидетельство, вместе со свидетельствами арабских авторов, которые работали над ним или упоминали его, не вызывает сомнений в том, что автором был Фемистий, и настоятельно предполагает, что то, что мы имеем, по сути, является тем, что написал Фемистий. Также нет особых оснований полагать, что остальная часть Письма была сокращена или сильно изменена. Я надеюсь, что появится оригинальный вклад в политическую литературу, который покажет Фемистия в несколько ином свете.
Юлиан не нуждается в представлении, и его Письмо Фемистию является хорошо изученным документом. Я привожу здесь новую английскую версию и очень слегка переработанный греческий текст. Связь между Письмом и Письмом Фемистия к Юлиану неясна, но вряд ли можно рассматривать одно без другого. Я буду утверждать, что Письмо Юлиана относится к первым месяцам его службы в качестве цезаря при Констанции и является ответом на утерянное письмо от Фемистия, в котором он поздравляет его с назначением императором. Похоже, что Фемистий неверно оценил ситуацию, восхваляя Юлиана как человека, наделенного божественными способностями и назначенного богом. Юлиан, должно быть, знал, что Фемистий говорил в довольно общепринятой манере, но он не был готов играть в эту игру. Результатом стала размашистая атака, содержащая нарочито оскорбительные замечания о недостатках Фемистия как философа. Я предположу, с должной осторожностью, что мы можем рассматривать Письмо Фемистия Юлиану как ответ на это и, возможно, примерно того же времени. Но вполне возможно, что Письмо Юлиану действительно относится к периоду правления Юлиана и что мы должны принять за чистую монету содержащиеся в тексте заявления и предположения о том, что это обращение к "королю". Как и в случае с Фемистием, я предлагаю изучить предысторию творчества Юлиана. Кроме того, я несколько подробно рассмотрю напряженные отношения между этими двумя людьми и исследую противоположно положительную оценку Валента Фемистием, чтобы изучить, как он понимал ‘философию’ как способ достижения политической стабильности, подотчетности правительства и личного успеха для себя и тех, кто его поддерживал.
Чтобы представить эти оригинальные документы в контексте, я начинаю книгу с примера более стандартного неоплатонического политического письма в прямой традиции Ямвлиха. Его автор, Сопатр из Апамеи, был сыном любимого ученика Ямвлиха с таким же именем. Сопатр отец был философом и придворным, который примкнул к Лицинию и после его смерти вел опасную жизнь при дворе Константина. Здесь он встретил свою смерть в 330-х годах от рук заговора, в котором, вероятно, сыграла роль религиозная политика. У другого его сына, Гимерия, был сын по имени Ямвлих. Как и его отец, Сопатер Младший демонстрирует знакомое сочетание элитной политической и интеллектуальной активности. Его письмо Гимерию по случаю назначения Гимерия губернатором является прекрасным примером ожиданий и требований его класса. Это также хороший пример неоплатонического политического мышления, которому во многом обязано Письмо Фемистия к Юлиану. Он датируется примерно тем же временем и дает нам полезный взгляд на то, что пытался сделать Фемистий и какие темы он включил или опустил. Я привожу здесь первый перевод на английский.
The Письмо Аристотеля Александру является заключительным предложением в этом томе. Я привожу исправленный арабский текст и первый перевод на английский. Как я уже говорил выше, этот документ не совпадает по времени с письмами Сопатра, Юлиана и Фемистия, и по этой причине я поместил его обсуждение в своем Приложении. Хотя некоторые комментаторы сочли Письмо подлинно аристотелевским, оно, конечно, написано не Аристотелем и, вероятно, должно быть отнесено к высокороссийскому периоду по нескольким причинам. Во-первых, она тесно связана с политикой Аристотеля, которая не нравилась Ямвлиху и мыслителям-неоплатоникам. При этом текст должен располагаться, скажем, перед объявлением 300. Во–вторых, имитируемый исторический фон обсуждения обязанностей царя – завоевание Александром Персии - указывает на эпоху "второй софистики" и повсеместное использование исторических тем в риторике того периода (в широком смысле, первых трех столетий нашей эры). Наконец, идеализированный, "философствующий" Александр из Письма сильно проявляется в Риме, и образ короля, который правит из одного города и устанавливает единый объединяющий закон, снова подходит Риму и, возможно, конкретно Риму Северан и Constitutio Antoniniana. Если все это верно, то Письмо Аристотеля Александру является ценным образцом литературы о правлении эпохи принципата. Темы, которые он включает, и его изложение общих советов в вымышленном прошлом предлагают полезные сравнения для основных текстов, изучаемых здесь. Как единственный другой греческий текст политического совета, переведенный на арабский, он имеет большое отношение к Письму Юлиану с точки зрения передачи греческой мысли на арабский.
Как для Письма Юлиану, так и для Письма Аристотеля Александру я расскажу кое-что об истории их перевода, и особенно о Ps.-Aristotle, потому что мы практически ничего не знаем о его греческом оригинале. К сожалению, я могу сказать лишь очень немногое о вкладе этих работ в арабскую политическую литературу. Фемистий был хорошо известен средневековому исламу благодаря нескольким версиям его пересказов Аристотеля и других философских работ.12 Перевод Письма Джулиану интеллектуалом и придворным с хорошими связями начала десятого века ад-Димашки знаменует собой важное событие в политической мысли, как мы почти сразу видим, включив его современным теоретиком Кудамой ибн Джафаром в его "Книгу правления" (Китаб ас-сияса). Кудама впервые смешал знакомые иранские темы царствования с греческими, чтобы объединить Бога, халифа и человеческое общество. Он также может помочь нам с одним из вероятных источников идей Фемистия. Ибо открытым на его столе рядом с "Фемистием" лежало другое недавно переведенное произведение, "Управление поместьем" неопифагорейского писателя Брайсона. Я предполагаю, что форма и содержание Письма Фемистия – в частности, его вступительная статья "антропология" (часть, цитируемая Немезиусом) и его постоянный интерес к торговле и услугам – показывают, что сам Фемистий использовал Брайсона, произведение, малоизвестное классицистам, вероятно, потому, что оно сохранилось как полный текст только в арабском переводе. Повторное открытие неопифагорейской литературы неоплатониками, скорее всего, вернуло Брайсона в списки чтения и побудило Фемистия применить некоторые из его идей о происхождении сословия и управлении имением к развитию цивилизации, происхождению права и потребности общества в истинном короле, который ‘управлял’.
Структура книги следующая. Часть I состоит из трех глав исследований: Глава 1 рассматривает Письмо Сопатра к Гимерию и использует его для изложения некоторых общих характеристик неоплатонистских политических текстов; Глава 2 посвящена письму Фемистия к Юлиану; в приложении к главе я рассматриваю конкретные детали передачи Письма на арабский язык и доказательства его подлинности со стороны Немезия; В главе 3 я обращаюсь к Письму Юлиана к Фемистий и изучите его содержание и отношения Фемистия с Юлианом и другими императорами. Глава 4 представляет собой краткое заключение, предлагающее дальнейший контекст литературы о царствовании четвертого века и затрагивающее некоторые важные тексты, которые не входят в сферу моих особых интересов (особенно Евсевий, Восхваляющий Константина и Синезий, Обращенный к императору, О царствовании). В Приложении к тому я представляю Письмо Аристотеля Александру и рассматриваю вопросы об его авторстве, дате и содержании. Часть II содержит тексты и переводы.
4 Авзоний, Благодарственная речь императору Грациану за его консульство 15; дата 379 года. О Киропедии, Эвагоре и Агесилаесм. Хегг (2012) 30-66.
5 Филострат, жизнь софистов 489 комментируя Гомера тег стандарт в данном контексте ("Илиада" 2. 196 θυμὸς μέγας δὲ ἐστὶ διοτρεφέων βασιλήων; Эл.г Аристотеля, риторика 1379a5, Stobaeus, Антология 4. 6. 2).
6 Ср. гл. 1, стр.15.
7 Возможно, добавить "О царстве Адриана" Филона Библосского; но, возможно, это было своего рода развлечение.
8 Включая знаменитого Констанция в "Демегории Констанция", которая была передана как часть корпуса.
9 Bouyges (1924).
10 Шахид (1974). Перевод Шахида был сделан на английский, а затем переведен на латынь в соответствии с требованиями серии книг Тойбнера.
11 Глава 2 Приложения для получения подробной информации.
12 См. Дайбер (1999), (2007) С.В.
ЧАСТЬ I
Исследования
ГЛАВА 1
Политическое письмо: Сопатр, Письмо Гимерию
Sopater’s Письмо Сопатера Гимерию - это письмо с политическими советами его брату Гимерию после его назначения губернатором где-то в восточной части империи. Она сохранилась в Антологии Стобея (4. 5. 51-60). Она представляет собой превосходный, но менее известный пример политической литературы, процветавшей в четвертом веке, и предлагает удобное введение в некоторые проблемы, стоявшие перед Фемистием и Юлианом. Его довольно традиционное содержание основано на темах более ранней литературы о правлении, такой как Письмо Аристотеля Александру, но на заднем плане оно прочно укоренилось в интеллектуальной жизни своего времени.
К поздней античности формат писем с советами о наилучшем типе правления давно утвердился по образцу реальных или вымышленных писем Аристотеля, Платона и других. Диапазон работ, из которых автор мог черпать вдохновение, можно увидеть в выдержках (включая письмо Сопатера), которые сохранились в главах 4-8 книги IV Антологии Стобея на темы элит, правителей и королей.1 Stobaeus предлагает не просто удобный выбор. Его выдержки проливают много света на чтение неоплатоников, особенно Ямвлиха, в конце третьего и четвертого веков, поскольку ясно, что их библиотеки (или составленные на их основе антологии) каким-то образом были ему доступны.2 Можно поспорить, что книги, из которых он сделал или перенял подборку, указывают на некоторые основные интеллектуальные чтения того периода. Особым интересом круга Ямвлихана была политическая философия (см., в частности, Исследования О'Мира в Библиографии), и они подошли к этому под особым углом. Как известно, Политика Аристотеля не была частью их учебной программы с точки зрения реальной практики, даже если теоретически ее прочтение было обозначено как пропедевтическое по отношению к изучению политических диалогов Платона (О'Мира 2008: 42-46); и очевидно, что некоторые (например, Фемистий и Юлиан; глава 3; стр. 60–1) изучали по крайней мере часть этого. Но исследования Аристотеля о власти и обществе не представляли общего интереса. Скорее, читатели-неоплатоники хотели получить рекомендации о добродетелях, которые должны были быть воплощены в правителях и распространены на население в целом благодаря заботе правителей, и они хотели знать, как правители могут формировать свои характеры по образу божественного, которому они обязаны своим назначением, и, следовательно, обладать добродетельными качествами, способствующими установлению наилучшего образа жизни для общества в целом. Важны были общие принципы и образы правильного поведения, а не практические детали, и, возможно, политика была просто слишком исторической, аналитической, стилистически невыразительной и чуждой царю-философу-платонику, тогда как никомахова этика, несмотря на ее собственные стилистические недостатки, содержала такое содержание, которое хорошо сочеталось с философскими принципами. Одним из последствий этого было то, что в древности не было никаких комментариев по поводу политики. В результате пренебрежения ни один его текст не был переведен на сирийский или арабский, а анализ царствования в ПисьмеФемистия и Ps.-Аристотель были греческой политической теорией, унаследованной исламом от древних, по крайней мере, с точки зрения подлинных греческих работ.3
Труды пифагорейцев сыграли значительную роль для Ямвлиха и неоплатоников в их интересе к политической теории. В целом это отражает огромное значение Пифагора в римский и позднеримский периоды, когда он был идентифицирован как изобретатель самого термина философия (Диоген Лаэрций, Жизнеописания философов, Пролог 12). Заметный интерес пифагорейцев к математике, их одержимость символизмом, их строгие социальные и диетические нормы и, прежде всего, их чувство принадлежности и тесной общности в сочетании с древностью их основателя придавали им все большее и большее влияние в философии со времен позднего эллинизма и далее. Возникла псевдопифагорейская литература, предназначенная для тех, кто требовал большего от пифагорейской мысли, иногда предлагая предшественников хорошо известных классических произведений, таких как Тимей или Категории,4 иногда предлагая этические советы или специальную теорию, такую как ойкономика, которая касалась поместий, брака и детей. Ямвлих, очевидно, любил произведения, написанные на псевдодорическом греческом, которые нравились многим, но не всем, этим неопифагорейским авторам. В своем обширном Собрании пифагорейских доктрин, из которых сохранились четыре из первоначальных десяти книг, включая вводную О жизни пифагорейцев (Staab 2002), он из кожи вон лезет, чтобы расточать похвалы этому фальшивому античному языку (Pyth. Жизнь 241-3).
Ямвлих - самый цитируемый из всех современных философов в Антологии Стобея, и Стобей унаследовал его вкусы к политическому чтению. Таким образом, псевдодорическую неопифагорейскую литературу о царствовании, распространяющуюся под именами Диотогена, Стенида и Экфанта и носящую в каждом случае название Peri basileias, можно найти в Антологии (Bk IV, гл. 7 ‘Правила царствования’). Вместе с рассуждением о том, что "Цари также должны быть философами" всегда ценимого Мусония Руфа, и выдержками из Киропедии Ксенофонта, Никокла Исократа, Никоклу и Эвагору, эти тексты должны в значительной степени отражать то, что изучали ямвлиханские интеллектуалы в четвертом веке на тему поведения правителей. Если мы рассмотрим связи, которые поддерживали эти интеллектуалы, разумно подумать с точки зрения чтения более широкой образованной элиты.
