Было без трех минут шесть вечера пятнадцатого марта 192 года.
Фрэнсис Джозеф Макфиллип взбежал по бетонным ступеням, ведущим к вращающейся двери со стеклянными панелями, которая служила входом с улицы в пансион "Данбой". Дом, как его называли в Дублине в криминальных и пауперированных кругах, представлял собой серое четырехэтажное бетонное здание. Он стоял по левую руку от широкой продуваемой всеми ветрами асфальтовой полосы, отходящей от Би—роуд в южной части города. Его окружал лабиринт трущобных улочек. Воздух вокруг него наполнил неуловимый запах людей, живущих в густонаселенном районе. Из самого здания доносился запах еды и полов, которые мыли с мылом и горячей водой.
С черного выпуклого неба падал моросящий дождь. Время от времени градины, гонимые внезапным порывом ворчливого ветра, с грохотом проносились по дорожке, маленькими танцующими группками падая на твердый, вспотевший асфальт.
Макфиллип взбежал по четырем ступенькам и торопливо выглянул в холл через стеклянную дверь. Он приблизил лицо к стеклу так близко, что от его взволнованного дыхания на замерзшем стекле немедленно образовалось облако пара. Затем он обернулся. Он присел у угла дверного проема и выглянул из-за угла стены, в переулок, по которому только что пришел. Он хотел выяснить, следит ли кто-нибудь за ним. Он был убийцей.
Он убил секретаря местного отделения Фермерского союза во время забастовки сельскохозяйственных рабочих в М—в октябре прошлого года. С тех пор он скрывался в горах с группой людей, скрывавшихся от ареста, бандитов, преступников и политических беженцев. Он прибыл в Дублин всего полчаса назад на товарном поезде. Проводник поезда был членом Революционной организации, к которой принадлежал и сам Макфиллип, когда застрелил секретаря Союза фермеров.
В переулке он не увидел никого примечательного. В дальнем конце его пересекла пожилая женщина. На голове у нее была черная шаль, а в руке она держала кувшин с молоком, прикрыв горлышко уголком шали, чтобы защититься от дождя. Какой-то мужчина печально пел, стоя лицом к обочине с правой стороны, вытянув перед собой кепку. Он умолял, но никто не обращал на него внимания.
Глаза Макфиллипа метались повсюду со скоростью и проницательностью человека, который благодаря необходимости и долгой практике довел до совершенства свое детективное чутье. Улица была вполне безопасной. Он вздохнул и повернулся, чтобы осмотреть дом изнутри.
Это был мужчина среднего роста и худощавого телосложения, но плечи у него были достаточно широкими для великана. Его тело сужалось к низу от плеч, так что бедра и талия были совершенно непропорциональны верхней части тела. Его правая нога изгибалась наружу ниже колена, и при ходьбе он ставил носок правой ступни на землю перед пяткой, так что его походка напоминала крадущееся по лесу дикое животное. Лицо у него было худое и желтоватое. Волосы черные и коротко подстриженные. Брови черные и кустистые. Ресницы длинные и постоянно нависали над глазами. Когда его ресницы опускались, его глаза были голубыми, острыми и яростными. Но когда он на мгновение поднимал ресницы, чтобы подумать о чем-то далеком и, возможно, воображаемом, его глаза были большими, задумчивыми и мечтательными. Они были мягкими и полными непостижимой печали. Его челюсти были квадратными, острыми и бесплотными. Его губы были тонкими и плотно сжатыми. Это придавало нижней части его лица свирепый вид. У него был длинный и прямой нос. Его щеки ввалились, а на скулах появился яркий румянец, когда его охватил приступ сильного сухого кашля, который он попытался подавить.
Он был одет в поношенную пару мятых темно-синих брюк и поношенный плащ палевого цвета, застегнутый под горло, как униформа. Ботинки у него были старые и тонкие. Они скрипели от влаги, просочившейся сквозь рваные подошвы. На нем была серая твидовая кепка. Под левой подмышкой он носил автоматический пистолет в кожаной кобуре. Пистолет висел на шнурке, который был подвешен к его шее.
Когда он стоял, заглядывая в дверь, пальцы его правой руки были просунуты между первой и второй пуговицами плаща. Кончики пальцев легли на холодную рукоятку автоматического оружия.
В холле трое стариков ждали, выстроившись в ряд у закрытого стеклянного окна кабинета с правой стороны. Ближайший к двери старик был одет в коричневую форму нищего. У него были катаракты на обоих глазах, и он, казалось, был на грани обморока. Он опирался на палку, и его голова продолжала мотаться, как у человека, который находится в пьяном угаре и вот-вот заснет. Второй старик был одет в рваный старый парадный костюм, он был похож на официанта, уволенного по старости. У него было острое худое лицо. Самый дальний старик был одет в мешанину из неописуемых лохмотьев, и он постоянно тряс всем телом, пытаясь почесаться о внутреннюю сторону своей одежды. Все трое стояли молча. За ними еще четыре бетонные ступеньки вели в длинный проход через здание. Коридор пересекал проход в дальнем конце. По коридору время от времени группами проходили мужчины.
Макфиллип уже собирался толкнуть дверь, когда стеклянная панель со скрежетом отодвинулась и в окне показалась мужская голова. Мужчина хрустнул большим и указательным пальцами и жестом подозвал ближайшего старика, одетого в лохмотья. Старик вздрогнул и воскликнул слабым, детским голоском: “О, Джейни, я совсем забыл”. Слабо улыбаясь и что-то бормоча себе под нос, он начал рыться в своих лохмотьях. Мужчина у окна посмотрел на него, сердито поджал губы и исчез.
Вскоре он снова появился из-за угла кабинета. Он подошел к старику и встал перед ним, уперев руки в бедра и широко расставив ноги. Его аккуратные синие брюки были идеально отутюжены. Он был в рубашке с короткими рукавами, так что бриллиантовые запонки на рукаве и крупный бриллиант в галстуке сверкали в полумраке. Его волосы были приклеены к голове ароматическим маслом. Его запах пропитал весь коридор. Он посмотрел на старика со смешанным выражением презрения и гнева. Двое других стариков начали заискивающе хихикать и пытались сделать вид, что не имеют абсолютно никакого отношения к оборванному старику.
Наконец оборванный старик нашел красный носовой платок и от волнения никак не мог развязать узел, которым тот был скручен в клубок.
“ Вот, ” воскликнул он, протягивая клерку носовой платок, “ здесь пять пенни и четыре полпенни. У меня все пальцы затекли от ревматизма, и я не могу развязать его. Может быть, ты сделаешь это для меня во славу Господа?
Затем он посмотрел в лицо клерку с открытым ртом. Но клерк, не обращая никакого внимания на носовой платок, смотрел в лицо старику так, словно собирался ударить его. Старик начал дрожать.
Затем он снова застыл. Старик начал что-то бормотать и дрожать. Он повернулся и зашаркал вниз по ступенькам к двери, на ходу царапая лопатками одежду. Он спустился на две ступеньки, затем неуверенно остановился и оглянулся. Затем он вздрогнул, сделал еще шаг, потерял равновесие и поскользнулся. Он пополз к двери на ягодицах. Двое других стариков начали смеяться и хихикать. Клерк сердито посмотрел на них. “ Над чем вы смеетесь? ” крикнул он. Они немедленно остановились. “Эй, ты”, - продолжил он, указывая пальцем на оборванного старика, который вышел на улицу и нерешительно стоял на тротуаре, оглядываясь через плечо. “ Если я еще раз поймаю тебя здесь, старый дурак, я передам тебя полиции. А теперь убирайся и отправляйся в работный дом, где тебе самое место. Ха!
Старик сморщил свое обезьянье лицо в гримасе удивления и страдания. Он бросил испуганный взгляд на изможденное лицо Макфиллипа, которое смотрело на него из-за угла стены слева от двери. Затем он что-то пробормотал и неторопливой рысцой направился по тропинке. Двое других стариков в холле начали перешептываться друг с другом, как только клерк повернулся спиной и вернулся в офис.
“Будь святым, - сказал один, - его следует пристрелить, что?”
“Так ему и надо, — заныл другой старик, - грязному, прогнившему, разгуливать в таком виде”.
Затем они подошли к окошку за билетами на ночлег. Клерк ругался на них и обзывал грязными именами, но они продолжали извиняться перед ним и хихикать.
Пока двое стариков покупали у окошка билеты на койко-место, Макфиллип тихо толкнул дверь и проскользнул по коридору. В дальнем конце он повернул направо. Там он остановился. Он небрежно прислонился к стене, достал из кармана сигарету и закурил. Он огляделся, изучая коридор. Это был широкий коридор с бетонным полом и стенами из глазурованного кирпича. Через равные промежутки располагались окна, выходящие на большой двор в задней части здания. В нишах, образованных окнами, были расставлены сиденья. У противоположной стены на равном расстоянии в три ярда или около того стояли плевательницы. Мужчины были разбросаны по проходу группами, одни сидели на сиденьях, разговаривая вполголоса, другие расхаживали взад-вперед поодиночке или парами, опустив глаза в землю и засунув руки за спину в рукава пальто. Все они были бедно одеты и унылы. Некоторые были совсем молоды, но их лица уже приняли тот удрученный вид, который обычно бывает только у стариков, разочаровавшихся в жизни.
Медленно попыхивая сигаретой, Макфиллип осматривал холл и проходивших мимо людей с той же быстрой, острой хитростью, с какой он осматривал улицу. И снова он не увидел никого, кто вызвал бы его интерес. Снова он тихонько вздохнул и двинулся вправо. Через вращающуюся дверь он вошел в большую комнату.
В зале было полно народу. Он был обставлен длинными столами с деревянными формами, как в кафе для рабочего класса. На некоторых столах лежали газеты. На других были игры в шашки и домино. За всеми столами сидели мужчины. Некоторые читали. Другие играли в игры. Большинство, однако, сидело молча, их глаза бессмысленно смотрели перед собой, размышляя об ужасе своей жизни. Те, кому не удалось найти места, стояли вокруг столов, наблюдая за ходом игры, засунув руки в карманы, а на лицах застыло выражение флегматичного и рассеянного безразличия.