Точная датировка большинства важных неопифагорейских текстов невозможна, поскольку аргументы должны основываться на содержании и языке. Для многих англоязычных читателей взгляды Теслаффа были доминирующими. Он датировал большую часть этой литературы эллинистическими временами по лингвистическим соображениям, как он их интерпретировал. Его взгляды, которые в свое время были ревизионистскими, широко оспаривались, и я разделяю вердикт Буркерта, Делатта, Сквиллони и ван дер Вардена о том, что большая часть Неопифагорики, включая материалы о царствовании, должна быть датирована ранним римским периодом и, возможно, даже более поздним, чем Септимий Север.5 Когда бы они ни были написаны, совершенно очевидно, что псевдодорическая неопифагорика стала модной благодаря Ямвлиху (O'Meara 1989, esp. Макрис, 2002). Новая популярность этих трудов имеет большое отношение к Письму Фемистия, потому что антропологический вступительный раздел, посвященный устройству человека, определенному Богом, и его потребности в городах, а затем и в законах, данных Богом, по-видимому, в значительной степени обязан одному неопифагорейскому экономическому тексту, который случайно сохранился в довольно полной форме, хотя и в арабском переводе, и это "Управление поместьем" Брайсона.
С точки зрения размышлений о правительстве и сообществе – другими словами, о политике в древнем понимании этого термина – можно предположить, что неопифагорейская политическая и экономическая литература побудила самого Ямвлиха писать о политических отношениях. Его собственные сети контактов, включая отношения с губернаторами, а также связи или карьера его учеников в растущем правительстве Тетрархической империи являются очевидными дополнительными факторами в его внимании к политической мысли на практическом уровне.6 Тот факт, что политика была признана неудовлетворительной, может быть еще одной причиной его решения предложить свой совет. Избранным средством выражения своих идей Ямвлихом было письмо, и те его политические письма, которые сохранил Стобей, адресованы высокопоставленным вельможам, Дисколию (возможно, засвидетельствованному как преторианский префект Востока в период между 317-324 годами), Арете, Агриппе, Македонию и другим, а также таким выдающимся ученикам, как Сопатр.7 Заботой Ямвлиха было определить параметры хорошего правителя на абстрактном уровне. Основной целью этого правителя было обеспечить хорошую жизнь своим подданным, и он должен был достичь этого благодаря личному обладанию ключевыми добродетелями: филантропией (или каким-либо подобным термином), относящимся к проявлению щедрости и справедливости правителя и его желанию приносить пользу управляемым (Письмо Агриппе в Anth. 4. 5. 76, стр. 223 Хенсе; Письмо Дисколию в Anth. 4. 5. 74-75, стр. 222-3 Хенсе), аристотелевская практическая добродетель phronēsis ("благоразумие"), ярко представленная во фрагменте Письма к Асфальтию (Anth. 3. 3. 26, стр. 201-2 Хенсе),8 связь понятий, связанных с воздержанием и умеренностью, которые заключены в термине sōphrosunē (Письмо к Арете), и концепций равенства и справедливости, выраженных через дикаиосуна (Письмо Анатолию), включая убедительное заявление о необходимости верховенства закона (Письмо Агриппе, Anth. 4. 5. 77, стр. 223-4 Hense).9 Он также не игнорировал более откровенно политические термины: распределение почестей (Anth. 4. 5. 62, стр. 219 Хенсе) и старый лозунг, homonoia, "согласие" (Македонию, О Согласии; Anth. 2. 33. 15, стр. 257 Вахсмут), который был бы гораздо менее важен для мира Фемистия и Либания. Требование обладать такими качествами было хорошо понято: каждое из этих писем внушает читателю предположение, что он или она действительно обладают ими и могут и будут применять их на практике. Читатель был охотно вовлечен в общую интуицию того, что правильно, и в принятие как естественного требования о том, что главной целью правления должно быть обеспечение хорошей жизни. Тактика Ямвлиха в продвижении этой цели была традиционной. Можно себе представить, что распространение писем от самого выдающегося философа своего времени было широким; и что, хотя сам акт распространения и переданное послание служили укреплению политической системы, породившей их, в то же время имело место реальное и стоящее поощрение хорошего поведения, которым получатель должен был так гордиться и которое читатели могли быть благодарны автору за пропаганду и поощрение. В этом отношении письма о том, как править, имели много общего с огромным количеством панегирических речей, которые были основаны на тех же идеях, но восхваляли человека за то, что он уже проявил эти качества.10 Публичное письмо было подходящим средством для охвата более широкой аудитории, заинтересованной в укреплении этих фундаментальных ценностей у каждого нового правителя.
The Письмо Сопатера, вероятно, относящееся к 340-м или 350-м годам, прочно вписывается в рамки ямвлихизма и показывает нам тип политического дискурса, возникшего в период, близкий по времени к Письму самого Фемистия.11 Личность автора не может быть установлена с абсолютной уверенностью, но представляется маловероятным, что он был кем-то иным, кроме Сопатра, который был сыном знаменитого Сопатра, ученика Ямвлиха, казненного Константином после, возможно, десятилетия влияния при дворе.12 Согласно Либанию и Юлиану, младший Сопатр был активным философом. Он также принимал активное участие в гражданской жизни Апамеи, где жил, и был мертв к 365 году.13 У Сопатра был брат по имени Гимерий, который умер к 357 году и произвел на свет сына по имени Ямвлих.14 Братья в какой-то степени были родственниками Либания. Существует, однако, небольшая проблема с адресатом письма Сопатера, поскольку в рукописях Стобея это имя фигурирует как ‘Хемериос" или "Хеметериос". Поскольку передаваемый текст Стобея часто некачественен, исправление Гейсфорда к "Гимерию", безусловно, верно.15 Хенсе решил сохранить его.16 Но делать это бессмысленно, и, безусловно, правильно установить связь со старшим Сопатром (и его учителем Ямвлихом) и с Либанием. И можно пойти дальше и предложить, вместе с Вандерсполом и другими, что нашего Сопатра следует отождествлять с автором этого имени, написавшим пролегомены к речам Элиуса Аристида.17
Семейное происхождение Сопатера демонстрирует типичное для высшего класса сочетание интеллектуальных устремлений и политической активности на местном и придворном уровнях. Письмо, отправленное Гимерию при его назначении губернатором, соответствует этой элитарной среде и занимает свое место в современной традиции написания политической философии, к которой также принадлежат Письма Юлиана и Фемистия.18
Первый отрывок Стобея (51) из "Сопатра" начинается в середине обсуждения политика, хорошего государственного деятеля, который посвятил себя достижению калона, что в этой литературе означает обеспечение максимально счастливой жизни для него и его подданных. Среди параллелей Вильгельм указал на "Пролегомены" Аристида (стр. 745 Диндорфа). Автор этих строк делает своих политиков эквивалентом "короля", единственная работа которого - принимать законы.19 Если он тот же, что и наш автор, он явно писал в другом регистре, поскольку Письмо Гимерию явно ставит Гимерия в неидеальную, реальную жизненную ситуацию, и он не несет ответственности за принятие законодательства. Следующий отрывок, возможно, следующий за первым без особых пробелов, рассматривает честь и должную меру в ее достижении, поскольку правитель сохраняет достоинство и уместность своего общественного имиджа (52; стандартная и важная тема, ср. К Никоклу 32, цитируемому ниже, стр.119, и Ямвлиху выше). Гимерий, как и герой классического эссе Плутарха о трудностях сказать "нет" (Peri dusōpias), должен иметь дело с теми, кто выше его, кто претендует на честь, когда отдает приказы. Неприятные инструкции улучшаются "гармоничной дипломатией" (peithoi emmelei), которая подхватывает идею из первого отрывка politikos, настраивающего себя на все (само по себе напоминает мудреца-стоика, ср. стр. 20, и язык настройки, который подчеркивается в неопифагорейских сочинениях о царствовании20), и представляет собой давний призыв на греческом политическом языке (например, Плутарх, Политические наставления 809e о руководстве спорщиками эйс - эммелесу). Совет тонкий и разумный, и Сопатер советует апеллировать к часто подчеркиваемой базовой "позиции" своего правителя (проаэрезис, ср. Политические предписания 798c-799b21).
Следующий фрагмент (53) касается кенодоксии, термина, который стал чрезвычайно популярным в христианском греческом языке.22 Это снова территория Политических предписанийПлутарха с его акцентом на избегании "пустой славы" и заботе скорее о ‘безопасности’ государства (815с). Отрывок 54, по-видимому, следует непосредственно из этого: самоуважение, "престиж" (euprepeia), не избегание "плохой репутации", что отвечает интересам "самой лучшей жизни", истинное "уважение" (therapeia), тема восхваления превосходящих правителей для обеспечения "преимущества" народа (эвелея). Эти темы относятся к старой литературе о противопоставлении лести истинной похвале (например, различные сочинения Плутарха; Дион, Речь о третьем царствовании 12-28). За этим, с перерывом, снова следует основное требование к правителю - иметь добродетельную "позицию" (55). Именно с такой отправной точки он заслуживает власти, поскольку ‘это часть того, чтобы быть а king...to достойным правящих людей’ (Мусоний, "Что короли также должны быть философами", стр. 39 Хенсе). Брат Сопатера будет "достоин", потому что он контролирует "всю систему" (та хола), что в данном контексте, вероятно, сигнализирует о подражании правителя Зевсу как правителю Целого (см. Краткое выражение этого в Dio, Or. 1. 42-45 о Зевсе-царе-правителе / командующем). Правитель Сопатра прежде всего дружелюбен и доброжелателен - тема, подробно рассмотренная в третьей речи Диона о царствовании (где она формирует контраст между царем и тираном) и которая является стандартной, например, у Фемистия. Сопатер возвращается к этому в последнем отрывке (60 праон кай филантропон). В соответствии со своей добродетелью Гимерий приобретет друзей на основе "родства" (ср. Политические предписания 807c philous homoiopatheis). Он должен "выбрать" (proairou) проявить традиционную "заботу" (pronoia) короля (ср. Dio, или. 3. 43 "забота о людях" в правовом режиме – вот что определяет archē), и – снова обратив внимание на свой имидж - останется "спокойным и достойным" перед управляемыми.
Далее (56, 57, 58) идет тема наказаний и предупреждений, опирающихся на знакомые темы управления гневом и недопущения поспешности в наказании или ненужной неумолимости, некоторые из которых удобно возобновлены в книге Мусония ‘Должен ли философ издавать судебный приказ о нанесении телесных повреждений?". Совет Сопатера включает призыв избегать шуток и оскорблений (то есть в виде выговора), как это предусмотрено также Плутархом (Политические наставления 810c–811a), Дионом (Oikonomikos fr. 7, Stobaeus 4. 23. 60, стр. 588 Hense) и многими другими. Язык предостережений и советов игнорировать тривиальные ошибки является частью дискурса об управлении детьми в качестве родителя или пайдагогоса (например, Письмо Аристотеля 3. 2; Политические предписания 818b; Ps.-Плутарх, Обучение мальчиков 13d–e) или рабами (Брайсон, Управление поместьем 64-6523). Совет (57) быть (по словам Святого Павла) "всем для всех людей" основан на самомнении стоиков, что сверхчеловек всегда чувствителен и отзывчив (Сенека, О милосердии 2. 7. 1-5; ср. Письмо Аристотеля 8. 1), но также учитывает традиционное требование к политикосу знать характер своего народа (Политические предписания 799b–c, с обращением аргумента к самопознанию).
‘Желай очистить свою душу ... но подумай о том, что совершать неправильные поступки - врожденное свойство человека’ (59). Здесь больше знакомого стоицизма (Сенека, О милосердии 1. 6. 2-4 ‘peccauimus omnes’), который может быть применен конкретно к воспоминанию о том, что, правя рабами, человек правит представителями человеческой расы (Брайсон 62). Таким образом, в наказании должна быть ‘мера" - распространенная тема в панегирической литературе римского периода. Правитель должен быть "подобающим украшением" (космосом) своей должности. Вильгельм цитирует неоплатониста Евсевия Миндского в "Стобее" 4. 5. 38 о том, как избежать коррупции,24 но Сопатер конкретно имеет в виду справедливость. Без особых пробелов вывод (как он, несомненно, есть) из Письма рекомендует милосердие при рассмотрении (?) уголовных обвинений (60), чему способствует вторая цитата из никомаховой этики (ср. 52) о различном виде правосудия, подходящем для суналлагматы (которая может охватывать коммерческие и некоммерческие сделки, но здесь, как обычно, кажется, указывает на первое). Общим контекстом является желание правителя принести пользу управляемым – см. Классическое утверждение у Диона, или. 1. 23.25 Конкретная тема является общей, например, в Ps.-Элий Аристид Или. 35 Царю 17-19 или у Фемистия, где Констанций и другие императоры стремятся умерить строгость статутного права. "Равноправный подход, который мы называем справедливым", - 26 говорит Сопатер, побуждает нас оказывать подданным "подлинные и искренние услуги (charites)". Он, несомненно, имел в виду громкое одобрение милостей в письме Ямвлиха к Дисколию, где "украшение" charites в культуре благотворительности (euergesia) провозглашается "венцом служения" (Stobaeus 4. 5. 75, стр. 223. 3-5 Hense).
В отрывках из Письма Сопатра, сохраненных Стобеем, отсутствуют многие стандартные темы – например, (конкретные виды) благотворительности, важность красноречия, роль лидера в отстаивании религии.27 Возможно, в случае с Гимерием в них не было необходимости, поскольку наш автор, очевидно, выбрал из корпуса традиционных тем именно те, которые соответствовали поставленной задаче. Поразительно, что здесь ничего нет о законотворчестве. Это также верно в отношении политических предписаний Плутарха: в обоих текстах политикос управляется законами, изданными высшей властью, и управляет ими с помощью них, и поэтому должен выполнять, а не издавать законы.
Итак, что же нужно было сделать "губернатору" Сопатера, чтобы стать хорошим правителем – как настоящему губернатору, которым был его брат, так и любому видному гражданину, который прочитал письмо и захотел получить модель для контроля "городов, домашних хозяйств и частной жизни отдельного человека"?28 Он получает уверенность в том, что будет иметь дело с теми, кто лучше его. Ему даются четкие инструкции (гинью, проайру, булуи так далее), а также сочувствие (‘очевидная неприятность действия…Скала Тантала, нависающая над одним из них"). Ему напоминают о его достоинстве, имидже и ограничениях, а также о его обязанностях как судьи, где у него есть возможность принести особую пользу (charites) благодаря гибкому и соразмерному правосудию. Совет защищает политическую систему, от которой зависят автор и читатель. По форме он следует образцу Ямвлихана, избегающего подробностей в пользу абстрактного руководства. Основа этого подхода восходит к Исократу, чье "К Никоклу" является основополагающим текстом жанра правления. Там кипрскому царю Никоклу говорят, чтобы он не ожидал "ничего нового" или многого такого, чего он не слышал где-либо еще, поскольку Исократ записывает "общепринятые мнения" (та номизомена) и описывает свою роль как "сбор наибольшего количества идей, рассеянных в умах других, и выражение их наилучшим стилем".29 Здесь много общего с гномологической литературой, поскольку для Никокла это едва ли больше, чем последовательность высказываний. В случае с Сопатром и письмами четвертого века нашей эры мы можем предположить, что "общепринятые мнения’ выражают точку зрения их адресатов и их сверстников в рамках системы ценностей, все еще широко приемлемой как для язычников, так и для христиан из-за общей эллинской системы образования и отражающей особые ожидания того времени, такие как действия правителя как доброжелательного судьи. Темы могут быть построены из знакомых элементов, а советы задуманы как неподвластные времени, но выбор должен соответствовать проблемам читателей и тому, что они понимают под политическим дискурсом, чтобы они могли оценить конкретное размещение материала.30 Как мы увидим в следующей главе, в случае с таким неуклюжим читателем, как Джулиан, автору, подобному Фемистию, возможно, придется больше подумать о том, что ему следует включить, чтобы его послание было принято адресатом. Тем не менее основополагающие идеи самоконтроля (подражания космическому порядку) и умеренного обращения с подчиненными и коллегами остаются основой предлагаемых советов.
1 Гл. 4 ‘О могущественном классе в городах’ (стр. 184-97, изд. Хенсе); Гл. 5 "О правлении и о том, каким человеком должен быть правитель" (стр. 198-238); Гл. 6 "Монархия лучше всего" (стр. 239-48); Гл. 7 "Принципы царствования" (стр. 249-95); Гл. 8 "Осуждение тирана" (стр. 296-320).
2 Обратите внимание, например, что два отрывка, следующие за Сопатром, - это Ps.-Archytas (περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης, ср. стр.35 n. 32) и политическое письмо Ямвлиха (Диллон и Поллейхтнер, 2009, № 20).
3 О "нетрадиционности" политики (и возможных отголосках этой работы на арабском языке) см. Brague (1993). У исламских авторов было много другой информации о политическом мышлении греков, о чем знает любой, кто читал что-либо, например, аль-Фараби. Смотрите, например, Walzer (1985) об идеальном государстве Фараба и в целом сборник эссе в Gannagé et. al. (2004), Crone (2004), гл. 14, Gutas (2012) о (Ps.-) Платоне. Никомахова этика была переведена и оказала важное влияние на исламскую этическую теорию (см. Введение Данлопа в Akasoy and Fidora 2005, Ульмана 2011 и 2012 о двойном переводе текста, особенно 123-274 для исправлений к тексту Акасоя).
4 О Тимее Локрском см. Тобин (1985); для Ps.-Archytas, О категориях (περὶ τοῦ καθόλου λόγου), Слез (1972).
5 Для удобного изложения дебатов и датировок см. Giani (1993) 8-18, Macris (2002), раздел I "Досье Псевдопифагорики", Haake (2003) 122 n. 88 резкие замечания в пользу имперской даты.
6 Меня не интересуют ни здесь, ни в дальнейшем вопросы, касающиеся "происхождения" короля-философа-неоплатоника, "привнесшего обожествление в политическую жизнь", которые составляют основное направление фундаментального "Платонополиса" О'Миры.............
7 Об этих адресатах см. Текст 1, с. В. Дисколиус: Р. Гуле (ред.), Словарь старинных философских книг, том 2 (1994) 915. Арета, вероятно, та женщина, которой помог Юлиан, как он сообщает в Письме к Фемистию 259d; ср. Бидез (1919) 39. Письма Ямвлиха теперь переведены Диллоном и Поллейхтнером (2009), которые обоснованно рассуждают о сирийских связях некоторых адресатов.
8 Ср. Менандр Ритор, стр. 90 Рассела–Уилсона.
9 См. стр.38.
10 Подробный обзор позднеантичных императорских панегириков см. в работе Портманна (Portmann, 1988).
11 Существует французский перевод в книге О'Мира и Шампа (2006) и перевод / пересказ, включенный в исследование Вильгельма (1917-18). Обратите также внимание на О'Мира (2005).
12 Пенелла (1990) 49-53.
13 Зик (1906) 279.
14 Не "Швагер’ (Seeck). Ямвлих: ТЕКСТ 1, с.в. Ямвлих 2; он был еще жив в 391 году.
15 Хемериос совсем не распространен и, по-видимому, представляет собой в основном позднехристианскую форму, которая, по-видимому, и является источником путаницы. Хеметериос, похоже, не существует.
16 Cf. Wilhelm (1917–18) 377 ‘Zu der Änderung Ἱμέριον ist kein Grund’.
17 Вандерспол (2011) 192-3; но см. п.19. О Сопатере и Гимерии см. ТЕКСТ 1, с. В. Сопатер 2, Гимерий 3; более подробная информация в Wintjes (2005) 60-1 (но Ямвлих младший не является "сыном младшего Сопатера").
18 В дальнейшем я опираюсь на Вильгельма (1917-18). Как обычно в случае с Вильгельмом, приводится очень много параллелей, но не все из них уместны. Я ссылаюсь на пронумерованные параграфы издания "Стобея" Хенсе, которые сохранены в тексте и переводе в этом томе. Каждое число представляет собой отдельный отрывок, и невозможно сказать, какой материал был опущен между ними, если таковой вообще был.
19 См. O'Мира (2003) 209-11 (сравнивая государственного деятеля Платона и предлагая другого сопатра).
20 Например, Диотоген у Стобея 4. 7. 62, стр. 266. 20 Смысл: συναρμόσασθαι βασιλέα.
21 По Плутарху, политик должен представить προαίρεσιν ... ἄτρεπτον καὶ δυσμετάθετον.
22 Ранее термины разделялись – кене и докса – как в цитируемом здесь отрывке Плутарха, но настоящая популярность этого слова и фразы принадлежит христианским писателям.
23 Я ссылаюсь на Брайсона в издании и переводе Суэйна (2013).
29 Никоклу 40-1. См. Антидозис 68, где он признается, что использование отдельных тем (кефалея) в "Никоклу" "разрушило" его литературную структуру.
30 Как отмечает Юлиан в Ор. 3 "Похвалы Констанцию": см. Эпилог, стр.93.
ГЛАВА 2
Фемистий, Письмо Юлиану
Во второй главе рассматривается Письмо Фемистия Юлиану. В приложении к этой главе я поместил обсуждение истории передачи Письма Фемистия с его греческого оригинала на арабский, в котором оно сохранилось, включая подробности важных свидетельств Немезия о его составлении в четвертом веке и о достоверности арабского перевода, а также подробности свидетельств, представленных арабской традицией в пользу Юлиана как адресата. В конце главы 3, после изучения Письма Юлиана к Фемистию, я вернусь к "Фемистию" и предложу несколько неизбежно умозрительных мыслей о его связи с Письмом Юлиана и об относительной датировке их обоих. В этой главе я сосредоточусь на отборе материала Фемистием и его подходе к вопросу об отношениях правителя с законом.
Введение
Любой, кто взглянет на Письмо Фемистия, сразу заметит, что его стиль отличается от стиля речей Фемистия. Это, несомненно, было основным фактором в нескольких сомнениях, которые были высказаны по поводу его подлинности, от судебного отказа Бидеза1 до понятных комментариев Эррингтона о невозможности принять Письмо за перевод речи Фемистия о четвертом консульстве Юлиана.2 Как заметил Эррингтон, нам нужно подходить к Письму как к работе иного рода и, возможно, рассматривать ее как вытекающую из образовательного контекста: "Мы могли бы даже тогда придерживаться приписывания Фемистию"; но, добавил он, "однако предпочтительнее, возможно, предположение, что более поздний теоретик с небольшими способностями и небольшим практическим опытом использовал драматическую ситуацию восшествия на престол Юлиана ... чтобы творчески реконструировать, например, "потерянный Протрептик" Фемистия ... и имел бесчувственность предположить, что воспитатель императорской семьи". принц вполне мог бы использовать такие банальные идеи". Эти последние комментарии разумны в том смысле, что предписания во второй части нашего текста являются базовыми по своему характеру; но можно предположить, что они ошибочны, если мы подумаем о цели и происхождении таких предписаний и примем во внимание тот факт, что фемистианское авторство не может быть подвергнуто серьезным сомнениям, если знать о прочтении Немезием Письма в конце четвертого века.3
В аргументации подлинности Письма в этом исследовании я не хочу заходить так далеко, как в недавнем подробном изложении Амато и Рамелли в их статье 2006 года, где Письмо рассматривается как разновидность царской литературы высокого уровня, адресованной престарелым фемистием императору Феодосию. Дело не в этом. Задача состоит в том, чтобы найти подходящий литературный и интеллектуальный контекст и, учитывая различные стили и уровни литературы о правлении, не требовать от нее большего, чем нам нужно, а принять ее на ее собственных условиях как (по крайней мере) вклад в политический дискурс четвертого века. Немезий делает авторство фемистиана настолько уверенным, насколько это вообще возможно, и его цитаты из вступительного антропологического раздела4 ясно показывают, что то, что мы имеем в нашем арабском тексте этого раздела, практически совпадает с тем, что было у него до него и, следовательно, с тем, что написал Фемистий. Нет никаких доказательств того, что второй раздел "наставлений" и связанные с ним материалы, начиная с § 25, соответствуют тому, как их составил Фемистий, и здесь мы должны исходить из вероятностей.
Эррингтон и другие отметили, что Письмо не содержит ни намеков, ни отголосков классической литературы и истории, которые являются основой образованного письма на греческом языке. 5 Если мы сравним, например, единственный другой подлинно греческий политический трактат, переведенный на арабский, Письмо Аристотеля Александру, мы обнаружим ряд подобных намеков. Поскольку элита Аббасидов любила демонстрировать знание древних и, вероятно, сохранила бы анекдоты, исторические фрагменты и литературные цитаты, может быть разумно утверждать, что из Письма Фемистия исчезли все эти ссылки, которые были в ходе его передачи до того, как был сделан перевод. Безусловно, разумно предположить, что оригинал, по крайней мере, содержал некоторые элементы греческой литературы о правлении. Но нет необходимости предполагать, не имея доказательств, что многое было утеряно. В письме Сопатра, близком по дате к Письму Фемистия, в отрывках, сохраненных Стобеем, нет упоминаний такого рода. То же самое относится и к письмам Ямвлиха. Строки предписаний (хупотекай) не обязательно нуждаются в литературном оформлении, чтобы быть эффективными. Более согласованные теоретические взгляды, как мы видим, например, в неопифагорейских произведениях о царствовании или в анонимном послании к царю, приписываемом Элию Аристиду, также могут не иметь особой необходимости приводить уроки из истории, мифов или литературы. Письмо Аристотеля Александру, с другой стороны, повсюду поддерживает историческую иллюзию и содержит несколько ссылок и цитат даже в параэнетических разделах (например 7. 2, 8. 7, 15. 4-7). В "Послании Синезия императору о царствовании" есть раздел, посвященный "предыдущим царям’ (16-17). Из Письма Юлиана к Фемистию мы знаем, что Фемистий предлагал ему мифологические сравнения в переписке, на которую Юлиан отвечает, – хотя ничто не заставляет нас думать, что это было обширно, и нет никаких признаков исторических анекдотов. Если мы возьмем литературу о правлении самого сложного рода – "Речи о правлении" Дио, – то обнаружим различные подходы. Раздел ‘характер и склонности Доброго короля’ в Or. 1. 11-48 представляет собой чистый парагенезис без украшений. Вторая речь (например) - это разговор между Филиппом и Александром, действие которого происходит после битвы при Херонее, когда Александр размышляет о поэзии, царствовании и своем ‘образовании у Аристотеля’. Но ничего не сделано из исторического окружения. Мы также должны учитывать пожелания и потребности адресата, если таковой имелся, при установлении уровня оформления: "Менемах" Плутарха хотел "обильных примеров" (Политических предписаний 798c) и получил их.