Макфиллип ходил от одного столика к другому, держа сигарету в левой руке, а пальцами правой сжимая рукоятку автоматического пистолета между двумя верхними пуговицами плаща. Никто его не заметил. Печальные глаза, которые были случайно подняты, чтобы посмотреть, увидели только еще одну потрепанную развалину, подобную им самим. Даже если бы его личность была внезапно раскрыта с помощью громкого звука трубы мужчинам, находящимся в той комнате, сомнительно, вызвала бы эта новость волнение более чем в нескольких странах. Случайные работники, случайные преступники и сломленные старики, их связь с упорядоченной схемой цивилизованной жизни, с ее моральными законами и ужасом перед преступностью была настолько тонкой и слабой, что они были неспособны почувствовать интерес, который убийство пробуждает в нежных грудях наших жен и сестер.
Макфиллип внимательно осмотрел комнату, так и не обнаружив того, что ему было нужно. Затем он снова вышел в коридор. Он вошел в другую комнату, которую жильцы пансиона использовали для написания писем. Эта комната была пуста. Затем он спустился по лестнице в уборные. Здесь мужчины брились и умывались. Он прошелся по комнате и никого не обнаружил. Он снова вышел в коридор и вошел в столовую.
Столовая была очень большой и обставленной маленькими сосновыми столами и длинными формами из того же материала. Деревянный пол был покрыт опилками, как в трущобном трактире. Кое-где опилки были перемешаны с мусором, сметенным со столов. В дальнем конце комнаты вокруг огромной плиты собралось множество мужчин, некоторые со сковородками в руках ожидали своей очереди готовить, другие суетились, занимаясь кухонными принадлежностями, которые уже были на плите. У всех в руках были ножи, ложки и вилки. Они толкались, потели, ругались, смеялись и почесывались. Послышался громкий гул голосов, запах еды и человеческих тел.
В другом конце комнаты находилась стойка, а за стойкой - большая светлая кухня, сверкавшая белой посудой, начищенной медью и чистой белой униформой женщин, которые там обслуживали. Три молодые женщины готовили и подавали еду для жильцов, у которых не было средств или желания готовить самим. Эти жильцы стояли у прилавка, покупая чай, хлеб и масло, вареные яйца и мясо. Они также приобрели ножи, вилки, ложки и соль, поскольку администрация пансиона не предоставляла эти предметы первой необходимости из-за морального облика постояльцев, за исключением уплаты фиксированной суммы, которая была возвращена по окончании трапезы, когда продукты были возвращены у стойки.
Макфиллип прошел через комнату в дальний конец. Человека, которого искал, он увидел с первого взгляда. Он направился прямо к столику у дальней стены. За этим столиком ужинал молодой человек лет тридцати или около того.
Он ел с эмалированной тарелки, доверху нагруженной картофелем, грубой капустой и большим куском вареного бекона. От тарелки поднимался густой пар и клубился к потолку перед лицом мужчины. Мужчина был одет в синий комбинезон, на шее у него был намотан белый шарф. У него была коротко остриженная голова круглой формы, светлые волосы и темные брови. Брови представляли собой всего лишь отдельные пучки, по одному над центром каждого глаза. Они отросли и сузились до одного волоска, как кончики навощенных усов. Они были точь-в-точь как зловещие морды, и в них было больше выражения, чем в тусклых маленьких голубых глазках, которые прятались за их хмурыми тенями. Лицо было бронзово-красным и покрыто припухлостями, которые на расстоянии выглядели как горбы. Эти бугорки появились на лбу, на скулах, на подбородке и по обе стороны шеи ниже ушей. Однако при ближайшем рассмотрении они почти исчезли на фоне общего глянцевого цвета коричневато-красной кожи, которая выглядела так, как будто лицо покрывали несколько слоев натянутой кожи. Нос был коротким и выпуклым. Рот был большим. Губы были толстыми и прилегали друг к другу таким образом, что рот придавал лицу выражение вечно спящего человека. Его тело было огромным, с массивными конечностями и бугрящимися мышцами, выступающими тут и там, как наросты земли, нарушающие ожидаемую размеренность сельской местности. Он сидел прямо в своем кресле, его большая квадратная голова была привинчена к приземистой шее, как железная стойка, прикованная к палубе.
Во время еды он смотрел прямо перед собой. Вилку он держал за ручку вертикально в левой руке. Он постукивал по столу концом вилки, словно в такт быстрому хрусту своих челюстей. Но как только он увидел Макфиллипа, его челюсти перестали двигаться, а рука, державшая вилку, бесшумно упала на стол. Его лицо закрылось, а тело стало абсолютно неподвижным.
Макфиллип сел на противоположной стороне стола. Он ничего не говорил и никакими знаками или движениями тела не выразил узнавания. Но он знал этого человека довольно хорошо. Они были закадычными друзьями. Этим человеком был Джипо Нолан, компаньон Макфиллипа во время забастовки сельскохозяйственных рабочих, когда Макфиллип убил секретаря Фермерского союза. Джипо Нолан когда-то был полицейским в Дублине, но его уволили из-за подозрения в Штаб-квартире в том, что он был в сговоре с Революционной организацией и передал им информацию относительно определенных дел, которые просочились наружу. С тех пор он был активным членом Революционной организации и всегда действовал вместе с Фрэнсисом Джозефом Макфиллипом, так что в революционных кругах они были известны как “Близнецы дьявола”.
- Ну, Джипо, - сказал наконец Макфиллип, - как дела?
Голос Макфиллипа был надтреснутым и слабым, но в нем была яростная искренность, которая придавала ему огромную силу, подобную щебету крошечной птички, чье гнездо ограбили.
“ Ты оставила те сообщения, которые я тебе передал? он продолжил через мгновение, в течение которого у него перехватывало дыхание. “Я ничего не слышал из дома с тех пор, как увидел тебя в тот вечер, когда мне пришлось отправиться в горы. Что делаешь, Джипо?”
Джипо несколько мгновений смотрел молча, медленно дыша, с открытым ртом и расширенными глазами. Он так и не произнес ни слова. Затем он издал горлом странный звук, похожий на сдавленное восклицание. Он медленно разрезал ножом большую картофелину на четыре части. Одну часть он отправил в рот на кончике ножа. Он начал медленно жевать. Затем внезапно перестал жевать и заговорил. Это был глубокий, громоподобный голос.
- Откуда, черт возьми, ты взялся, Фрэнки? - спросил он.
“Неважно, откуда я родом”, - раздраженно воскликнул Макфиллип. “У меня нет времени тратить его на комплименты по поводу сезона. Я пришел сюда, чтобы узнать все новости. Расскажите нам все, что вы знаете. Сначала скажите мне ... подождите минутку. Как насчет тех сообщений? Вы их доставили? Не обращай внимания на эту жратву. Живой человек, ты дикарь или кто? Вот я здесь, копы гонятся за мной, чтобы спасти мою жизнь, а ты продолжаешь есть свою картошку. Брось этот чертов нож, или я тебя проткну. Давай, я рискую своей жизнью, чтобы прийти сюда и задать тебе вопрос. Займись делом и расскажи мне все об этом”.
Джипо облегченно вздохнул и вытер рот тыльной стороной правого рукава. Затем он положил нож на стол и проглотил набитый рот.
“ Ты всегда был капризным парнем, ” проворчал он, “ и, похоже, с весенней погодой у тебя ничего не улучшается. Я скажу тебе, если ты подождешь минутку. Я доставил твои сообщения твоим отцу и матери и в Исполнительный комитет. Твой старина обошелся со мной по-собачьи и выгнал меня из дома, и он проклял тебя за звонок, книгу и свечу. Твоя мать, плача, последовала за мной и сунула мне в руку полфунта, чтобы я передал тебе. У меня не было возможности найти тебя, и я был голоден, так что потратил их. Ну...
Макфиллип прервал его, пробормотав проклятие. Затем его охватил приступ кашля. Когда приступ прошел, Джипо продолжил.
“ Ну, ” продолжил Джипо. - Вы сами знаете, что произошло с Исполнительным комитетом. Они послали человека сообщить вам. Я бы не возражал, если бы они написали в газеты, что не имеют никакого отношения к забастовке. В любом случае, это было бы шикарно, и кого это волнует? Но клянусь Христом, они чуть не заткнули мне рот, когда я пришел отчитываться. Комендант Галлахер собирался послать людей, чтобы прикончить и вас, но многие другие парни окружили его, и он этого не сделал. В любом случае, меня уволили из Организации так же, как и тебя, хотя ты же знаешь, Фрэнки, что я не имею никакого отношения к тому выстрелу. И”..."
“ Что за— ” сердито начал Макфиллип, стуча кулаком по столу, но снова закашлялся. Джипо продолжал, не обращая внимания на кашель.
“Полиция арестовала меня, но не смогла найти никаких улик, поэтому они устроили мне ужасную взбучку и вышвырнули вон. С тех пор я брожу без собаки, которая вылизывала бы мне штаны, умираю с голоду!”
“ Что я хочу знать об Исполнительном комитете? ” сердито проворчал Макфиллип, восстанавливая дыхание. “Я ничего не хочу слышать об исполнительных комитетах или революционных организациях, будь они прокляты. Я хочу услышать о своих отце и матери. Что с ними, Джипо?
Джипо выпятил толстую нижнюю губу и уставился на Макфиллипа расширенными глазами. В его тусклых уголках глаз, казалось, таилась печаль, но сказать это было трудно. Лицо было таким грубым и волевым, что выражение, которое на другом лице можно было бы назвать печалью, на его было просто удивлением. Впервые он заметил бледность лица Макфиллипа, лихорадочный румянец, приступы кашля, резкие движения и явный ужас в глазах, которые раньше были такими бесстрашными.
“ Фрэнки, ” крикнул Джипо своим глубоким, медленным, бесстрастным голосом, “ ты болен. Живой человек, ты выглядишь так, словно умираешь.
Макфиллип вздрогнул и поспешно огляделся, словно ожидал увидеть смерть за своей спиной, готовую наброситься на него.
- Перекуси, - продолжал Джипо, - это согреет тебя.
В то же самое время он сам снова принялся за еду с жадностью, как большое сильное животное, принимающее единственную за день трапезу. Большие красные руки с обрубками пальцев держали нож и вилку так тяжело, что этим хрупким инструментам, казалось, грозила опасность быть раздавленными, как какой-нибудь дорогой предмет, насаженный на кончик хобота слона. Но Макфиллип не последовал приглашению. Несколько секунд он сердито смотрел на еду, наморщив лоб, как будто пытался вспомнить, что это такое и для чего оно предназначено, а затем заговорил снова.