При таком разнообразии некоторые тексты можно было бы оставить в значительной степени или вовсе без отделки. То, что мы имеем в Письме Фемистия, представляет собой документ с интересным и необычным философским вступительным разделом, на который, весьма вероятно, повлиял неопифагорейский трактат, известный в интеллектуальных кругах того времени, к которому был добавлен материал, знакомый по последнему списку текстов о правлении. Многочисленные ссылки на литературу или миф не требовались, поскольку контекст и содержание Письма прочно и очевидно привязывают его к эллинской культуре, которая является его основой. Его основной цели укрепления монархического режима прекрасно служило собрание "банальных идей" или (выражаясь более позитивно) "общепринятых мнений".
В подтверждение этого можно привести замечания Ростовцева о Ps.-Aristotle Oikonomika II. Эта работа, датируемая примерно 300 г. до н.э., состоит из серии наставлений по экономической организации, за которыми следует салмагунди из исторического анекдота в совершенно отдельной второй части работы. Мозес Финли резко осудил раздел предписаний в "Древней экономике" за то, что он назвал его "сокрушительной банальностью". Он был прав, но для Ростовцева текст функционировал как ‘своего рода руководство для тех, кто сталкивался с проблемами экономического и финансового характера’. Его автор ‘имел в виду не только прошлое, структуру персидского царства и империи Александра, но и настоящее, экономическую и финансовую организацию, которую он сам наблюдал в мире, в котором он жил’ (Ростовцев 1941: 441). Если взглянуть на содержание первого раздела, это утверждение может показаться удивительным. Но Ростовцев утверждал, что в нем предлагались советы для администрации монархии Селевкидов. И чтобы подкрепить свой аргумент, он провел сравнение с царской литературой, процветавшей во времена эллинизма. Эта литература была столь же непрактична, но служила цели установления ограничений для монархов и подданных, которые монархи могли согласиться соблюдать и за которые их прославляли. То есть, "Ойкономика II" и тексты о царствовании были сопоставимы в том смысле, что они излагали законные структуры для организации экономической или королевской власти, полностью избегая при этом какого-либо более глубокого анализа. Что касается материалов о правлении, читатели, воспитанные на Послании Исократа Никоклу, ожидали бы именно такого подхода.
The Письмо Джулиану: темы и содержание
На основании арабской традиции мы можем быть уверены, что Письмо Фемистия Юлиану было адресовано Юлиану. Этот особый читатель, несомненно, является причиной того подхода, который использует Фемистий. Ибо первая треть трактата предлагает нам подробный отчет о работе человеческого тела и управляющей силе разума, о телесных потребностях человечества и потребностях в ремеслах, торговле и общественной жизни, а также о Божьем обеспечении ‘правил и таинств’ для прекращения коммерческих споров и о Его даровании разума, позволяющего человеку контролировать себя (1-24). Только после этого Фемистий переходит к царствованию, характеру и качествам короля, а также к состоянию королевства под его властью. Почему такое начало?
Со времен эллинизма философы классифицировали три "практические науки": этику (управление собой), экономику (управление людьми и благами в своей ойкии, "доме" или "поместье") и политику (управление согражданами).6 Литература о правлении объединяла этику и политику, поскольку отношения между правителем и народом и его осуществление власти над ними были тесно связаны с его способностью управлять собой и руководить государством благодаря его моральному совершенству. Но также можно было бы выявить связи между местными проблемами экономики и сословий и делом управления народами, городами и королевствами. В самой политике Аристотеля есть что сказать о домашних хозяйствах и управлении домашним хозяйством (имуществом). Как Фемистий говорит об этом императору Валенту в Or. 8: "Ты управлял своим поместьем (ойкией) до того, как управлял королевством, и ты перенес свой опыт с меньшего предприятия на большее’. Император способен "планировать будущее столь великой империи (archē) так, как если бы для отдельного сословия определялся уровень его годового дохода, его расходы, дефицит, профицит, где условия легкие, а где жесткие’ (113d–114b). Экономическая литература охватывала самые разные темы: от экономики в современном смысле этого слова (например, первая часть вышеупомянутого Ps.-Аристотелевская Ойкономика II) до управления поместьем с акцентом на ведение сельского хозяйства и женитьбу (знаменитый литературный Экономикус Ксенофонта) до жен и детей (например, Ps.-Аристотель, Ойкономика III). Известно, что только один текст охватывал весь спектр социальных и экономических вопросов, а именно управление Брайсоном Поместьем, которое, вероятно, датируется первым веком нашей эры. Имя и титул подтверждены двумя выдержками в Stobaeus, но есть более или менее полная арабская версия (Swain 2013).7 Книга Брайсона состоит из четырех частей и предлагает советы по приобретению и расходованию богатства, покупке рабов и управлению ими, выбору жены и ее участию в управлении поместьем, а также воспитанию мальчика, который считается наследником поместья. Связь этой работы с Письмом Фемистия заключается во введении Брайсона к первому разделу о деньгах и богатстве, который я называю "коммерческой антропологией", поскольку между ним и антропологией, с которой начинается Письмо к Джулиану, есть наводящие на размышления точки соприкосновения. Похоже, что Фемистий нашел в этом тексте способ обратиться к Юлиану с темой правления там, где более традиционный подход потерпел неудачу.
Антропологии описывают происхождение человечества и развитие цивилизации и, естественно, демонстрируют множество вариаций формы и содержания. Брайсон, по-видимому, единственный автор, использующий этот поджанр для объяснения происхождения коммерции и общинной жизни, которые являются ключевыми темами его раздела о приобретении богатства и управлении им. Общее представление в антропологии сводится к тому, что люди собираются вместе в городах по причинам общительности или защиты. По Брайсону – и Фемистию – именно торговля и ремесла ведут к гражданской жизни. Брайсон начинает свою версию с описания классической медицинской схемы "способностей" или "сил" (dunameis, арабский куван), которые управляют основными функциями организма, в том виде, в каком мы находим ее изложенной позже у Галена.8 Бог, по его словам, "наделил человека способностями", но также сделал его нуждающимся и изменчивым (2). Описав роль способностей в поддержании тела и обеспечении благополучия (3-4), Брайсон отмечает постоянную дезинтеграцию, присущую телесной системе, которая вызвана борьбой между "качествами" (poiotētes, kayfiyyāt) тепла и влаги. Тело не может оставаться стабильным, но склонно к ‘непрерывному и необратимому разложению ... из-за движения’ и, следовательно, нуждается в правильном виде пищи для замены того, что постоянно расходуется из него впустую (6). Ему нужны разнообразные продукты, потому что он состоит из разнородных компонентов. Потребность в животноводстве и растениеводстве приводит к развитию ремесел (technai, ṣināʿāt, 7-9). ‘В человеке заложена способность открывать каждое ремесло и обучаться ему. Но из-за краткости его жизни одному человеку невозможно открыть и выучить’ все. Тем не менее, ‘для управления своей жизнью человеку нужны все’ (11). В этот момент Брайсон набрасывает идею некоторой оригинальности в развитии экономической мысли: все технологии связаны друг с другом подобно звеньям цепи, и если убрать одно звено, вся экономическая система рухнет (12-13). Затем он переходит к изобретению городов:
(14) Поскольку каждому человеку для управления делами (своей жизни) требовалось множество вещей, чтобы прокормить себя и прикрыться, и для этой цели он нуждался во всех ремеслах; и (поскольку) одному человеку было невозможно быть экспертом во всех из них, все люди нуждались друг в друге для управления своей жизнью, и по этой причине люди образовали города и жили в них вместе, чтобы помогать друг другу в ремеслах.
Наконец, коммерческая антропология переходит к темам обмена и изобретения монет, которые необходимы, чтобы "сделать жизнь хорошей" (15-22).
Коммерческая антропология Брайсона рассматривает торговлю и обмен как фундаментальные элементы человеческого сообщества, которые отражают процессы роста и распада в организме индивида. Он возвращается к этой мысли несколько раз. Так, например, цикл коммерции в самом первом разделе подобен циклу приема внутрь и выведения из организма. Он проводит аналогии между человеком, который увеличивает свой капитал, и телом, которое растет и развивается, в отличие от человека, который тратит больше, чем зарабатывает, и дряхлого тела, которое потребляет меньше пищи, чем выводится из него (34-35), и между человеком, который инвестирует в собственность, которой не может управлять, и поэтому теряет не только прибыль, но и капитал, и жадным человеком, который слишком много ест, но получает мало пищи и выбрасывает большую часть пищи вместе с веществом, "которое причиняет ему вред, когда оно выбрасывается" (36-37).
Themistius’ Letter начинается с аналогичного утверждения о том, что Бог ‘наделил (человека) тремя способностями’ (1). Далее детали различаются, поскольку, в то время как Брайсон описывает способности к питанию и росту, переходя к взаимоантагонистическим качествам и непрерывному распаду тела, Фемистий концентрируется на общих способностях, или способностях, к питанию, жизни и рассуждению, а также на необходимости того, чтобы более благородная сторона человека контролировала низменную сторону (1-5). Терминология и содержание обоих авторов могут быть сопоставлены у авторов-медиков и философов. Далее, Фемистий, как и Брайсон, обрисовывает в общих чертах проблему изменений, возникающих из-за "качеств’. Тело ‘находится в постоянном разложении из-за движения, естественного тепла и воздуха. Вот почему необходимо заменить то, что в нем растворено’. Ср. Брайсон 6: ‘Для него невозможно оставаться в одном состоянии. Скорее, он подвергается непрерывному и необратимому распаду. Из-за этого ему нужно заменить то, что растворяется в нем при движении, и заменой является пища, которая его питает’.
Пока что существует похожий образ мышления. В этом нет ничего необычного, но поразительно обнаружить его в двух антропологиях, составляющих введение к работам об обществе и человеческом правительстве. В Письме 8-12 сходство становится более конкретным. В письме 8 Фемистий комментирует отсутствие у человека естественной защиты из-за чувствительности его кожи. Людям не хватает меха, чешуи и так далее, следовательно, им нужны одежда и дома. Они развивали ремесла (11) и ‘таким образом они образовали города’ (12). Отрывок о мехе и чешуе отсутствует у Брайсона, поскольку он есть у нашего единственного главного свидетеля, но весьма вероятно, что он был в оригинальном арабском переводе и что после середины XI века он был утерян из коммерческой антропологии. Доказательства этого исходят от двух авторов, которые используют эту часть Брайсона, один из которых копирует его более или менее дословно и включает отрывок из меха и чешуи между двумя абзацами, которые являются непрерывными в Управлении поместьем, как это передано (14, 15). Этими текстами являются знаменитое Письмоs Братьев Чистоты9 и руководство по торговле, написанное неким Димашки (который отличается от переводчика Фемистия) под названием Книга советов о преимуществах торговли. Именно Димашки очень внимательно следит за Брайсоном и представляет здесь ключевые доказательства.10
Отрывок о мехе и чешуе встречается в такой форме (человеку не хватает, животным - нет, человеку нужны ремесла и он строит города) в дошедшей до нас греко-римской литературе только у Немезия, хотя Ориген против Цельса 4. 76 достаточно близок и, возможно, усилил то, что Немезий нашел у Фемистия.11 Более ранние поколения хотели, чтобы отрывок из Немезия восходил к Посидонию (Jaeger 1914: 126-7), возможно, через Галена (Skard 1937; стр. 48), и, следовательно, он был включен в издание фрагментов Посидония Тейлера (как fr. 309a). Немезий, конечно, на самом деле черпал материал у Фемистия. Материал из меха и чешуи развивает хорошо известную тему о том, что природа обеспечивает животным естественную защиту, как мы ясно видим это в начале книги 7 "Естественной истории" Плиния или в "Природе богов" Цицерона 2. 121. В конечном счете, это основывается на таких текстах, как Протагор 321a–c и Аристотель, О душе 421a20–26.12 Невозможно установить, уточнил ли это каким-либо образом Посидоний. Но мы можем сказать, что, по-видимому, Брайсон адаптировал это к программе менеджеров, касающейся развития ремесел.13 И именно этого мнения придерживается и Фемистий: человеку не хватало меха и чешуи, следовательно, ему нужны были одежда и дома, следовательно, ремесла и, следовательно, города. Фемистий 8-9, 11-12 близко напоминают мысль Брайсона и, действительно, язык (по крайней мере, в арабских переводах) – ср. Брайсон 14, цитированный выше.