“ Я знаю, что умираю, Джипо, поэтому и пришел. У меня чахотка. Джипо вздрогнул. В этот момент его осенила безумная и чудовищная идея. “Я зашел, чтобы взять немного денег у своей матери. И я хотел увидеть ее перед смертью. Боже милостивый, Джипо, это было ужасно - всю зиму там, на холмах, с ружьем в руке, днем и ночью, спать в норах в горах, а ветер всю ночь дул вокруг меня, визжал, как стая дьяволов, и каждый порыв ветра говорил мужским голосом, и я лежал там и слушал их. Боже Милостивый...”
Он снова закашлялся, и ему пришлось остановиться. Джипо его не слушал. Он не слышал ни слова. Чудовищная идея пришла ему в голову, как неотесанному зверю, забредшему из дикой местности в цивилизованное место, где маленькие дети одни. Он не слышал ни слов Макфиллипа, ни его кашля, хотя чудовищная идея была связана с Макфиллипом.
“ Поэтому я сказал мезель, что с таким же успехом могу рискнуть и отправиться в город, как лежать там, умирая с голоду от холода, голода и этого кашля. Поэтому я сначала зашел сюда повидаться с тобой, Джип, чтобы разобраться, что происходит. У них в доме есть охрана?
“Черт возьми, охранник”, - внезапно ответил Джипо, а затем вздрогнул и с негромким восклицанием протянул правую руку к Макфиллипу. Его глаза были дикими, а рот широко открыт, как у человека, смотрящего на привидение. Джипо мысленно смотрел на того неотесанного людоеда, который рыскал в его мозгу.
Макфиллип перегнулся через стол. Постепенно его глаза сузились, превратившись в напряженный свирепый взгляд. Губы поджались, а лоб наморщился. Он начал дрожать.
“ В чем дело, Джипо? ” прошипел он. “ Скажи мне, Джип, или я... Он сделал быстрое движение запястьем руки, сжимавшей его автоматический пистолет. “ За мной гонятся копы, Джип, и я умираю, так что мне все равно, как использовать двадцать четыре патрона, которые у меня остались. Я сделал у них надрезы на носах, чтобы они могли проделать квадратное отверстие. Для меня тоже есть такой. Он вздрогнул, как будто при мысли о нежном удовольствии. Затем он свирепо нахмурился и наполовину вытащил из кармана рукоятку пистолета. Его голос был почти неслышен. - Расскажи мне правду о том, как обстоят дела, без всяких фокусов, или я тебя заткну.
Он свирепо посмотрел на Джипо, держа руку на пистолете, правая рука напряглась у плеча, готовая выхватить пистолет и выстрелить одним движением. Джипо посмотрел ему в глаза без каких-либо эмоций, ни страха, ни удивления. Ногтем указательного пальца правой руки он вытащил полоску мяса из двух зубов. Он что-то пробормотал губами, а затем пожал плечами. Призрак внезапно вылетел у него из головы, и он не смог ничего понять.
“ Нет смысла говорить со мной в таком тоне, Фрэнки, ” лениво пробормотал он. “Единственная причина, по которой я не хотел ничего говорить, заключалась в том, что мне не нравилось ...” Снова эта омерзительная мысль пришла ему в голову, и он, вздрогнув, остановился. Но почти сразу же он продолжил надтреснутым голосом. Ему стало стыдно за этот призрак, как будто он уже поддался ужасным внушениям, которые тот делал, хотя он совершенно не понимал этих внушений. “Мне не хотелось, возможно, подвергать тебя опасности. Видишь ли, я не знаю, есть ли охрана в доме твоего отца или нет. Обычно я стучусь по Титт-стрит, но я не был рядом с домом № 44 с той ночи, когда пришел туда с твоим сообщением’ и твой старина сказал мне никогда больше не затемнять его дверь. Там может быть охрана, а может и не быть никакой охраны. Но если я скажу вам, что ее не было, и вы пойдете туда и вас схватят, вы знаете...
- К чему ты клонишь, Джипо? - подозрительно проворчал Макфиллип.
“ Ровным счетом ничего, ” ответил Джипо с громким глубоким смехом. “ Но дело в том, что ты так внезапно налетел на меня, и я сам не совсем понимаю, о чем говорю. Видите ли, последние полгода я совсем запутался, слоняюсь здесь без пары, которая дала бы мне дубилку за шлепок, если бы я умер от холода, лежа на улице О'Коннелла с футовым слоем инея на земле. Они...”
- О, да заткнись ты о себе и морозе и расскажи нам что-нибудь.
“ Не вываливай свою тряпку, Фрэнки. Я как раз к этому и шел. Я шел к этому, чувак. На днях они задержали меня на улице и долго говорили о тебе. Они все еще охотятся за тобой. Там были сержант Маккартни и еще один парень из Слайго. Этот детектив-сержант Маккартни - плохая компания. Ха, он негодяй, и за стеной об этом не скажешь. Он поклялся мне, что доберется до тебя живым или мертвым. ”Тогда мне было бы наплевать на твою работу", - просто так говорю я ему, и он бросает на меня взгляд, который сразит тебя наповал".
“ Он говорит, что собирается добраться до меня, не так ли? ” мечтательно пробормотал Макфиллип. Внезапно его мысли, казалось, унеслись куда-то далеко, и он потерял интерес к окружающему. Его взгляд рассеянно остановился на столе, примерно в футе справа от него.
Джипо поспешно взглянул туда, к чему был прикован взгляд Макфиллипа. Он ничего не увидел. Он снова перевел взгляд на лицо Макфиллипа и наморщил лоб. Затем у него что-то заурчало в горле, и он снова начал есть с огромной скоростью. Отправляя еду в рот, он подышал на нее, чтобы охладить. Он издавал звуки.
Макфиллип долго смотрел в стол. Его правая рука нервно поигрывала рукояткой пистолета. Левой рукой он постучал по столу. Затем в его глазах появился странный блеск. Он внезапно рассмеялся. Это был странный смех. Он заставил Джипо вздрогнуть.
“В чем дело, Фрэнки?” спросил он испуганным голосом.
“ Совсем ничего, ” сказал Макфиллип, отряхиваясь. - Дай мне чего-нибудь поесть.
Он с жадностью принялся за еду, используя свой перочинный нож вместо ножа и вилки. Он давно ничего не ел. Он не почувствовал вкуса еды, но проглотил ее с огромной скоростью.
Джипо тоже ел, но он продолжал смотреть на Макфиллипа, пока ел. Каждый раз, когда его блуждающие маленькие глазки встречались с глазами Макфиллипа, они сужались и становились очень острыми. Затем он проводил языком по щеке и издавал сосущий звук.
Наконец Макфиллип перестал есть. Он вытер перочинный нож о брюки и положил его в карман.
- Джипо, - медленно произнес он, - есть ли копы, которые следят за нашим домом, за домом старика на Титт-стрит?
Джипо в ответ трижды покачал головой. Рот у него был набит. Затем он проглотил свой кусок, приложил вилку ко лбу и погрузился в размышления.
“ Дай-ка я посмотрю, ” сказал он наконец. “ Ага. Они приставили двух полицейских присматривать за этим местом до конца Рождества. Потом они их сняли. С тех пор, насколько я знаю, они ничего не предпринимали, но я полагаю, что какой-то парень ходит туда и сейчас, чтобы навести справки. Конечно, у них могут быть люди из секретной службы, которые также занимаются этим. Одному Богу известно, кто сейчас передает информацию правительству, а кто нет. Никогда не знаешь, с кем говоришь. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Вот что я тебе скажу, Фрэнки, рабочий класс не стоит того, чтобы за него бороться. Они думают, что ты уехал в Соединенные Штаты, но все равно ехать туда сейчас может быть опасно. Мне жаль, что у меня нет денег, чтобы дать вам, так как вы могли бы...
“ Откуда, черт возьми, у тебя столько болтовни? ” внезапно воскликнул Макфиллип, подозрительно глядя на Джипо. “ Я никогда не знал, чтобы ты так много болтал за день, а может быть, и за целую неделю. Ты сейчас ходишь в университет в свободное время или что тебя беспокоит?
Макфиллип снова принялся стучать по столу. Наступила тишина. Джипо небрежно перекладывал объедки со своей тарелки в рот плоской стороной ножа. Когда тарелка была полностью вымыта, он постучал по ней ножом и вилкой. Затем выпятил свою массивную грудь и потер ее ладонями.
Внезапно Макфиллип выругался и вскочил на ноги. Несколько мгновений он стоял, словно во сне, глядя на стол. Джипо наблюдал за выражением его лица, его маленькие кустистые брови подрагивали. В то же время он чистил зубы ногтем большого пальца левой руки. Наконец Макфиллип глубоко вздохнул сквозь зубы, издав звук, как будто сосал лед.
“ Верно, ” сказал он, не отрывая глаз от стола. - Мой старый приятель сейчас дома, не так ли?
“ Да, ” сказал Джипо. “ Я видел его вчера. Он был в бассейне по работе, но вернется через две недели. Я думаю, он работает над новым домом в Ратмайнсе.
“ Верно, ” снова сказал Макфиллип. Затем он поднял глаза, свирепо посмотрел на Джипо и странно улыбнулся. - Увидимся снова, Джипо, если только меня не схватят копы.
Говоря это, он, казалось, о чем-то думал. Его лицо дрогнуло и потемнело. Затем он пожал плечами и откровенно рассмеялся. Он дважды кивнул и развернулся на каблуках. Он поспешно вышел из комнаты.
Джипо долго смотрел ему вслед, не двигаясь. Он закончил чистить зубы. Он просто смотрел на дверь, за которой исчез Макфиллип. Затем постепенно его разум начал заполняться предложениями. Его лоб наморщился. Тело начало ерзать. Наконец он вскочил на ноги. Он собрал тарелку, нож, вилку и соль. Он вышел в коридор и положил их в шкафчик, который администрация предоставила жильцам. Шкафчик не принадлежал Джипо. У него не было шкафчика, потому что он был всего лишь случайным жильцом, поскольку у него не было постоянного дохода, чтобы платить за койко-место в неделю. Шкафчик принадлежал знакомому Джипо возчику. Джипо видел, как мужчина положил свой ужин на следующий день в шкафчик и ушел, не повернув ключ. Джипо также знал, что мужчина вернется не раньше десяти часов вечера. Поэтому он взял ужин с собой.
Он положил вещи в шкафчик и небрежно удалился. Он сел на краешек стула в одной из ниш. Он порылся в карманах комбинезона и достал несколько крошечных окурков. Он осторожно развернул окурки, собрав весь табак в ладонь правой руки. Затем он попросил сигаретную бумагу у старика, который сидел рядом с ним. У старика ее не было, и он сказал об этом, сердито выругавшись. Джипо наморщил лоб и принюхался, как будто принюхивался к старику. Затем он повернулся к проходившему мимо молодому человеку и попросил сигаретную бумагу. Молодой человек остановился и неохотно протянул одну. Джипо молча взял газету, не сказав ни слова и не кивнув в знак благодарности. Он свернул сигарету и прикурил от газовой горелки. Затем он снова сел, скрестил ноги, позволил своему телу обмякнуть и начал курить.
Его уши, казалось, очень сильно оттопырились, когда он безвольно откинулся на спинку сиденья в полутьме коридора.
На минуту запах и вкус табака привели его в состояние наслаждения. Он не думал ни о том, что у него нет кровати на ночь, ни о своей встрече с Макфиллипом. Затем постепенно его лоб начал покрываться морщинами. Его маленькие кустистые брови начали подергиваться. Когда он затягивался сигаретой, его лицо было окутано ярким сиянием, и бугорки на лице выделялись, блестящие и гладкие. Он начал ерзать на стуле. Сначала он разогнул ноги. Затем снова скрестил их. Он начал постукивать правой рукой по колену. Он вздохнул. Его сигарета догорела до такой степени, что стала обжигать губы, а он и не заметил этого. Затем он выплюнул ее изо рта себе на грудь и вскочил на ноги.
Он стоял, глядя в землю, глубоко засунув руки в карманы брюк. Казалось, он глубоко задумался, но на самом деле он не думал. По крайней мере, в его голове не было зафиксировано никакой конкретной идеи. Два факта грохотали в его мозгу, производя тот громкий первобытный шум, который является началом мысли и который испытывают усталые люди, когда измученный мозг выпускает последние нити своей энергии. В его мозгу были два факта. Во-первых, факт его встречи с Макфиллипом. Во-вторых, факт того, что у него не было денег, чтобы купить кровать на ночь.
Эти два факта сливались в бесформенную массу. Но он не мог набраться смелости, чтобы взяться за них, должным образом сопоставить и разобраться в их взаимосвязи. Он просто стоял, глядя в землю.
Затем пьяный клерк букмекерской конторы по имени Шанахан задел его. Он отступил в сторону, пробормотав проклятие. Он вытащил одну руку из кармана, чтобы нанести удар, растопырив пальцы в форме птичьего когтя. Шанахан, согнувшийся пополам от беспомощности опьянения, уставился на Джипо голубыми глазами, которые почти полностью покраснели. Джипо отвернулся, пожав плечами. В любое другое время он бы с радостью воспользовался случаем и выпросил шиллинг у Шанахана. Шанахан всегда был готов одолжить шиллинг, когда был пьян. Шиллинг обеспечил бы Джипо постель на ночь и оставил бы немного на легкий завтрак утром. Десять минут назад встреча такого рода была бы для Джипо находкой. Но теперь эти два проклятых факта засели в его мозгу, лишая его сознания всего остального.
Он вышел из дома и направился по переулку в сторону Би—роуд.
Он шел, глубоко засунув руки в карманы, медленно, задевая бедрами внутренности. Казалось, он волочил за собой свои большие ботинки, прижимая их как можно ближе к земле. Его бедра двигались вверх и вниз, когда ноги двигались вперед. Его глаза были устремлены в землю. Его губы были растянуты в улыбке. Его маленькая рваная коричневая шляпа с опущенными полями нелепо сидела у него на макушке, слишком маленькая для его большого квадратного черепа, с плотно загнутыми полями. Когда шквальный ветер, наполненный мелкими острыми градинками, ударил его по лицу и телу, его одежда задулась, и он скривил свой короткий нос в злобной ухмылке.
Он разглядывал витрину шорной лавки на Дам-стрит, когда ему стала известна связь между этими двумя фактами. Он смотрел на пару блестящих шпор, и его лицо внезапно исказилось. Его глаза выпучились, как будто его охватил приступ ужаса. Он подозрительно огляделся, как будто впервые собирался что-то украсть. Затем поспешно бросился прочь. Он двинулся по переулкам к реке. Он пересек улицу и подошел к стене у реки. Он оперся локтями о стену и сплюнул в темную воду. Подперев подбородок руками, он стоял совершенно неподвижно, размышляя.
Он размышлял над внезапным открытием, сделанным его разумом, о связи между тем, что у него не было денег на койку, и тем, что он встретил Фрэнсиса Джозефа Макфиллипа, которого разыскивали за убийство в связи с забастовкой сельскохозяйственных рабочих в М. в октябре прошлого года. В его голове воцарилась ужасающая тишина.
Время от времени он оглядывался по сторонам, тяжело дыша. Он фыркал, нюхал воздух и щурил глаза. Затем он снова прислонился к стене и положил подбородок на скрещенные руки. Он пролежал так полчаса. Затем, наконец, выпрямился. Он вытянул руки над головой. Он зевнул. Он засунул руки в карманы брюк. Он уставился в землю. Затем, опустив глаза в землю, он пошел прочь тем же сутулым шагом, что и раньше.
Он перешел реку и шел по лабиринту боковых улочек, не отрывая глаз от земли, пока не достиг угла темного переулка, над дверным проемом которого на полпути вниз по правой стороне горел яркий фонарь. Это был полицейский участок. Несколько мгновений он смотрел на лампу широко открытыми глазами. Почти минуту. Затем он сказал “Ха” вслух. Затем он осторожно огляделся по сторонам.
Улица была пуста. Медленно моросил дождь. Он осмотрел улицу, склады на своей стороне улицы, глухую стену на другой стороне. Затем его взгляд вернулся к яркой лампе, висевшей над дверью полицейского участка. Он глубоко вздохнул и медленно, очень медленно и грузно, направился к лампе.
Он поднялся по ступенькам, уверенно, по одной за раз, производя громкий шум. Он пинком распахнул вращающуюся дверь, не вынимая рук из карманов. В коридоре перед ним стоял констебль в черном конусообразном ночном шлеме, натягивая перчатки. Джипо остановился и уставился на констебля.
- Я пришел потребовать вознаграждение в двадцать фунтов, предложенное Союзом фермеров за информацию о Фрэнсисе Джозефе Макфиллипе, - сказал он глубоким, низким голосом.
Глава 2
В тридцать пять минут восьмого Фрэнсис Джозеф Макфиллип застрелился при попытке к бегству из дома № 44 по Титт-стрит, дома своего отца. Дом был окружен детективом-сержантом Маккартни и десятью мужчинами. Повиснув левой рукой на подоконнике окна задней спальни на втором этаже, Макфиллип всадил две пули в левое плечо Маккартни. Когда он попытался выстрелить снова, его левая рука соскользнула и потеряла хватку. Дуло пистолета ударилось о край подоконника. Пуля взметнулась вверх и вошла Макфиллипу в мозг через правый висок.
Когда они вытащили его из ящика с апельсинами в саду за домом, куда он упал, он был совершенно мертв.
Глава 3
В двадцать пять минут девятого Джипо вышел из полицейского участка через дверь в задней части здания. В кармане у него было двадцать фунтов казначейскими билетами - награда за информацию о Фрэнсисе Джозефе Макфиллипе.
Он быстро прошел по узкому проходу в темный переулок. Переулок был пуст. Так показалось сначала. Но когда Джипо стоял, спрятавшись в дверях старого пустого дома, вглядываясь в темноту безумными глазами, он услышал шаги. Шаги заставили его вздрогнуть. Это были первые человеческие шаги, которые он услышал, первый звук его собратьев-людей с тех пор, как он стал доносчиком и ... и изгоем.
Он сразу почувствовал, что шаги были угрожающими, как будто он был уверен, что они принадлежат кому-то, кто следит за ним. Как странно! В течение девяноста минут привычный звук человеческих шагов каким-то зловещим чудом стал угрожающим. Девяносто минут назад его уши не обратили бы внимания на звук человеческих шагов, не больше, чем они обратили бы внимание на звук дыхания, нормально выходящего из его легких. Но теперь они обратили внимание на ковыляющее шарканье, приближавшееся слева. Его сердце учащенно забилось.
Конечно, это не было кем-то значительным. Это была всего лишь оборванная старуха с дурной славой, с развратным лицом и печальными глазами. Она остановилась перед ним с пьяным видом, бормоча что-то неразборчивое. Затем обнажила неровные зубы. Она сплюнула и прошла дальше, не сказав ни слова. Было ли это предзнаменованием? Джипо этого не заметил. Он просто прислушивался к звуку ее шагов, беззаботно шлепающих по лужам.
Затем он украдкой посмотрел перед собой и двинулся прочь, внимательно прислушиваясь и пригибаясь, как человек, бредущий ночью в одиночестве по лесному ущелью, где водятся львы. Он завернул за угол и оказался лицом к лицу с ярким светом и улицей с магазинами и толпами людей. Сначала он содрогнулся от страха. Затем он выругался и глубоко вздохнул. Чего ему было бояться? Он хорошо знал улицу. Кто собирался ему помешать? Его гигантские кулаки сжались, как разъяренные когти, а мышцы горла и плеч напряглись. Он представил, как душит этих врагов, которые, возможно, были склонны напасть на него. Он почувствовал утешение, вспомнив это напряжение своих мускулов, свою огромную силу. Он небрежно сдвинул на затылок свою маленькую круглую шляпу. Он засунул руки в карманы брюк. Он взмахнул ногами и надменно, как моряк, выкатился из переулка на яркую улицу.
Той же медленной, раскачивающейся походкой он пересек улицу в потоке машин, не останавливаясь, не отходя в сторону, не глядя ни направо, ни налево. Автомобили, телеги, велосипеды и фургоны сворачивали, чтобы объехать его. Он прошел сквозь них, не глядя на них, подобно огромному чудовищу, пробирающемуся сквозь тучу муравьев, которые продолжают свою тщетную и бесконечно малую работу у его ног. Они повернулись к нему, чтобы выругаться, но те, кто увидел его лицо, разинули рты и ушли в ночь с невысказанным проклятием. Его лицо с горбами, блестевшими в свете ламп, было похоже на тонкую маску. Оно было таким ... таким мертвым.