Литературный критик и государственный служащий начала десятого века Кудама ибн Джафар, современник Димашки, который был переводчиком Фемистия и первым известным читателем Письма Юлиану на арабском языке, объединил Брайсона и Письмо in his own account of the origin of man’s desire to cooperate and trade.В14 Для него эти две работы дополняли друг друга. Но что насчет Фемистия? Учитывая, что Брайсон писал в псевдодорическом стиле неопифагорейцев и что его цитирует Стобей, весьма вероятно, что именно Ямвлих и его последователи вернули его в моду. Это имя действительно фигурирует как ученик Пифагора в длинном списке пифагорейцев в конце книги Ямвлиха "О жизни Пифагора", и, вероятно, Ямвлих предположил, что он был древним автором. Записано, что Фемистий отверг подлинность одного неопифагорейского текста – Пс. -Категории Архита.15 Но у него нет особых причин подозревать Брайсона. Хорошо известно, что Фемистий интересуется экономическими вопросами в некоторых своих речах, особенно в важной статье. 8 (см. Ниже) и панегирическом отрывке из статьи. 16 в поддержку расселения Феодосием германских племен в пределах империи (211a–212b). Позже в Письме Джулиану он сосредоточен на ремеслах (32-33, 43-46), подчеркивая, как и Брайсон, достоинство труда, мотив прибыли, стоящий за занятием бизнесом, и центральную роль ремесел (по сути = рабочих мест) в успехе имперского общества, а также отмечая экономические вопросы в целом, включая власть денег и необходимость для государства высвобождать находящиеся в частном владении золото и серебро (34). Детали и сам ход мыслей заметно отличаются от всего, что есть у Брайсона, но в них есть скрытое сочувствие к работе и подчеркивание ее важности. Это позволяет с уверенностью утверждать, что когда Фемистий писал в Письме 11, что города были созданы для та суналлагматы (если процитировать греческий термин, использованный у Немезия), он имел в виду торговлю и коммерческое предпринимательство, а не более общую "совместную деятельность".16
Общий ход мысли в §§ 11-12, причины развития торговли, взаимодействие физиологических / психологических и социальных процессов, ведущих к гражданской жизни, делают использование Фемистием Брайсона достаточно определенным. С письмами 13-14 мы обращаемся к закону и оставляем Брайсона, ремесла и свидетельства Немезия, но не коммерцию или миф. Закон, дополненный судьями, дан Богом, потому что у людей начинают формироваться разные представления о справедливом или нечестном поведении, когда они торгуют. Греческий здесь, по-видимому, снова содержал sunallagmata (вел сим.), как в Письме 11. Арабский переводчик, безусловно, воспринял это в коммерческом смысле (taāāmalū, ‘заключенный бизнес’). Фемистий, вероятно, ссылается на никомахову этику 1103b14, где Аристотель говорит, что люди становятся дикими или адиками в результате суналлагматы. Позже Аристотель определяет sunallagmata как желательные (то есть коммерческие) отношения или нежелательные отношения (такие как воровство, супружеская измена, жестокое обращение). Обычное значение этого слова - коммерческое, и оно подходит здесь, особенно с учетом предыдущих параграфов. Цель Бога - не допустить разрушения народного ‘союза’. Установив закон божественным действием, несомненно, вспомнив о Кроносе Платона (Законы 713c–714a; см. Далее стр. 37), Фемистий снова переходит к более философскому подходу: три части души (15-17), называемые здесь "способностями", под руководством "способности различения" (аль-кувва аль-мумаййиза). Как я отмечаю в Приложении (стр. 51-2), идея "дискриминации" заимствована из Корана. Оно может использоваться в литературе по переводу как способ передачи logos или logismos (ср. Ульман 2006 с.В.) или таких слов, как diakrinein, dianoeisthai, diairein (Лайонс 1973 с.В.), и это, очевидно, так и здесь. Помимо контроля над пороками и отличия людей от животных (15, 19; для этого языка ср., например, Or. 34. 217), эта способность придает душе качество "открытия ремесел’ (20, ср. Брайсон 10 ‘способность открывать каждое ремесло’). Идея повелевать и запрещать (21) также является коранической и демонстрирует естественную заботу о том, чтобы быть идиоматичной в арабском языке, где она распространена (ср. Кук 2000), а также при переводе с греческого.18 Разобравшись с проблемами, возникающими из-за человеческих аппетитов, Фемистий, наконец (23-24), обращается к злу, причиняемому другими. Теперь снова нужны законы или военная защита. На этом заканчивается первая часть Письма. "Превосходство королей, - отмечает он в начале второй части, - теперь очевидно" (25).19
Как Фемистий приходит к такому выводу? В его сознании засело платоновское уравнение трехчастной души, которой будет править разум, с трехчастным государством, которым будет править философ-хранитель (Республика 435, 580), схему, которую он в хрестоматийной манере излагает императору Констанцию в Or. 2, 35a–d. В Письме задача антрополога состоит в том, чтобы установить эту схему, столь знакомую и приемлемую для его читателей, о мире, где правит самый добродетельный человек, человек, который может справиться со своими собственными проблемами (15-22) и проблемами, вызванными другими (23-24). Как антропологический раздел, вводный раздел по сути своей посвящен более широкому человеческому сообществу и его прогрессу в направлении экономического и гражданского сотрудничества. Ключевой галенийский термин "согласованность" (аль-иттишаль = сунечейя20) в Письме к Юлиану 10 подчеркивает цель единства, которую организму всегда угрожает потеря, точно так же, как человеческому сообществу всегда угрожает потеря своего социального единства (Письмо 13-14). Вот как антропология служит цели сделать монархию необходимым условием для управления обществом точно так же, как логическая (различающая) способность правит в душе (17). Взаимосвязь между человеческим телом и человеческим сообществом делает очевидной высшую ценность царствования, потому что "люди нуждаются в управлении". Им ‘нужен единый лидер, какой мы имеем в тебе, о благословеннейший царь!’ (26). В соответствии со стандартным мотивом, этот правитель управлял своим собственным домом и самим собой, прежде чем управлять государством (здесь моральный, а не экономический аспект; ср., например, Плутарх, О гневе фр. 148, Исократ, Никокл 41, 1 Тимофею 3: 5). Таким образом, король изображается как "сочувствующий родитель", заботящийся об интересах народа. Вполне возможно, что в арабском здесь – shafīq – скрывается греческое philanthrōpos, которого в тексте нет;21 Я вернусь к этому позже. Успех короля обусловлен его естественной восприимчивостью к добродетели (28-29). В результате этого королевства подчиняются ему, и повсюду царят мир и процветание. Он тщательно наблюдает за своими подданными и "таким образом сам поступает справедливо по отношению к ним и просит их поступать справедливо друг по отношению к другу" (30-31).22
После вступительной части второго раздела, посвященной качествам его адресата, в оставшейся части "беседы"23 Фемистий переходит к выполнению "приказа царя", перечисляя "качества, необходимые царю, чтобы оправдать свое положение царя" (32), другими словами, к старой теме ценности правителя (axia). Предпосылкой является необходимость наличия лидера, управляющего и короля. Сразу же мы возвращаемся к экономической теме: главная цель короля - дать людям возможность иметь процветающие средства к существованию. Стремление к экономической безопасности имеет "следствие’: король должен быть свободен от скупости, надлежащим образом собирать и расходовать доходы и обеспечивать поставки ‘веществ, которые используются для придания ценности вещам’ (золота и серебра), чтобы они не использовались в целях роскоши (то, что историки экономики называют "тезауризацией’), но были доступны ‘для ведения бизнеса" и "функционировали для тех, у кого они есть в качестве замены всего, что им нужно’ (34). Язык напоминает рассказ Брайсона об изобретении и назначении монет: ‘(15) всякий раз, когда человеку требовалось что-то для продажи или использования, он мог оплатить стоимость этого предмета этим веществом, которое устанавливало цену на вещи ... (22) Тот, кто владеет этими веществами, которые мы назвали, становится, так сказать, тем, кто владеет всеми продуктами, в которых он нуждается’. Но обратите внимание, что это сильное утверждение об использовании денег касается золота, серебра и бронзы, тогда как для Фемистия в центре внимания не менее сильного утверждения находится биметаллизм, что отражает тот факт, что только золотая и серебряная монета поддерживала стабильные стандарты в его время.
Фемистий, или. 8 к Валенту, содержит отрывок, который стоит сравнить здесь, о финансовой осмотрительности Валента, справедливых тратах и ‘превосходном отношении к деньгам’ (112a–116c). Я расскажу подробнее в главе 3 (стр. 78-80) о важности этой речи, произнесенной в разгар упорной войны Валента с готами в его штаб-квартире к югу от Дуная. Поводом была пятая годовщина правления, и Фемистий должен был выступать перед самыми важными военными и гражданскими чинами из окружения императора. Таким образом, его сосредоточенность на домашнем хозяйстве Валенса и контроле за расходами и поведением военных, должно быть, была одобрена. Он начинает рассматриваемый отрывок с того, что Эррингтон называет ‘многословным трюизмом, гласящим, что император не может тратить больше, чем получает, и утверждением, что лучшим подарком для своих подданных является снижение налогов’ (Эррингтон 2000: 884) – другими словами, именно такого рода неспецифические советы правителям давались в литературе о царствовании. Но, как отмечает Эррингтон, в контексте войны и в военном штабе презентация примечательна: атака на чрезмерные пожертвования, прекращение ежегодного увеличения налогов, сокращение расходов на солдат, личный опыт Валента как бережливого владельца поместья (ср. Выше, стр. 26), призыв к гражданским лицам извлекать выгоду из военных достижений, слава доброго (христа) императора, который сдерживает поборы налоговиков и требует военной дисциплины. Исследование Ноэля Ленски о Валенте 2002 года включает подробное обсуждение реальных экономических мер, предпринятых Валентом и Валентинианом, включая их реформу системы сбора дани и денежных налогов, а также выпуска монет (286-307). К сожалению, очищение чеканки привело к сокращению доходов империи. Таким образом, "микроэкономическая смекалка Валенса, хотя и помогла налогоплательщикам, поставила его империю на грань макроэкономического краха".
Совет, содержащийся в Письме к Юлиану, нелегко отнести к какому-либо конкретному правлению: Or. 8 показывает, что при подходящем случае Фемистий мог изложить соответствующий "трюизм’ в наиболее подходящем стиле, как выразился Исократ. На самом деле экономические прописные истины, содержащиеся в Письме, полностью подходят для его читателей. Более того, они представляют интерес для историков: рекомендации против тезауризации драгоценных металлов, по-видимому, указывают на существование дебатов между государством и отдельными лицами по поводу поставок золота и серебра с четкими инструкциями позволить государству взять контроль в свои руки. Это далеко от обычного мягкого морализаторства о необходимости обуздания роскоши.
Теперь Фемистий советует королю познакомиться со всеми (35; старая тема, ср., например, Or. 15, 196b и выше, стр. 20), а отсюда переходит к выбору личных слуг (36), включая выбор "камергера" (37), серии скучных предписаний об обращении с солдатами и дисциплине (38-40, ср. 31), а также о необходимости военной разведки24 и агрессивной защите границ (41-42, ср. 24). Во всяком случае, в данном случае Фемистий очень ясно говорит о необходимости изгнать врага, если он вторгся в чью-либо страну. Гномологический характер этого Письма, начиная с § 32, означает, что мы не можем исключить возможность наслоений и изменений в любой момент в ходе его передачи в рамках греческой традиции, и трудно понять, насколько можно полагаться на высказанные здесь взгляды. Необходимость правителя возглавлять армию была, по крайней мере, стандартной темой (Диотоген, стр. 71. 23 Теслеф); но акцент в Письме Юлиану может отражать обстоятельства четвертого века.25 После военных вопросов следует еще один важный отрывок о "ремеслах", относящийся здесь не к художественной и культурной жизни, как это понял Круассан на основе резюме Буйжа (Croissant 1930: 17), а касающийся ряда видов деятельности, которые классифицируются как "теоретические" (включая единственное использование слова "философия"26), "практические" или "комплексные" (43-45).27 Король должен развивать профессиональные стандарты ремесел, потому что они "делают королевство процветающим", и он прямо говорит о практической работе (46-47). Потенциально это опять же очень интересно для историков экономики, и в литературе о правлении нет ничего подобного.28. Выражение заботы о мире труда и попытка добиться прогресса в ремеслах посредством управления лучшими мастерами и их покровительства должны быть восприняты вместе с призывом управлять поставками слитков в интересах общества.