Он направился прямо через тротуар в трактир. Он распахнул вращающуюся дверь ногой, не вынимая рук из карманов, как только вошел в полицейский участок. Хлопнув ладонью, он положил на стойку фунтовую банкноту и произнес одно-единственное слово: “Пинта”. Он смотрел на стойку, пока не подали напиток. Он приложил мерку к голове, открыл горло и проглотил содержимое одним глотком. Он глубоко вздохнул и протянул пустой стакан бармену. Он кивнул. Получив еще пинту пива и сдачу, он отошел в угол и сел.
Теперь он определенно намеревался составить план действий. Это было привычкой у Макфиллипа и у него самого. Всякий раз, когда они проделывали какой-нибудь “трюк”, они немедленно шли в трактир, заказывали выпивку и начинали составлять планы по обеспечению алиби.
“Никогда не беспокойся о своем "побеге", пока не выполнишь свою работу", - было девизом Mcphillip's.
Внезапно Джипо понял, каким умным парнем, должно быть, на самом деле был Макфиллип. Раньше он так легко строил планы. Они приходили ему в голову один за другим, как молния. Джипо никогда не задумывался о планах. Он часто говорил Макфиллипу со странным стеклянным выражением в глазах: “Мак, откуси самую легкую сторону сыра. Я должен делать всю черную работу, а ты думать. Сдается мне, тебе это легко сходит с рук, приятель.
Теперь он впервые осознал, как трудно составить план без Макфиллипа. Когда ему пришлось продумывать его самому, оказалось, что это дьявольская работа. В его мозгах все перепуталось, и он не мог ни с чего начать. Он несколько раз собирался с силами, поджав губы и выпрямив спину, как лошадь, готовящаяся к сильному рывку под огромным весом, но это было бесполезно. Он не мог преодолеть тяжесть, которая, казалось, давила на его мозг каждый раз, когда его чувства приближались к нему, осторожно выискивая информацию. Сидя на дощатой скамейке в задней части бара, скрестив ноги и держа пинту портера в правой руке перед собой, упершись локтем в колено, а пена от портера медленно стекала со стакана на носок его поднятого ботинка, он уставился в землю, терзаемый сложными мыслями. Его маленькая потрепанная коричневая шляпа, нахлобученная на макушку, выглядела как волшебный амулет, наделенный разумом и знаниями, охраняющий его глупую силу.
Он даже не успел прочистить мозги, чтобы приступить к этой дьявольской работе по составлению плана, когда его прервало появление Кэти Фокс. Она села рядом с ним прежде, чем он заметил ее присутствие. Он был так погружен в свою борьбу, что она толкнула его локтем и заговорила прежде, чем он осознал ее присутствие.
“ Как дела, Джипо? ” воскликнула она своим резким тонким голоском, ткнув его локтем в ребра. - Ты достаточно раскраснелась, чтобы намочить нас?
Джипо вскочил на ноги, расплескав половину своей пинты. Он смотрел на нее со страхом в глазах, и грудь его вздымалась. Затем он узнал ее и немедленно сел, взволнованный и смущенный своим проявлением волнения.
“ Привет, Кэти, ” пробормотал он, притворяясь раздосадованным. - Тебе не следовало так подходить к парню. Я оглядываюсь вокруг и вижу, что ты тыкаешь меня в ребра. Какого черта ты не закричал, как обычно?”
Она уперла тыльные стороны своих тонких, в красных прожилках рук в бока и уставилась на него с изумлением, отчасти настоящим, отчасти порожденным той любовью к выразительным жестам, движениям и речи, которая является характерной чертой женщин дублинских трущоб. Кэти была женщиной из трущоб. Ее отец был служащим Корпорации, а мать - поденщицей. Девочкой Кэти работала на бисквитной фабрике. Красота собственного тела и тяжелый заводской труд вызывали у нее недовольство. Она вступила в Революционную организацию. Это было шесть лет назад. После этого, когда она впервые свернула с прямого пути потрясающей респектабельности и консерватизма женщины из трущоб, избыток чувств завел ее в одну ловушку за другой. В конце концов она вообще выбыла из рядов респектабельности, будучи исключенной из Революционной организации по обвинению в публичной проституции. Теперь она стала брошенной женщиной, известной таковой даже среди проституток квартала публичных домов, наркоманкой, неряхой, безответственным созданием. Следы ее юной красоты все еще сохранялись в глубоких голубых глазах, которые были меланхоличными и усталыми, с подергивающимися уголками, в ее длинной худощавой фигуре, ставшей теперь изможденной, в ее черных волосах, которые небрежно падали на лицо из-под края потрепанной красной шляпы. Но рот, этот красноречивый образец порока, полностью утратил роскошные, но нежные изгибы невинного девичества и расцветающей зрелости. Губы отвисли по бокам. Они вздулись посередине. Их цвет выцвел и был восстановлен с кричащей вульгарностью дешевой краской. Бедная измученная душа выглядывала из юного лица, состарившегося прежде, чем годы успели покрыть его морщинами, печального, жесткого и отупевшего.
Она выпятила свой маленький подбородок и повернула голову набок, еще ниже опустив уголки губ с одной стороны рта.
“Я так и думала”, - медленно произнесла она, кривя губы и лицо, когда говорила. “Вот почему я вошла без ведома и села рядом с тобой. Я случайно увидел тебя, мой славный парень, когда разговаривал с Бидди Мак на углу напротив "Кейна". Так что я просто зашел повидаться с тобой потихоньку. Но ясно как божий день, что ты не хочешь меня видеть. По крайней мере, пока у тебя есть деньги, чтобы наполнить себя портером. Это была совсем другая история, не так ли, сегодня утром, когда ты выпрашивал у меня цену за чашку чая, а я три дня подряд не видел цвета полкроны. О, тогда...
“ А теперь заткни свою пасть, будь добр, - взволнованно перебил Джипо. “ Это все равно, что вот так подставлять человека. Конечно, у меня вообще не было ничего подобного. Только ты просто набросилась на меня ни с того ни с сего. Что у тебя?”
Кэти смотрела на него с явным неодобрением, по-прежнему выпятив подбородок, склонив голову набок, опустив губы и уперев руки в бедра. - Двойной джин, - пробормотала она, не сводя глаз с лица Джипо. Джипо встал и, ссутулившись, подошел к стойке за напитком. Ее глаза проницательно следили за ним, и она продолжала медленно кивать головой в сторону его необъятной спины.
Ее отношения с Джипо были того нерегулярного рода, которые трудно описать одним словом. Она, несомненно, не была его женой, и точно так же ее нельзя было назвать его любовницей. Но их отношения имели характер как законного брака, так и наложничества, освященного естественной любовью. Кэти любила Джипо за то, что он был сильным, большим, молчаливым, возможно, также за то, что он был глуп и ее готовая трущобная “сообразительность” всегда могла перехитрить его неуклюжий мозг. Всякий раз, когда у Джипо были деньги, он тратил их с ней. Иногда, когда у него не было денег, она приводила его домой и на следующее утро угощала завтраком. В целом они были хорошими друзьями. В течение последних шести месяцев после того, как Джипо был исключен из Революционной организации и остался без друзей, денег и работы, Кэти стояла между ним и смертью от переохлаждения или голода. Она любила его по-своему удивительно. Последние остатки ее женственности любили его так, как она могла бы любить партнера. Но эти крупицы любви милосердно уживались среди гнусных сорняков порока, которые процветали вокруг них. Лишь иногда они выглядывали наружу и освещали пустынную пустоту ее души мягким теплом и блеском своего света. Каждому доброму проявлению жалости к неуклюжему гиганту противодействовало множество других актов, которые были порочными и жестокими. В то время как Джипо, с беспечностью здорового сильного мужчины, воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся, как если бы она была естественным элементом жизни, таким же, как свежий воздух или еда. Он заметит ее отсутствие только тогда, когда она будет нужна.
Он принес джин и протянул ей. Она молча взяла его. Она медленно потягивала его, держа на расстоянии дюйма от губ, глядя в землю, пока пила, время от времени вздрагивая, как будто напиток был ледяным. Джипо подозрительно наблюдал за ней краешком глаза.
- Что все-таки привело тебя сюда? - спросил он наконец.
Он был крайне раздражен тем, что она застала его врасплох, как раз в тот момент, когда он пытался составить план, когда деньги, полученные за его предательство, были у него под рукой, еще не набальзамированные благовидным предлогом для их присутствия. Он был раздражен, но растерянно и невежественно. Он не придумал правдоподобного оправдания даже своему раздражению.
Кэти держала в руке пустой стакан, перевернутый вверх дном, и смотрела на него почти закрытыми голубыми глазами.
“ Да что с тобой такое, малыш? ” высокомерно спросила она, ободренная джином. “Почему бы мне не постучать сюда, если я этого хочу? Я не работаю в благотворительном учреждении в столь поздний час, чтобы не мешать вашей чести, ха-ха, когда вашей светлости доставляет удовольствие заходить в этот паб. Нет никакого закона, запрещающего мне появляться в этой части города в такой час, не так ли? Она постепенно довела себя до приступа гнева, пока говорила. У нее была мысль, что Джипо скрывает от нее что-то важное и что ее появление в этот момент дало ей некоторую власть над ним. Эта своеобразная интуиция женщины из трущоб могла проникнуть сквозь поверхность смущения Джипо, но без возможности проникнуть в его истинную природу. Левой рукой она отодвинула пальто и приложила тыльную сторону ладони к красноватой потертой блузке пониже сердца. Какая у нее была маленькая грудь!
— Теперь, Кэти... - начал Джипо.
Но она тут же перебила его. Она ждала, когда он заговорит, только для того, чтобы прервать его. Она была вполне счастлива, когда ей представилась возможность прокатиться на “барже” такого описания.
“ Продолжай, “ крикнула она, - курносый! Я тебя знаю, Йа. Ты настоящий бродяга. С тобой все в порядке, пока ты ничего не получаешь. Но как только ты чувствуешь свой запах после хорошей еды и видишь пряник в своих лохмотьях, ты задираешь нос и никого не узнаешь. Знаешь, что я собираюсь тебе сказать, Джипо? Знаешь, что я собираюсь тебе сказать? Ты лживый, лживый смерч, и отныне я знаю, что с тобой делать. Отныне ничего от меня не жди, мой славный парень. Тогда нет; от тебя будет мало проку.