The Письмо заканчивается (49) тем, что может быть дополнением или специально разработано для новой аудитории: ‘качествами царского визиря", который должен обладать теми же способностями и характером, что и сам царь. Как бы то ни было, этот абзац предназначен для средневековых читателей, которым, естественно, понадобилась бы информация о самом высокопоставленном чиновнике в государстве после халифа. Стандартные работы великого юриста одиннадцатого века аль-Маварди о функциях вазира в точности подчеркивают сходство квалификаций и полномочий визиря и халифа, точно так же, как это подтверждается в Письме. Мог ли, тем не менее, визирь быть намеком на возможную префектуру, которую Фемистий занимал при Юлиане, как того хотели некоторые, и, таким образом, свидетельствовать о датировке Письма времен правления Юлиана в качестве императора (короля и визиря)? Ответ "да", поскольку, хотя в греко-римской древности не было должности, соответствующей визирю, арабский wazīr может переводиться как huparchos в смысле ‘заместитель’ (ср. Cooper 2011: 326, 380 луны по отношению к солнцу). Однако почему-то связь кажется маловероятной, и это небольшой отрывок, на котором можно многое построить. Не исключено, что, если отрывок был на греческом, в нем обсуждались отношения императора со своим кесарем.29
Письмо Джулиану: проблемы и вопросы
В своих сохранившихся речах Констанцию, Валенту и Феодосию Фемистий представляет довольно последовательную теократическую модель императора как правителя, санкционированного Богом, который воплощает ключевые добродетели личной морали и долга по отношению к своим подданным. Или. 1 О Филантропии Констанцию, вероятно, произнесенная во второй половине 350 года (и, следовательно, самая ранняя из императорских речей), является одним из самых ясных заявлений фемистианской концепции короля как заботливого монарха, любящего человечество. Именно благодаря добродетели филантропии он связан с Богом, потому что его любовь к своим подданным показывает, что он подобен Богу. Важным аспектом филантропии короля в этой речи и в других, и действительно фундаментальным элементом имперской риторики (ср. Выше о Сопатере; Перно 1993: 170-71), является решимость доброго короля смягчить чрезмерную суровость негибкого статутного права с его фиксированными наказаниями и неспособностью учитывать обстоятельства.30 В 14b–16b суверен демонстрирует, что "он сам является Законом и выше законов".31 Эта идея имела большое значение для Фемистия. Это уходит корнями в концепцию царя как "одушевленного закона" (nomos empsuchos), которая возникла во времена эллинизма и впервые определенно засвидетельствована в Жизни Моисея Филона (1. 162, 2. 4). 32 Здесь царь является одновременно номосом эмпучосом и номосом логикосом "в силу Божьего провидения", которое по своему невежеству назначило его законодателем (номофетом) для мужчин.33 Идея "одушевленного закона" демонстрирует различные нюансы в отдельных текстах, но, по сути, в литературе о правлении сохраняется общее мнение о том, что (как выразился Дион, Or. 3. 10, 39) царь "выше законов" из-за его близость к Богу (что является фундаментальной причиной его превосходства), и что он также должен быть "законным" (номимос) в смысле как того, что он назначен Богом, так и того, что он остается (по словам Ps.-Archytas) "очень близким к закону"34 абсолютно и приводит свои взгляды в соответствие с ним (Дион 3. 43, Ксенофонт, Киропедия 1. 3. 18, Синезий, Императору, О царствовании 6. 5). При дворе Фемистий в основном отдавал предпочтение первой идее.35 Это счастливо вписалось в имперскую традицию императора как "обладающего полной властью над самим собой и над законами".36 Император Феодосий - это "одухотворенный закон, стоящий выше писаных законов" (Or. 16, 212d), а в Or. 19 (О благотворительности императора Феодосия) царь, описанный похожим языком, провозглашается "убежищем" для человечества, созданным Богом ‘от незыблемого закона до живого и дышащего’ (227c–228a, ср. Or. 34. 10). Григорий Назианзинский, имеющий хорошие связи, но пишущий на небольшом расстоянии от двора, формулирует это по-другому, говоря, что ‘воля короля’ - это ‘неписаный закон, подкрепленный силой, гораздо более сильный, чем писаные законы, которым не хватает поддержки авторитета’. Желание Юлиана преследовать христиан, таким образом, избавляло от необходимости каких-либо юридически закрепленных преследований (Or. 4. 93). Доктрина императора как "одушевленного закона", как говорит Фемистий Иовиану, является "вкладом философии" (Or. 5, 64b).37, тесно связанная с обладанием царем высшей добродетелью, мудростью, 38 и ученостью, является его характеристикой как философа в образе подлинного платоновского правителя, подражающего Богу (см. особенно Orr. 2, 3, 11).
Двумя из наиболее широко отмечаемых проблем в интерпретации Письма Юлиану являются отсутствие в нем ключевых фемистианских идей о короле как живом законе и (почти наверняка39) короле как воплощении его любимого королевского качества, филантропии. В первом и все еще важном исследовании Письма Жанна Круассан (1930) предположила, что причина этих отлучек заключается в том, что Юлиан ясно заявил Констанцию, что король подчиняется законам, и что он отверг теократическое представление о монархии, и что Фемистий, будучи чувствительным к своим симпатиям, также не упомянул о филантропии, потому что это качество было слишком тесно связано с представлением о короле, санкционированном богом, которое Юлиан отвергал. Возможно, в этом что-то есть. Но есть много "если" и "но". Начнем с того, что в Письме очень мало места посвящено достоинствам короля, если не считать некоторых общих замечаний в пунктах 28 (восприимчивость) и 29 (демонстрация). Учитывая это, мы в любом случае не могли ожидать многого от филантропии. Тем не менее, верно, что общие замечания о добродетелях, подобных им, уходят корнями в земной мир и что нет никаких комментариев о назначении царей Богом и, более того, никаких упоминаний божественного начала во всем разделе о царе (за исключением § 48). Так что Круассан был прав. Филантропия очень распространена в греческом языке всех периодов и была особенно любима христианскими греческими авторами.40 Акцент Фемистия на филантропии императоров в его императорских речах, безусловно, имеет христианский оттенок и был тесно связан с Констанцием.41 Таким образом, он, возможно, хотел избежать этого, когда писал Джулиану, хотя трудно представить, что Джулиан мог быть этим оскорблен. Юлиан достаточно счастлив, чтобы использовать этот термин, хотя и скупо, в отношении Констанция и Евсевии в своих панегириках им, а позже, в 362-363 годах, он подчеркивает его в разговоре с первосвященником Феодором (Epp. 89a–89b42) как на оперативном уровне, так и как качество, общее у людей с божественным,43 хотя он не так привязан к этой концепции, как Фемистий в некоторых своих публичных выступлениях. Мы, конечно, должны помнить, что сам Фемистий не был рабом этого дискурса и, без сомнения, мог отказаться от него, если бы почувствовал, что это не соответствует его непосредственной цели или не устраивает его адресата в любое время.44
А как же закон? Роль королей в Письме эквивалентна роли логической части души, которая обладает той же силой контроля, что и они (21 и 25, 26, 29, 31, 32). Логическая часть души - это то, что позволяет человеку стать божественным и идти путем Бога (5). Эта часть души вложена в человека Богом (1). Таким образом, подразумевается, что Бог таким же образом разместил королей на земле.45 Если в этом рассказе есть отсылка к "Кроносу" Платона из книги 4 "Законы", то смысл заключается в том, что когда-то закон был божественным, но теперь это то, чему мы, люди, подчиняемся благодаря маленькой искре божественного разума, оставшейся в нас. Отрывок из "Крона" действительно является тем, который Юлиан представляет Фемистию с этим сообщением в своем собственном Письме Фемистию (5). На самом деле в Письме монарха Фемистия нет ничего теократического, и это опять же хорошо соответствует взглядам Юлиана. В своей второй речи во славу Констанция, которую школьная традиция назвала ‘О царствовании’, Юлиан называет своего двоюродного брата ‘хорошим блюстителем законов’ (88d–89b; глава 3, стр. 60-1). Сделать короля блюстителем законов - значит сделать политический выбор и, возможно, рискованный, если император будет думать, что его власть ограничена. Но при правильном изложении это могло легко угодить автократу, который считал себя номимосом,46 и нет никаких оснований думать, что Юлиан стремился сделать что-то иное, кроме восхваления Констанция (или, скорее, в этой речи идеального короля), поскольку он допускает, что при необходимости тот может быть еще ‘лучшим составителем законов’. Как говорится в Предложениях Павла, ‘столь великому величеству подобает сохранять законы, от которых он, по-видимому, освобожден’ (5. 12. 9a изд. Baviera).
В Письме Ямвлиха Агриппе, который, очевидно, был высокопоставленным чиновником, вероятно, начала четвертого века, содержится очень сильное утверждение о превосходстве закона:
Говорят, что закон - ‘царь всего". Похоже, это тот же закон, который повелевает добром и запрещает противоположное. Из какого же рода совершенства, тогда, мы предполагаем, что система, основанная на законности (евномия) и приравненная к закону, черпает свое превосходство, и каким величием, как мы предполагаем, она превосходит все сущее? Постановления законов исходят из того же количества и типов совершенства, что и категории и виды добродетели. Их польза распространяется на все администрации городов и средства к существованию людей. Итак, закон - это общее благо, и без него не могло бы существовать ничего хорошего. Правитель, который является поборником законов, должен быть абсолютно безупречен в отношении строгой правоты закона. Он не должен быть одурачен мошенничеством и уловками из-за невежества. Он не должен уступать людям, которые оказывают на него давление. И он не должен попадаться в ловушку несправедливых оправданий. Ибо хранитель и страж законов должен быть настолько неподкупен, насколько это возможно для человека (Стобей 4. 5. 77, стр. 223-4).47
Однако Агриппа не был императором, и утверждение Ямвлиха было явно безопасным в том смысле, что его применение к царю не было неизбежным или даже не предполагалось читателями. Характеристика императора Фемистием в нескольких императорских речах как ‘одушевленного законом’, несомненно, была более разумным выбором. Естественно, мы не имеем представления о его личном взгляде на отношения между монархом и законом; мы можем только отслеживать его реакцию на покровителей или аудиторию. Мифическое происхождение законов в букве 13 - это ответ Бога на различные взгляды на добро и зло, которые появились, "когда люди объединились в городах и вели дела друг с другом’. Контекст коммерческий, что неудивительно, если мы допустим брайсоновское влияние. Бог дает не только законы48, но и судей для их исполнения. О короле ничего нет до 25 года, когда его роль, после упоминания о "дисциплине и наказании" в соответствии с законом в 23 году, сводится к роли ‘человека, который запрещает и приказывает’. Король из Письма Юлиану не издает законов, поскольку они ‘были установлены для народа’. Он не может изменить законы: ‘дисциплина и наказание’ - это то, что они "предусматривают", и никаких двусмысленностей не предусмотрено. Это устраивает Юлиана как подчиненного Констанция: если император стоит выше закона, то Юлиан был послушен его живому воплощению. Естественно, ничто из этого не делается очевидным в Письме; и, конечно, это не обязательно правильная интерпретация. Дело в том, что непреднамеренное оскорбление любого читателя может быть предотвращено определенной неопределенностью в отношении отношений.
Монархия как институт оправдывается в Письме в общих чертах гомеровским страхом перед полукоиранией (Илиада 2. 204), банальной цитатой из этой литературы,49 и, в частности, потребностью людей в ‘управлении, правительствах, приказах и запретах’ (25-26). Что это за "управление’, которое выделено по всему тексту (21, 25, 26, 28, 29, 31, 32, 40, 42)? Правитель такого типа выглядит совсем не так, как сочувствующий родитель 27 лет. Арабское - tadbīr, отглагольное существительное со значением рассмотрения, планирования и, следовательно, упорядочивания, регулирования (и, следовательно, "режима" в медицине) и т.д. Таким образом, трактат Брайсона - это "тадбир аль-манзил", " управление имуществом", обычный перевод "икономии", для которого можно использовать только "тадбир" (Ульман 2006, с. В.). В Письме Джулиану "менеджмент" ассоциируется с "правительством", siyāsa, отглагольное существительное, несущее смысл управления, управляемости, господствующей и так далее (25, 26, 27, 28, 29, 31, 33). Оба слова вынесены в заголовок Письма, которое, возможно, является не более чем абстракцией от содержания, но может быть оригинальным. Греческим, лежащим в основе сиясы, вероятно, был архей; для тадбира вполне могло быть oikonomia, а не другой вероятный кандидат, диойкесис.50 Геродиан предлагает некоторую параллель сочетанию греческих терминов в своем описании империи в начале правления Александра Севера: "внешний вид и титул царя были переданы ему, но управление делами (диойкесис) и управление (oikonomia) империи (archē) осуществлялись женщинами" (6. 1. 1). Это чувство ойкономии становится очень распространенным в позднегреческом языке.51 Царь Письма временами оказывается не столько благодетельным и заботливым монархом, сколько опытным менеджером, который является частью системы, а не просто наблюдает за ней.52 Это может объяснить, почему ему не приписывают никакого личного интереса к философии, что является заметным отклонением от представления Фемистия в его публичных выступлениях перед императорами и в утраченном письме, на которое Юлиан ответил в своем Письме Фемистию. В Письме Юлиану Фемистий представил монарха другого типа, апеллируя не к теоретику философии (‘философия’, как мы видели, упоминается всего один раз), а к человеку, осуществляющему ответственность правителя. Этот монарх - не король, который является ‘одухотворенным законом’, а "законный’ король Дио, который действует в соответствии с законом. Если в других текстах о правлении исследуются параллели между человеческой душой, ее управлением и правлением государствами, то в Письме это идет дальше и ставит перед королем задачу повелевать и запрещать психологическую основу в работе души и тела. Потребности тела лежат в основе создания человеческого общества и его взаимодействий, которые затем нуждаются в Божьих законах. Взаимодействие души и тела требует лидера, роль которого отражена в обществе. Параллель служит для того, чтобы укоренить короля в человеческой сфере, но оставляет дверь открытой для божественного творца, создавшего человечество. Это миф, который подходил адресату, придававшему столь большое значение интерпретации этого способа философского и религиозного дискурса.53
В целом, в этом Письме много интересного. Фемистий написал нечто отличное от того, что он обычно подавал публично своим императорам. Это может быть объяснено факторами, связанными с адресатом, но также и более широкой аудиторией, которую необходимо было предусмотреть и которая оценила бы своеобразие трактата, признавая его основополагающую философскую направленность в рамках традиции написания советов по политическому поведению. Акцент на транзакциях и услугах (ремеслах), как в антропологии, так и во всем остальном, чрезвычайно интересен. Даже если гномологический материал во второй половине, возможно, несколько пострадал или было произведено некоторое сокращение (но это всего лишь предположения), вердикт Эррингтона о ‘банальных идеях" (и не более того) выглядит неправильным. Адресат и аудитория Фемистия не должны были обнаружить в тексте ничего незнакомого. Весь смысл письма правителю (и читателям, которые понимали речь) состоял в том, чтобы изложить "общепринятые мнения" (Никоклу 41). Искусство писателя заключалось в подборе материала для конкретного случая, и здесь Фемистий был на высоте.