Джипо занервничал и переместил свое огромное тело. Ему захотелось взмахнуть левой рукой и ударить ее в челюсть. Один легкий удар лишил бы ее чувств. Но он никогда не бил женщину из-за каких-то неясных предрассудков. И все же она ему ужасно надоела. Теперь, когда у него были при себе эти деньги, и он еще не решил, что с ними делать, он хотел освободиться от нее.
“ Заткнись, ” сердито крикнул он, “ или я тебя вылечу. Разве я не дал тебе выпить? Затем без особого энтузиазма добавил: “Хочешь еще выпить?”
Кэти все еще смотрела на него. Внезапно с ней произошла перемена. Что-то подсказало ее странному разуму, и она изменила свое отношение.
“Не обращай внимания на то, что я сейчас сказала, Джипо”, - продолжала она низким скорбным голосом, глядя в землю с отвисшей нижней губой, как человек, подавленный и совершенно разбитый каким-то непрекращающимся бедствием. “Боже Всемогущий, мир так жесток, что человек совсем теряет рассудок. Страдание, страдание, страдание и ’ничего’, кроме страдания. Тебе так же плохо, как и мне, Джипо, так что ты знаешь, о чем я говорю. Никто нас не пожалеет. Все на нашей стороне, потому что у нас ничего нет. Почему это, не скажешь ли мне, Джипо? Сам Бог тоже с нами? Ха-ха-ха, конечно, мы оба были коммунистами и членами Революционной Организации, поэтому мы знаем, что Бога нет. Но если предположить, что Бог был, какого черта Он делает...
“ Кэти, ” сердито крикнул Джипо, “ прекрати эти разговоры. Доверься только Богу.
“ Да простит меня Бог, ты прав, ” воскликнула Кэти, начиная всхлипывать. Но она неожиданно быстро взяла себя в руки и почти резко повернулась к Джипо. Ее глаза слегка сузились, и странная странная улыбка осветила ее лицо. Под влиянием улыбки на ее лице появился след красоты, след красоты и веселья. “ Расскажи нам, откуда у тебя столько денег, Джипо. Этим утром у тебя их не было.
Джипо невольно вздрогнул и в ужасе посмотрел на нее. Он яростно сопротивлялся, пытаясь придумать оправдание своему внезапному богатству. Он злился на себя за то, что не разработал план. Подсознательно он проклинал Макфиллипа, которого послал на смерть, за то, что тот не разработал план. Он посмотрел на Кэти горящими глазами и приоткрыл рот. Затем наклонился к ней, попытался заговорить и ничего не сказал. Но она неправильно поняла его.
“ Да, - сказала она, - я знала, что ты желтый. Вы ограбили церковь или что-то в этом роде, и вы боитесь, что священники превратят вас в козла отпущения?”
“ Заткнись, ” внезапно прошипел он, ухватившись за слово “ограбление” и придумав план действий. Это было обычное слово, дружеский жест, который он узнал, с которым он чувствовал себя как дома. Он наклонился с дрожащим лицом, горя желанием выпалить слова своего плана, прежде чем снова сможет забыть их. “Это была не церковь. Это был матрос с американского корабля. Я столкнулся с ним в пабе "Бэк о'Кэссиди" на Джером-стрит. Но если ты скажешь хоть слово, то будешь знать, чего добьешься.
“ Кто? Я? ” Кэти громко рассмеялась и посмотрела на него с подчеркнутым презрением через плечо. “ За кого вы меня принимаете? Информатор, что ли?
“ Кто информатор? ” закричал Джипо, схватив ее за правое колено левой рукой. Огромная рука сомкнулась на тонком хрупком колене, и сразу же вся нога напряглась. Все тело Кэти съежилось от простого прикосновения огромной силы.
На секунду воцарилась тишина. Джипо уставился на Кэти с выражением невежественного страха на лице. Это слово привело его в ужас и ярость. Это был первый раз, когда он услышал, как это слово было произнесено в том новом смысле, который оно теперь имело для него. Кэти, загипнотизированная его лицом, тяжело дыша, оглянулась на него.
“ Зачем ты говоришь об информировании? ” снова задыхаясь, спросил Джипо, крепче сжимая ее колено. Он не хотел причинить боль. Он просто хотел подчеркнуть свои слова.
- Отпусти меня! - закричала Кэти, не в силах больше терпеть боль и напуганная выражением лица Джипо и его странным поведением.
Джипо немедленно отпустил ее. Бармен широким шагом подошел, вытирая руки о фартук. Он указал на дверь. Джипо поднялся на ноги и уставился на бармена, радуясь, что перед ним человек, на которого он может выплеснуть свою невежественную ярость. Он опустил голову и уже собирался броситься вперед, когда Кэти вцепилась в него и вскрикнула.
“ Давай, Джипо, ” быстро крикнула она, “ давай выбираться отсюда. Оставь его в покое, Барни. У него с собой несколько пинт пива. Он не причинил гриве никакого вреда. Давай, малыш.
Джипо позволил выволочь себя задом наперед за правую руку на улицу. Они стояли вместе на бордюрном камне, рука Кэти была переплетена с его рукой.
Впереди простиралась главная дорога, ярко освещенная и запруженная людьми. Свет, люди, намек на веселье и свободу привлекали Джипо. Сзади тянулся темный, дурно пахнущий переулок. Он вызывал у него отвращение. Кэти хотела привести его именно туда, в район трущоб и квартал борделей. Там, внизу, были его собственные места обитания, люди, которые знали его. Он боялся темноты, крадущихся теней, предположений о людях, прячущихся в переулках, чтобы напасть на него. Там, впереди, он мог побродить среди незнакомых людей, которым было наплевать на информаторов.
- Пойдем, Джип, в “Бидди", купи нам понюшку, ” умоляюще прошептала Кэти мягким голосом. “ Ты покраснел, не так ли? Я хорошо знаю, что американские моряки повсюду носят с собой четвертинки. Давай прогуляемся. Я умираю от холода”.
“Нет”, - угрюмо пробормотал Джипо. “Я иду в Дом, чтобы забронировать кровать на ночь”.
Теперь он с удовольствием вспомнил, что причиной его похода в полицейский участок был тот факт, что ему нужны были деньги на кровать. Так почему бы не пойти и не купить кровать? Это был хороший предлог, чтобы избавиться от нее.
“ Зачем ты говоришь о кровати? ” сердито воскликнула Кэти, хватая его за руку. Затем ее голос снова смягчился. В ее глазах был нетерпеливый блеск. “Конечно, ты думаешь не о постели, когда у тебя в кармане деньги. У меня все равно нет кровати, а если она недостаточно хороша для тебя, то, конечно, мы можем снять ее у Бидди, раз у тебя в кармане есть деньги.
“ Мне не нужна твоя кровать, ” прорычал Джипо, “ и я близко не подойду к Бидди Берк. Этот старый вор достаточно часто грабил меня.
“ Ты же не хочешь лечь со мной в постель, не так ли? ” воскликнула Кэти, снова окончательно теряя самообладание. “ Ты был рад, что у тебя это было на прошлой неделе, когда я вытащил тебя из-под дождя, как утонувшую крысу. Что?
“ Теперь я ничего не дам тебе за твою дерзость, ” проворчал Джипо. “ Ты слишком невежествен. Вот кто ты такой”.
Она приподняла его подбородок и поднесла два сжатых кулака к его челюстям. Они казались белыми и крошечными на фоне его лица.
- Ладно, - прошипела она, - остерегайся себя, Джипо Нолан.
Она повернулась на каблуках и яростной походкой пошла налево, бормоча проклятия и быстро исчезая в темноте. Джипо смотрел ей вслед, прислушиваясь. Он вытянул шею, пытаясь расслышать последнее бормотание резких слов, долетевшее до него из темного переулка, когда ее неясная фигура скрылась за углом. Затем он пожал плечами со вздохом, как будто только что наблюдал, как ценная вещь внезапно падает с обрыва. Засунув руки в карманы брюк, он уставился в землю.
“ Послушай сюда, Кэти, ” внезапно позвал он, бессильно протягивая правую руку к повороту с переулка, по которому она пронеслась. Затем он снова сунул руку в карман и нащупал тугую пачку казначейских билетов. Теперь он хотел дать ей немного денег. Она была добра к нему. Он начал медленно подниматься по дорожке. Спешить было незачем. Он знал, где ее найти. Он не должен позволить ей уйти вот так.
Но не прошел он и десяти ярдов, как снова остановился. Он развернулся и быстро пошел обратно по главной дороге. Внезапно он вспомнил ужасающую вещь.
Предположим, кто-нибудь зайдет к Бидди Берк и скажет, что Фрэнк Макфиллип был убит из-за информации, полученной полицией? Они были уверены, что так и скажут. Они бы увидели его там с деньгами в кармане. Они бы заподозрили....
Он повернул направо, миновав поворот главной дороги. Он прошел ярдов двадцать по улице, а затем сдвинул ноги вместе, как солдат, остановившийся на параде. Все в той же механической манере он вкатился внутрь, к витрине магазина. Он стоял непринужденно, по-военному сцепив руки за спиной. Каким-то образом это успокоило его отвлеченные мысли, как будто он внезапно переложил ответственность за свои мысли и действия на воображаемого вышестоящего офицера.
В его отдыхающий разум пришли приятные воспоминания, далекие приятные воспоминания, похожие на сны наяву летним днем, приснившиеся на берегу усыпанной камнями реки, среди цветущего вереска. Это были воспоминания его юности. Они пришли к нему странным, сбитым с толку образом, как будто он боялся темного, свирепого разума, в который они пришли. Джипо свирепо уставился на них, выпятив губы, как будто они были врагами, насмехающимися над ним. Затем постепенно он смягчился по отношению к ним. Затем им овладело безумное желание защитить окружающую среду своей юности, сельскую местность деревни Типперэри, маленькую ферму, крупного краснолицего здорового крестьянина, который был его отцом, его длиннолицую добросердечную мать, которая надеялась, что он станет священником.
Он сморщил лицо и пристально посмотрел на свою молодость. Он напрягся, как будто собирался силой отбросить себя назад, через прошедшие годы греха, печали и невзгод, к миру, мягкости и монотонности жизни в той маленькой деревушке у подножия Галти.