* * *
Остается обсудить дату Письма и его связь с Письмом Юлиана к Фемистию. Чтобы сделать это, мы должны сначала обратиться к посланию Юлиана и рассмотреть в более общих чертах отношения между этими двумя людьми. В конце следующей главы я предположу, и со всей должной осторожностью, что Письмо Фемистия Юлиану не было ответом как таковым на Письмо Фемистию, но, возможно, может рассматриваться как ответ на содержащиеся в нем язвительные упреки, которые требовали ответа.
1 (Bidez 1929) 147 ‘Le philosophe de Constantinople aurait-il réellement composé, à la demande de Julien, un traité de ce genre? Il est permis d’en douter’.
2 (Эррингтон 2000) 898 "едва скоординированная цепочка в основном банальных или тривиальных советов ... не может быть подлинной речью, произносимой перед живым правящим императором".
3 Обратите внимание, что нет подтвержденной работы с названием Protrepticus. Путаница, по-видимому, исходит от таких ученых, как Вандерспол (и, в конечном счете, Зик), которые назвали письмо, на которое Джулиан отвечал, "протрептиком’. Приложение 3 Вандерспола (1995), касающееся арабского перевода этого "протрептика", в значительной степени является фантазией.
4 В частности, § § 3-12; поскольку материал в 1-2 и 13-24 тесно связан с § § 3-12, мы, безусловно, можем предположить, что все, что предшествует § 25, является подлинным фемистиусом.
5 Ср. и противопоставьте логотипу базиликос в соответствии с рекомендациями Менандра Ритора, стр. 78, 84 Рассела–Уилсона (1981): "могут быть добавлены примеры из истории", "примеры римских царей или полководцев или самых известных греков".
6 Ср. Письмо Ямвлиха К Асфальтию, процитированное выше, стр. 21.
7 Есть очень буквальный перевод у Плеснера (1928) и хороший современный итальянский у Зонты (1995). Далее я цитирую свой собственный английский текст.
8 То, что он пишет за век до Галена (он используется активно Musonius, который был мертв по объявлению 100) крайне интересные для истории медицинской мысли и указывает на происхождение галеновые формы схемы в Lost эллинистического материала.
9 Письмо 8, стр. 216 §2, Каирское издание, изд. Зирикли: человек ‘был создан с нежной кожей и т.д.", и Необходимость породила ремесла, которые взаимосвязаны. О братьях см. де Каллатаи (2006).
10 стр. 21 изд. аль-Шурбаджи ‘волосы, или шерсть, или мех, или перья, или чешуя, или ракушки", ср. Фемистиус ’волосы, шерсть, перья, мех, чешуя или раковины’. Смотрите п. с 51 по § 14 моего перевода Брайсона в "Суэйне" (2013). О Димашки и его руководстве см. Cahen (1962).
11 О прочтении Оригена Немезиусом см. Шарплз и ван дер Эйк (2008) 6 и указатель s.v. Не исключено, что Ориген черпал вдохновение у Брайсона, которого, вероятно, использовал Климент (Педагогус) и, следовательно, вполне возможно, был ему известен: см. Суэйн (2013) 123.
12 См. Комментарий А. С. Пиза к "Цицерону", том II (1958), стр. 855. Комментарий Фемистия к Аристотелю (стр. 68 изд. Хайнце) не добавляет ничего интересного.
13 Об "управлении" у Брайсона и Фемистиуса см. Ниже, стр. 39.
14 Подробнее см. в Приложении к этой главе.
15 Боэций, В Кат. Арист. 162A изд. Migne (PL, vol. 64) ‘он не был согласен с [Ямвлихом] и не допустил, чтобы это был Архит пифагорейец из Тарента ... но какой-то странствующий Архит, который использовал древнее имя, чтобы придать авторитет совершенно новой работе’. Для Ps.-Archytas, περὶ τοῦ καθόλου λόγου, см. Выше, стр. 14, п. 4.
16 См. Ниже и примечание к переводу §11.
17 Man as a ζῷον … θεογενές or a θηρίον … δυσμαχώτερον.
18 Ср. προστάττειν/ἀπαγορεύειν в Письме к Агриппе, цитируемом ниже, стр. 38.
19 "Превосходство": арабский fad. l, предполагающий греческое слово типа ὑπεροχή.
21 Большинство переводов греческих терминов в philo- представляют собой кальки с эквивалентом "увлекающийся"; но филантропия может быть переведена через ḥunān, ‘sympathy’, which overlaps in its semantic range with shafīq Возможно, у πατὴρ φιλάνθρωπος было слишком христианское отношение к этому, но ср. Pollux, Onomasticon 1. 40 βασιλέα δὲ ἐπαινῶν λέγε πατήρ, ἤπιος, πρᾷος, ἥμερος, προνοητικός, ἐπιεικής, φιλάνθρωπος, κτλ.
22 Примеры процветания в §30 см. Менандр Ритор 92-93 Рассел–Уилсон (1981), Фемистий, Ор. 16, 212a.
23 Арабское qawl, слово, которое хорошо сочетается с греческими логотипами, и, подобно логотипам, не обязательно должно обозначать произносимую "речь" (ср. Bouyges 1924: 17).
24 Ср. Менандр Ритор, стр. 86-87 Рассел–Уилсон (1981): "благодаря своей мудрости ты обнаружил их ловушки и засады, но они ничего не понимали из того, что ты делал".
25 Синезий, императору, О царствовании 13. 1 подчеркивает необходимость инспекции войск как части тесного взаимодействия царя со своими войсками, 24 о регулировании поведения войск; ср. Эпилог, стр. 104-5. В общих чертах см. Malosse (2003) 56-58 о Либании или. 59.
26 Для обозначения которого арабский язык позаимствовал греческое слово.
27 Я не вижу причин, по которым греческое слово не могло быть τέχναι, как предполагает Шахид (1974) 115 н. э.: желательно, чтобы осенний глагол содержал большую сентенцию.
28 Ср., возможно, Дион или. 3. 124-27.
29 В этом случае "король" и "визирь" были бы типами, а не имели конкретной ссылки.
30 Так мецената к августу на Кассий 52. 34. 7: если правитель является бескомпромиссной, никто не избежит наказания, но ἂν τὸ δἀνθρωπίνως τῷ ἐπιεικὲς νενομισμένῳ παραμιγνύῃ, он изменится мужчин.
31 καὶ αὐτὸς νόμος ὤν καὶ ὑπεράνω τῶν νόμων.
32 Ps.-Архит, περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης глава 1 (Стобей 4. 1. 135, стр. 82 Хенсе) имеет аналогичную фразеологию. Этот текст мог быть позднеэллинистическим и, следовательно, более ранним, чем Филон, или из ранней римской империи; нет оснований считать его подлинным Архитом, как, например, делает Шульте (2001: 138) в своем обсуждении аналогичных фраз в трактате Диотогена о царствовании (о датировке которого см. стр. 15). Обо всем понятии "одушевленного закона", его корнях и родственниках см. Алдерс (1969), Хунгер (1964), 117-22, дополненные Рамелли (2006) полной библиографией и конкретным исследованием Фемистия (но остерегайтесь предположения, что византийский фрагментпери басилея является фемистийским и действительно представил Письмо Юлиану: см. стр. 88).
33 О функции Моисея в христианском панегирике, включая "Жизнь Константина" Евсевия, ср. Рапп (1998).
35 Но Or. 13 для Грациана означает, что Грациан подчиняется закону (и подразумевает, что Валент поступает аналогично), возможно, в соответствии с чувствами римского сената.
36 Cassius Dio 53. 28. 2 αὐτοκράτωρ καὶ ἑαυτοῦ καὶ τῶν νόμων, cf. 53. 17–18 (the emperors) λέλυνται γὰρ δὴ τῶν νόμων, ὡς αὐτὰ τὰ Λατῖνα ῥήματα λέγει, i.e. princeps legibus solutus est.
37 Это вряд ли встречается у христианских авторов, потому что это было "zu sehr als heidnisch empfunden" (Алдерс 1969: 329; ср. Филд 1998: 217 со ссылкой на Исидора Пелузийского, стр. 78. 976).
38 Ср. Синезий, К императору, О царствовании 7.5.
39 См. выше, п. 21.
40 Ср., например, Дауни (1955), Хунгер (1964) 143-53. Согласно TLG, корень встречается у Иоанна Златоуста более 3000 раз.
41 Фемистий Ор. 1; ср. Григорий Назианзийский, Ор. 4. 34-42 (мини-панегирик Констанцию) о неуместной благотворительности Констанция в деле сохранения Юлиана.
42 Я следую примеру Бидеза и большинства ученых, рассматривающих их как одну букву. О Джулиане и филантропии см. Кабирша (1960).
43 См., в частности, 289a и далее. "прежде всего ты должен практиковать филантропию".
44 Таким образом, нет причин радоваться филантропии в "Фемистии", как это делает Роберто (1997). Этот термин является частью политического языка, и в гораздо меньшей степени морального или личного.
45 Ср. выше об уравнении души и состояния Платона, стр. 31.
46 Bk 5 из Юстиниановского диалога по политической науке (Bell 2009) является хорошим примером этого.
48 В переводе у меня есть "правила и предписания", переводящие арабский сунан (13, 23), который относится к некоторой нормативной практике, учреждению или статуту – и может переводить греческий номой (например, Бистерфельдт 1973 s.v.), и фарадид. (13), который для мусульманина имеет сильный религиозный оттенок и, особенно, в применении к закону о наследовании. Я сохраняю перевод "законы" для шариата (23). Здесь, в § 13, роль судей означает, что мы имеем дело с чем-то, подлежащим исполнению, а не с более общими обычаями (греческий ethē, ethismoi, почти наверняка ʿādāt
50 К сожалению, разделы, заимствованные Немезиусом, не содержат ни слова.
51 Ср. Натали (1995) о развитии слова в эпоху эллинизма.
52 Ср. Либаний Or. 13. 36 о Юлиане как о τεχνίτης τοῦ βασιλεύειν, "специалисте", ср. Or. 12. 20 о "науке быть королем", Or. 18. 21; Синезий, императору, О царствовании 13. 7 король как "техник ведения войны"; Фемистий Or. 8 114b (Валент и сложная техника постановления).
53 См. Джулиан, гл. 5 К Матери Богов, 7 К Кинику Ираклию; Elm (2012) 106-36. Ниже, гл. 3, стр. 58-9.
Приложение: Письмо Юлиану с греческого на арабский
Две версии Письма
The Письмо Фемистия дошло до нас в двух рукописях, одна из которых находится в Стамбуле (Библиотека Сулеймании, MS Köprülü 1608, фос. 139b–145b = K), относящаяся к одиннадцатому веку, другая - в Каире (Дар аль-кутуб аль-мишрия, Таймур-паша ахлак 290, стр. 97-111 = T), относящаяся к четырнадцатому / пятнадцатому веку.1 Перевод приписывается в конце первого Абудутману ад-Димашки, известному врачу, философу, переводчику и придворному конца IX-начала X века, который очень хорошо знал греческий.2 Начало каирской копии сообщает нам, что "Ибн Зурда перевел это с сирийского", имея в виду христианского философа-аристотелианина и переводчика Хису ибн Зурду (943-1008), который был выдающимся учеником знаменитого философа Яхьи ибн Ади. Ибн Зурда, очевидно, не знал греческого языка или почти не знал его.3 Эти две версии Письма к Джулиану очень, очень похожи. Если Ибн Зурда действительно обращался к сирийской версии (что вполне вероятно, поскольку сопоставление с сирийскими переводами для улучшения арабских является известной практикой), все, что он мог сделать, это изменить некоторые фразеологии в переводе, уже выполненном Димашки. Его мотивы неизвестны, но стоит упомянуть, что составитель великой парижской рукописи Аристотеля в арабском переводе (Париж, BNF 2346) Ибн Сувар, который также был учеником Яхьи ибн Ади, включил критику версии Димашки "Исагогии" Порфирия, сделанную Яхьей, который неблагоприятно сравнил ее со "старосирийскими версиями".4 Другие современники, однако, высоко оценивали способности Димашки.5
Нет причин сомневаться в том, что эти ученые отредактировали Письмо. Учитывая, что Димашки работал с греческого, я предпочел основывать издание и перевод в этом томе на стамбульской версии, приписываемой ему, которая также является старейшим свидетельством. Средневековые переписчики довольно часто вносят изменения в лексику и стиль, и нет никакой гарантии, что Димашки написал именно то, что мы имеем в рукописи Кепрюлю (и действительно, в ней есть несколько ошибок и коротких пропусков, которые необходимо исправить). Более того, при нынешнем состоянии работы над греко-арабским переводом редко бывает возможно авторитетно прокомментировать переводы как произведения отдельных авторов и их особый стиль письма. По этой причине показания из каирской версии использовались везде, где они явно верны. 6 Мы должны быть уверены в одном очень важном утверждении стамбульского текста: посвящении "королю юлиану’. Свидетельства Фихриста Ибн аль-Надима и Бархебреуса (см. Ниже) подтверждают это, и нет веских оснований сомневаться в том, что Димашки нашел это в своем греческом источнике. Также нет веских причин быть обязанным посвящению с точки зрения греческой традиции: его можно было бы добавить в какой-то момент. Этот вопрос исчерпывается вопросом о том, когда было написано письмо, и я вернусь к нему в конце главы 3.
Буква в арабской традиции
The Письмо впервые приписывается Фемистию в Фихристе или "Каталоге" багдадского книготорговца и библиографа Ибн аль-Надима (умер около 995 г.; издание Таджаддуд 1971 г., английский перевод Доджа 1970 г.). Но его первое известное использование встречается более чем на полвека раньше в работе крупного интеллектуала начала десятого века Кудамы ибн Джафара (ум. в 930-х или 940-х годах). Кудама взял два недавно переведенных текста, Письмо Фемистия иУправление поместьем Брайсона, и молча включил ключевые идеи из обоих в свою собственную "Книгу правления", которая составляет восьмой и заключительный "этап" его длинного трактата о правительстве под названием "Книга налогообложения"(Китаб аль-Харадж").... Я кратко вернусь к этому ниже.
Как уже упоминалось, Политика Аристотеля не была доступна мусульманским читателям, потому что (похоже) она не была регулярной частью чтения в позднеантичных греческих школах, и в этой ситуации Письмо Фемистия на арабском языке представляло собой яркий пример греческой политической теории для средневекового ислама и заняло свое место рядом с различными влиятельными политическими трактатами Аристотеля, такими как "Письмо об общей политике" или знаменитая Тайна тайн.7 По этой причине он использовался довольно широко, и сноски к арабскому изданию каирского греко-арабиста Салима Салима содержат ряд полезных ссылок. Одним из потребителей этого текста был Ибн Абу ль-Рабих в его книге "Зеркало принцев", "Поведение правителя в управлении королевствами", которая была написана в середине тринадцатого века. Фемистий используется более или менее дословно и без упоминания потребностей человека и, в частности, потребностей королей на протяжении полутора страниц увлекательной четвертой главы, посвященной правительству, динамике правления короля и его министрам, а также "условиям", которые структурируют гражданскую жизнь. У Ибн Абу ль-Рабиха также был Брайсон для третьей книги своего "Зеркала", но, в отличие от Кудамы, он не использовал этих взаимодополняющих греческих авторов, которым суждено было быть утерянными на греческом языке, вместе. Текст Ибн Абу ль-Раби‘ (изд. Takrītī) явно не улучшает чтение двух наших рукописей, но служит демонстрацией стабильности передачи Письма. 8
К сожалению, нет подробного исследования истории восприятия Письма в арабской литературе, и, к сожалению, в настоящем томе нет места для его проведения, за исключением нескольких замечаний о Кудаме, приведенных ниже. Перед этим я хочу рассмотреть заголовок и адресата Письма Ибн аль-Надима и Бархебреуса.
Что говорит фихрист?
Фемистий. Он был секретарем Юлиана, отступника (аль-муртадда) от христианства к секте философов. Позже Галена. Мы уже приводили его комментарии к трудам Аристотеля в соответствующем месте. Среди его сочинений: (Книга) Джулиану (китаб: ила Лиюлиянус), Об управлении (тадбир);9 (Книга) Душа, два тома; (Письмо) Джулиану (рисала: ила Лиюлиян) королю
(стр. 314 Таджаддуд; стр. 610-11 Додж). 10
Это замечание было рассмотрено в хорошо известной биобиблиографической работе "История мудрецов" аль-Кифти (ум. в 1248 г.), но без какой-либо новой информации и без названия "Душа".11 Иное уведомление приводится в "Сокращенной истории династий" патриарха и эрудита Бархебрея (ум. в 1286 г.). В этом переработанном арабском изложении своей великой сирийской хроники, которая была снабжена дополнительной информацией о литературной и интеллектуальной жизни в соответствии с ожиданиями мусульманской читательской аудитории, Бархебреус пишет:
У этого Юлиана (Юлиануса12) был секретарь по имени Фемистий, философ, известный в свое время … Он написал книгу К Хулиану "Об управлении королевствами" (ли-Юлианус фи ль-тадбир ва-сиясат аль-мамалик), а также письмо (рисала) к нему, в котором содержалась просьба воздержаться от преследования христиан. В этом он напомнил ему, что Бог – Он Всемогущ и Славен! – желает, чтобы ему поклонялись различными способами, и что философия тоже разделена на триста сект. И его слова убедили его в этом вопросе и заставили перестать причинять им вред. Поэтому он воздержался. (изд. Салхани, Бейрутское издание, 1958, стр. 82.)
Бархебреус - не самый надежный из репортеров. То, что он говорит здесь о письме к Юлиану, является явной путаницей в изложении Сократа (4. 32. 2-4) о речи Фемистия к Валенту с просьбой прекратить преследование никейских христиан (отрывок цитируется ниже, глава 3, стр. 77-8). Невозможно определить, возникла ли путаница в сознании Бархебреуса или более раннего сирийского автора.13
Бархебреус знал об одном трактате о политике. Что насчет фихриста? Ибн ан-Надим перечисляет очень большое количество книг в своем знаменитом каталоге, и в нем есть дубликаты и альтернативные названия различных экземпляров, которые попали в поле его зрения. Это, очевидно, то, с чем мы здесь имеем дело. Итак, ‘(Книга) Джулиану (иле Лиюлияну), По вопросам управления’и ‘(Письмо) К Джулиану (ила Лиюлиян) королю’ будет относиться к тому же произведению. В рукописи 1934 года (см. № 10) названия перечислены в строке под заголовками ‘Книга" или "Письмо". Термины китаб и рисала различаются по значению. Последнее обычно означает "трактат" или "трактат", а также "письмо’. Поэтому тот факт, что в фихристе указаны китаб и рисала, не должен нас беспокоить или использоваться для спекуляций. В наших рукописях Письма оно упоминается как рисала. В стамбульской копии заголовок звучит так: "Письмо философа Фемистия к королю аль-Лабану о правительстве и управлении Королевством", в каирской - "Письмо Фемистия, визиря аль-Яна (то есть короля Юлияну), О правительстве".14 По этой причине на протяжении всего этого исследования я называл текст письмом.15
Немезий и подлинность Письма
Как я обсуждал выше (стр. 26-30), вступительный раздел "Антропологии" Фемистия, по-видимому, во многом обязан вступительному разделу книги Брайсона "Управление поместьем". Его прочтение Брайсона показывает, что основополагающий ход мысли в его антропологии имеет происхождение, которое усиливает ее согласованность, а это, в свою очередь, имеет отношение к тесной и важной взаимосвязи между Письмом Фемистия и Немезиусом о природе человека.................
"О природе человека" была написана ее несколько туманным автором, епископом Эмесы, в конце четвертого века. Это ясно из его конкретных ссылок на христианских писателей и богословские дебаты (Телфер, 1955; Шарплс и ван дер Эйк, 2008, PLRE 1, стр. 622, Немезий, 2). Эту работу часто называют первой христианской антропологией. Это всеобъемлющее описание "природы’ человека и его положения во вселенной, взаимосвязи тела и души, чувств и эмоций, а также "способностей" или "сил’ тела и души, которые позволяют им питаться, дышать и порождать жизнь. Она дает ответы на важные вопросы о свободе воли, провидении и судьбе. При создании своей книги Немезиус опирался на свои знания ведущих философских и медицинских авторов языческой древности – Платона, Аристотеля, Галена, Порфирия - и использовал их, тщательно цитируя наряду с Библией, чтобы представить древнюю науку в новых, христианских рамках. Задача интеграции была выполнена на удивление хорошо. Таким образом, Немезиус предложил нечто оригинальное своим читателям, которые, без сомнения, были как язычниками, так и христианами в изменчивом религиозном контексте своего времени. Его подборка лучших греческих размышлений о теле и душе сделала книгу чрезвычайно популярной. Он широко использовался крупными византийскими авторами, и отдельная версия глав 2–3 о душе была распространена на раннем этапе под именем его знаменитого современника Григория Нисского,16 обстоятельство, которое, вероятно, привело к тому, что во многих традициях вся работа приписывается Григорию. Неудивительно, что сохранилось большое количество рукописей на греческом языке. Что особенно интересно, так это многочисленные переводы произведения на армянский (ранний), грузинский (поздний), сирийский (седьмой или восьмой век), арабский (три раза) и латинский (целых 5 раз).17 Основной сохранившийся арабский перевод, который нас сейчас интересует, вероятно, был выполнен не кем иным, как Хунайном ибн Исхаком (808-873), хотя его сын Исхак (ум.910/911), сам известный переводчик, на самом деле мог быть ответственным (Самир 1986; Ульман 2007: 16). Этот Nemesius Arabus является очень хорошим переводом и предлагает близкую передачу Nemesius Graecus. Самир Халил Самир отметил, что есть несколько дополнений – например, ссылки на библейские отрывки, которые цитирует Немезий. Но, по сути, в арабском мы находим то же, что и в нашем греческом тексте.
Отношения Немезия с Фемистием остались незамеченными. Причина этого в том, что Письмо написано по-арабски, и нужно прочитать Немезия в его арабской версии, чтобы оценить тесноту связи, поскольку там, где они пересекаются, два текста демонстрируют почти идентичную фразеологию. Немезий включил значительную часть буквы 3-12 в свою важную вступительную главу, особенно стр. 7-9 в греческом издании Морани. Подробности приведены под моим текстом и переводом Письма. В качестве перевода я привел английский "Немезиус" Шарплза и ван дер Эйка (2008) вместе с моим английским переводом соответствующих частей "Немезиуса Арабуса" на основе текста неопубликованной парижской диссертации Хаджи-Атанасиу (1985).18 Там, где тексты Nemesius Arabus и Themistius совпадают на арабском языке, я попытался использовать одно и то же слово или фразу в моих английских версиях the Themistius и the Nemesius, с намерением показать читателям степень сходства между ними.
Первый вывод, который можно сделать из этого сходства, заключается в том, что сам Димашки, очевидно, наблюдал перекрывающиеся отрывки. Он, несомненно, был так же способен, как и мы, определить, какой из двух текстов имел приоритет (см. Ниже). Когда он переводил Письмо, он позаботился о том, чтобы опираться на формулировку, использованную Хунайном / Исхаком на арабском языке в "О природе человека". В конце концов, Димашки хорошо знал бы этого Немезия как большую и тонкую антологию греческих знаний, которую он так страстно стремился донести до сведения своих собратьев-мусульман. Приятно предположить, что он также сравнивал своего греческого Фемистия с греческим Немезием, но, конечно, доказательств этому нет.
Второй вывод вытекает из хорошо известной привычки Немезия цитировать свои источники довольно буквально. Насколько буквально - вопрос для обсуждения. Старшее поколение ученых стремилось найти утерянные работы Посидония, Галена и Оригена в "О природе человека". Подробные исследования Эйлив Скард (1936-42) справедливо выявили значительное влияние на Немезия, по крайней мере, со стороны Галена. Его статья 1939 года о первой части главы 28 (‘О дыхании’) является наиболее впечатляющей из них: Немезий здесь пронизан галенической фразеологией до такой степени, что утверждение Скарда о том, что он почерпнул свой материал из ‘утерянного труда Галена’, безусловно, справедливо. Но мы не должны недооценивать погруженность Немезия в Галена и других писателей и его способность писать на их основе свою собственную прозу, не обязательно заимствуя слово в слово и для своих собственных целей. Таким образом, что касается стр. 7. 12-9. 22 Морани, которые взяты у Фемистия (Письмо 6-12), Скард (1937) открыто не соглашался с Джегером (1914) в том, что конечным источником был Посидоний, но утверждал, что Немезий в основном включил промежуточный текст Галена. Но поиск источника уводит нас далеко, и мы должны отметить обсуждение Каллисом (1978: 70-78) "замечательной" роли "искусства и виссеншафтена’ в этом отрывке и его объяснение функции материала в понимании Немезиусом особого места человечества в Творении. Немезий использовал Фемистия по своему усмотрению. Что касается влияния Галена, в частности, на Немезия, Шарплз и ван дер Эйк (2008: 24) отмечают, что "параллели между Немезиусом и дошедшими до нас работами Галена часто настолько близки, что вряд ли можно желать более убедительных доказательств зависимости ... хотя тот факт, что Гален часто повторяется в разных работах, и тот факт, что многие работы Галена утеряны, делает практически невозможным быть уверенным в том, на точную работу Немезия, возможно, опирался’. Это справедливая оценка. Что интересно в Письме к Юлиану, так это то, что оно представляет собой явное свидетельство близкого заимствования у современника. Есть большая вероятность, что, если мы вернемся к греческому языку Немезия, переписка между Немезием и Фемистием даст нам приблизительно то, что Фемистий написал в Письме в этих точках соприкосновения. И они служат намеком на нечто очень важное: буква в ее арабской форме не является символом. Конечно, это невозможно установить для всего трактата. Соответствующие разделы составляют около 20% от общего объема. Тем не менее, это показательная пропорция, и подозрения в глубокой деформации содержания и "неверном распространении" (Dagron 1968: 223) должны быть полностью отброшены.