Различные, интимные, глупые, мелкие воспоминания теснились в его голове. Он вспомнил коз, ослиных жеребят, камни в горном потоке, поговорку деревенского кузнеца, взгляд девушки, свой первый глоток вина, украденного в ризнице приходской церкви, когда он служил мессу. Тысячи воспоминаний быстро приходили и уходили. Они проходили мимо, как солдаты перед отдающим честь пунктом, некоторые веселые, некоторые печальные, некоторые тусклые, некоторые отчетливые и почти членораздельные, как будто это произошло минуту назад.
Внезапно он почувствовал, как по каждой щеке стекает мокрая мазня. Он вздрогнул. У него текли слезы. Ужас происходящего заставил его вытаращить глаза. Он громко выругался. Он обнажил зубы, прикрытые толстыми губами, и стиснул их. Его молодость погасла, как свеча, которую гасит шквал в длинном коридоре. Ухмыляющийся призрак настоящего снова стал реальным. Он закрыл рот. Он очень глубоко вздохнул. Снова засунув руки в карманы, он пошел своей обычной сутуловатой походкой, слегка наклонив голову вперед, повиснув на шее, как мяч для игры в панч.
“Я должен составить план”, - еще раз сказал он себе.
Каким-то образом он был убежден, что Революционная организация уже подозревает его в передаче информации, касающейся Макфиллипа. Он чувствовал, что его уже ищут. Поэтому он должен разработать план. У него должно быть благовидное оправдание.
“Если у тебя хорошее алиби, - любил повторять Макфиллип, - то сам дьявол ничего не сможет тебе прицепить”.
Но как он собирался обеспечить себе алиби? Он трижды нерешительно прошел всю дорогу, опустив глаза в землю. Он был не в состоянии ни о чем думать. Его мысли постоянно отвлекались на размышления о глупостях, которые не имели никакого отношения к вопросу о фаворите "Гранд Нэшнл" и о том, утонул ли комик Джонни Граймс в канале или его убили, а затем бросили в воду; два главных вопроса, которые как раз тогда волновали дублинские трущобы.
В какой-то момент он решил пойти в пансион "Данбой", заплатить за кровать и лечь спать. Но тут же пришел в ужас от этого предложения. Возможно, они уже знают, что он сообщил информацию. Тогда, возможно, пока он спал, в его маленькую камеру подослали бы кого-нибудь с заряженной палкой, чтобы убить его во сне. Или они могли бы устроить ему “взбучку бродяги”, бесшумно сломав ему шею, как кролику. Он представил себе маленькие узкие деревянные камеры в ночлежке, ночную тишину, нарушаемую только унылым храпом со всех сторон, беспорядочное количество незнакомых людей, громко храпящих, мечтающих, ворчащих, храпящих и спящих во всех направлениях, в то время как “они”бесшумно приближаются, чтобы убить его.
Он вздрогнул. На лбу у него выступил пот. Нетерпеливо, с облегчением он решил держаться на открытом месте, где мог использовать свои руки и силу. Если бы его собирались убить, он был бы убит, схватившись руками за мертвое горло.
Затем, наконец, он застыл как вкопанный и ударил себя кулаком в грудь.
“ Будь я проклят! ” воскликнул он. - Ну разве я не ужасный дурак? Почему я не подумал об этом раньше? Они будут удивляться, почему я еще не там. Все в городе, должно быть, уже слышали об этом, и я, который был его приятелем, не смог там сказать ни слова его матери. Они наверняка что-нибудь заподозрят, если я немедленно не уйду.
Прищурившись, он быстрым шагом направился к дому Макфиллипа на Титт-стрит. Он вынул руки из карманов и опустил их по бокам на манер полицейского. Он запрокинул голову и возвышался, как великан, над теми, мимо кого проходил.
Он прошел мимо них, почти перешагнул через них, как существо совершенно далекое, уникальное творение.
Глава 4
Титт-стрит была в смятении, как муравейник, развороченный тяжелым коровьим копытом. Под разбросанными уличными фонарями, между параллельными рядами двухэтажных домов из красного кирпича, разговаривали группы мужчин с дикими глазами. В бледном свете ламп было видно, как моросящий дождь струится, как пар, по их грубой, грязной одежде, по их шеям с толстыми венами, по их взволнованным лицам, по их узловатым рукам, поднятым в жестикуляции. Их голоса наполняли глухую темноту улицы приглушенным ропотом, который бурно поднимался и опускался, подобно журчанию потока, пробивающегося сквозь скалы. Их голоса были нервными, как будто они ожидали шторма на море.
Старушки с платками на головах мелькали, как тени. Они метались от двери к двери, переговариваясь, делая угрожающие жесты в сторону чего-то отдаленного, крестясь с обращенными к небу изможденными лицами. Молодые женщины медленно прогуливались взад и вперед по улице, держась за руки. Проходя мимо дома № 44, они молча смотрели на него с благоговением на приоткрытых красных губах.
Дом № 44 был центром внимания. Ужас, охвативший его, взбудоражил всю улицу. Он взбудоражил весь квартал. За три улицы от нас служащие бара стояли, разинув рты, за своими стойками, в то время как какой-то мужчина с возбужденным красным лицом и большим ртом с ругательствами и бешеной жестикуляцией рассказывал о смерти Фрэнка Макфиллипа. Повсюду, на улицах, в трактирах, на кухнях многоквартирных домов, где красноносые старики вытягивали вперед свои сморщенные шеи, чтобы услышать ужасные новости, со страхом и ненавистью шептали одно слово.
Это было слово “Информатор”.
Джипо услышал это слово, когда дошел до перекрестка Титт-стрит и Брайан-роуд — длинной широкой дороги, вдоль которой тянулись магазинчики, тротуары были усыпаны газетами, небольшие кучки грязи в сточных канавах, две трамвайные линии проржавели под моросящим дождем, группы бездельников у каждого фонарного столба, у дверей трактира и на мосту через канал, где дорога резко исчезала за горизонтом, словно обрывалась в космос. Он проходил мимо паба Райана, который стоял на углу, наполовину на Титт-стрит, наполовину на Брайан-роуд. Слово донеслось до него через открытую дверь общественного бара. Добравшись до квартала, он замедлил шаг и, услышав произнесенное слово, занес левую ногу вправо и вместо того, чтобы сделать еще один шаг вперед, тяжело, но бесшумно опустил ее на мокрый тротуар из красных и белых глазурованных кирпичных ромбов, которыми был украшен фасад трактира.
В этот момент из-за угла налетел шквал ветра и ударил его по телу. Он открыл рот и ноздри. Его глаза расширились. Он наклонил голову вперед и прислушался.
— Должно быть, “был информационный гев”, потому что как иначе они могли... - говорил высокий худощавый мужчина, стоя посреди усыпанного опилками пола и держа в правой руке пинту черного пенящегося портера.
Затем дородный возчик с серым мешком на плечах, как плащом, толкнул говорившего человека в неуклюжей попытке пробраться сквозь толпу. Но мужчина сказал достаточно. Джипо знал, что они говорили о смерти Фрэнсиса Джозефа Макфиллипа и что они подозревали, что эта информация была передана.
Ему снова пришла в голову мысль, что он должен без промедления составить план. Но внутри его головы было совершенно пусто, а лоб, прижатый к ней, был горячим и переполненным, как будто его сильно ударили плоской палкой. Эта мысль вертелась у него в голове, бесцельно повторяясь, как ребенок, зовущий на помощь в пустом доме. “Нет, - пробормотал он себе под нос, яростно сжимая складной нож в кармане брюк, - я ничего не могу понять, стоя здесь под дождем перед пабом. Лучше продолжай.
Он бросился за угол навстречу шквалу на Титт-стрит с почти пьяной яростью. Затем он с ужасом осознал, какая участь грозит ему, если … Он увидел группы людей под фонарными столбами. Он увидел порхающих женщин. Он увидел юношей, притихших, напряженных, выжидающих. Он услышал гул человеческих голосов. Темная, унылая, убогая улица, которая была ему знакома до сих пор, внезапно показалась ему странной, как будто он никогда не видел ее раньше, как будто она внезапно стала населена ужасными чудовищами, которые намеревались сожрать его. Скорее ему казалось, что из-за глупой ошибки суждения он забрел в чужую и враждебную страну, языка которой не знал.
Он агрессивно озирался по сторонам, пока шел вверх по улице. Он твердо стоял на земле, широко расставив ноги, расправив плечи и выставив голову вперед, навстречу ветру, как стрела корабля.
Когда он проходил мимо открытой двери, кто-то крикнул: “Эй!” Он остановился, как часовой, которого окликнули. Он яростно повернулся к двери и крикнул.
“По ком ты плачешь?”
“Это всего лишь я”, - защебетала пожилая леди в чистом белом переднике, женщина, которую он хорошо знал. - Я думал, ты Джим Делани, угольщик. Мне приходилось говорить шепотом из-за моего горла. Я простудился две недели назад, когда мыл полы в Клонтарфе, и мне становится хуже, а не лучше. Доктор...
Но Джипо сердито взглянул на ее перевязанное горло и тусклые голубые глаза и, ворча, прошел дальше, не слушая ее дальше. Он добрался до дома № 44 и вошел в открытую дверь без стука.
Дом № 44 был самым респектабельным домом на улице. Его фасад из красного кирпича был чище остальных. Окно в гостиной было целым и украшено чистыми занавесками из ноттингемского кружева. Дверь была свежевыкрашена в черный цвет. Его владелец Джек Макфиллип, каменщик, уже начал восхождение от рабочего класса к среднему. Он был социалистом и председателем своего отделения профсоюза, но вполне респектабельным консервативным социалистом, совершенно фанатичным в своей ненависти к статусу рабочего человека. Весь дом соответствовал его взглядам на жизнь. Дверь вела в маленький узкий холл, посередине которого поднималась лестница. Лестница была безупречно чистой, с ярко отполированными латунными прутьями, удерживающими хорошо выстиранный линолеумный ковер, который с трудом поднимался до самого верха. Днем из двери был виден задний двор. На заднем дворе были надворные постройки и конюшни, поскольку Джек Макфиллип держал желтую козу, трех поросят, выводок белых кур, маленького пони и двуколку, в которой он имел обыкновение летом по воскресеньям выезжать за город со своей женой навестить родственников жены в Талмаке. Справа от холла были две двери. Первая дверь вела в гостиную. В гостиной стояли пианино, восемь стульев всех размеров и разновидностей, бесчисленное количество фотографий, “украшений” и абсолютно не было места, где можно было бы пошевелиться, не прикасаясь к тому или иному предмету. Вторая дверь вела на кухню, большую чистую комнату с цементным полом, открытой решеткой и узкой кроватью в самом дальнем от двери углу. Кровать принадлежала старому Неду Лоулессу, родственнику миссис Макфиллип, страдавшему эпилепсией. Он жил в доме и получал еду и полкроны в неделю в обмен на свои труды по уходу за задним двором. Он никогда не был чистоплотным, это была единственная грязная вещь в доме. На втором этаже было три комнаты. Одной из них пользовалась пожилая пара. Второй - от единственной дочери Мэри, девушки двадцати одного года, которая работала в сити клерком в конторах Гогарти и Хогана, солиситоров и уполномоченных по присяге. Третья комната, выходившая на задний двор, была закрыта в течение шести месяцев. Это была спальня Фрэнсиса. В тот вечер он как раз вошел в нее, чтобы лечь спать, когда прибыла полиция.
Когда Джипо вошел, дом был полон соседей, пришедших посочувствовать. Некоторые даже стояли в коридоре. Джипо прошел по коридору и протиснулся на кухню. Никто его не заметил. Он сел на пол слева от двери, прислонившись спиной к стене и обхватив правой рукой левое запястье перед подтянутыми коленями. Почти минуту он сидел молча, ожидая возможности поговорить с миссис Макфиллип. Он мог видеть ее сквозь людей в комнате, сидящую на стуле справа от камина. На пальцах у нее были намотаны черные деревянные четки. В ее бледно-голубых глазах стояли слезы, они текли по большим белым пухлым щекам. Ее тучное тело обтекало кресло со всех сторон, как охапка сена на телеге. Длинный клетчатый фартук скрывал ноги. Она тускло смотрела на огонь, беззвучно шепча одними губами молитвы. Время от времени она кивала головой в ответ на что-то, что ей говорили.
Она притягивала внимание Джипо, как мощный магнит. Даже когда кто-то вставал между его глазами и ее телом, он смотрел сквозь промежуточное тело, как будто оно было прозрачным. Его взгляд был прикован к ее лбу и седовато-серым волосам, которые имели желтоватый отлив на макушке, там, где проходил пробор. Он думал о том, как она была добра к нему. Она часто кормила его. Что еще более ценно, у нее всегда находилось для него слово сочувствия, добрый взгляд, нежное, мягкое, гладкое прикосновение руки к его плечу! Это были вещи, которые его странная душа помнила и ценила. Не было других, кто был бы таким мягким и нежным с ним, как она. Часто, когда они с Фрэнсисом приходили в дом на рассвете, проделав какой-нибудь революционный “трюк", она вставала на своих босых толстых ногах, накинув юбку поверх ночной рубашки. Она обычно бесшумно передвигалась с дрожащими губами, готовя завтрак. Это был огромный обед из ее рук, неразборчиво приготовленный по-ирландски: сосиски, яйца, бекон - все вместе на одной тарелке.
И она часто совала Джипо в руку полкроны, когда никто не видел, шепча: “Пусть Дева Мария защитит тебя и позаботься о Фрэнки и проследи, чтобы с ним ничего не случилось”.
“Она хорошая женщина”, - равнодушно подумал Джипо, глядя на нее.
Затем кухня внезапно опустела за спиной толстого невысокого мужчины с напыщенной внешностью, одетого в темный плащ и черный котелок. Все расступились перед ним, когда он выходил за дверь, и послышался шепот. Некоторые сердито хмурились, глядя на него, но было очевидно, что все испытывали к нему большое уважение и завидовали ему, даже те, кто хмурился. Он был важным политиком лейбористской партии, парламентским представителем избирательного округа, включавшего Титт-стрит и окружающие ее трущобы. Этот важный политик в молодости работал каменщиком вместе с Джеком Макфиллипом, и Джек Макфиллип до сих пор был его главным сторонником.
Когда политик исчез, в комнате осталось всего пять человек, не считая Джека Макфиллипа и его жены. Трое мужчин в углу у окна, слева от Джипо, склонив головы друг к другу, перешептывались с той внезапной интимностью, которая рождается из-за присутствия бедствия или чего-то, что имеет общий интерес. Джипо знал двоих из них. Двое из них были членами Революционной организации.
“ Этот подонок Бартли Малхолланд здесь, ” пробормотал Джипо себе под нос, - и с ним Томми Коннор. Малхолланд, я полагаю, ищет работу Фрэнки Макфиллипа в Разведывательном управлении; и я полагаю, что этот здоровяк Коннор тренируется, чтобы быть его задницей. Хм.”
Джек Макфиллип сидел на узкой кровати в другом углу, почти напротив Джипо. Он разговаривал с двумя женщинами, у которых были стулья рядом с кроватью. Они ворвались, чтобы поговорить с Макфиллипом, как только политик ушел. Они кивали головами и ерзали с той поразительной расточительностью эмоций, которую проявляют женщины, стоящие на самой низкой ступени лестницы среднего класса, в присутствии представителей рабочего класса, которые все еще находятся в чистом естественном состоянии. Одной из них была жена “мелкого бакалейщика” с Титт-стрит. Другой была жена Джона Кеннеди, водителя грузовика, который только что открыл бизнес “для себя”.
Джек Макфиллип сидел на кровати, опираясь правым плечом на подушку. Одна нога почти касалась пола. Другая стояла на кровати. Говоря, он держал правую руку ладонью наружу перед лицом, как будто пытался отогнать какую-то воображаемую идею.
“Ну вот, - говорил он, - посмотрите, что этот человек сделал для себя в жизни. Это то, к чему должен стремиться каждый мужчина, вместо того чтобы вести себя как дурак и в конце концов навлечь позор на свой класс и на свою семью. Джонни Дейли сегодня является членом парламента, потому что он потратил все деньги и время, которые у него были, на свое образование. Он заботился о своем бизнесе и делал все возможное для образования и улучшения условий жизни своих собратьев. Это то, что должен делать каждый мужчина. Но мой сын … Я устроил его на хорошую работу страхового агента, и, если бы он был внимателен к себе, то сейчас был бы на пути к респектабельному положению в жизни, но вместо этого...
Внезапно произошло удивительное прерывание, заставившее всех вздрогнуть. Джипо говорил глубоким громовым голосом, который заполнил весь дом.
- Извините за беспокойство, миссис Макфиллип, - воскликнул он.
Фраза эхом отозвалась в последовавшей за ней тишине. Она была произнесена криком. Голос Джипо внезапно вырвался из его легких, превратившись в спонтанное выражение эмоций, которые потрясли его до неистовства, когда он смотрел на миссис Макфиллип. Внезапно он почувствовал, что должен выразить это чувство с силой. Не шепотом или простым сдержанным заявлением, а диким криком, не терпящим возражений. Крик бродил по комнате еще долго после того, как его звук затих. Никто не произнес ни слова. Его сила была слишком велика. Все, по той или иной удивительной причине, принюхались к запаху жареных сосисок, который теперь пропитывал атмосферу кухни. Запах исходил от сковороды, все еще стоявшей на камине, с сосисками, которые готовились на ужин Фрэнсису Джозефу Макфиллипу, когда приехала полиция. Он так устал, что попросил мать принести ему ужин в постель. Так они и остались там, забытые, на краю камина.
Затем первоначальное изумление прошло, и все посмотрели на Джипо. Они увидели его сидящим на полу, согнувшимся пополам, громоздким в своих синих спортивных штанах, которые облегали его бедра, как купальный костюм, в маленькой круглой шляпе, нахлобученной на массивную голову, и все еще смотрящим в лицо миссис Макфиллип, словно притянутый магнитом, не сознавая изумления, которое он вызвал своим криком.
И единственная из всех присутствующих в комнате миссис Макфиллип не была поражена. Она даже не вздрогнула. Она не отвела глаз. Ее губы все еще шевелились в молитве. Другой магнит притягивал ее разум к созерцанию чего-то совершенно удаленного от людей в этой комнате, совершенно удаленного от жизни, к созерцанию чего-то, что уходило своими корнями в мистические границы вечности.
Затем Джек Макфиллип принял сидячее положение на кровати. Он схватился за старую твидовую кепку, которая свалилась с его седой головы.
“ О, так это ты во всем замешан, да? - воскликнул он. - Ты, сын проклятия!
Он посмотрел на Джипо так свирепо, что его лицо начало подергиваться. Его лицо было настолько обожжено солнцем, что на расстоянии казалось почти черным. Вблизи они казались красновато-коричневыми. У него был стеклянный глаз. Другой глаз смотрел прямо поверх стеклянного, как бы охраняя его. Ему приходилось отводить взгляд от мужчины, чтобы увидеть его. Это искажение в его взгляде всегда приводило его жену в ужас, так что теперь она дрожала всякий раз, когда он смотрел на нее. Это было так жутко - вот так смотреть на пространство. Его тело было невысоким и хрупким. Ему было пятьдесят лет.
Он спрыгнул с кровати и стоял на полу в серых носках, в расстегнутом синем жилете, маленькое белое полотняное пятнышко на животе его серой фланелевой рубашки раздувалось от тяжелого дыхания, горло перекосилось, руки беспокойно сжимались и разжимались.
Миссис Макфиллип очнулась от своих грез, как только заговорил ее муж. Она вскочила и схватилась за грудь, прижав руку к сердцу, с немым восклицанием. Затем она поспешно потерла оба своих глаза и посмотрела на него. Как только она увидела его, ее глаза снова затуманились, а тело опустилось на стул, с которого оно слегка приподнялось.
“ Джек, ” закричала она с болью в голосе, “ Джек! Джек, оставь его в покое. Он был другом Фрэнки. Он был другом моего мертвого мальчика. Оставь его в покое. Что сделано, то сделано.
“ Будь проклята эта история! ” воскликнул Джек. Его голос был слабым и отрывистым, совсем как голос его мертвого сына. “Другом вы его называете? Каким другом вы называете этого расточителя, который ни дня в жизни не поработал? Этого полицейского-экспресса! Его даже выгнала полиция. Это прекрасная компания для твоего сына, Мэгги. Именно такие, как он, привели Фрэнки к смерти и разрушению. Они и их революции. Это в России они должны быть там, где они могли бы изображать из себя каннибалов столько, сколько им заблагорассудится, вместо того, чтобы вводить хороших честных ирландцев в заблуждение. Почему бы им не убраться отсюда и не вернуться в Англию, откуда они пришли, со своим гнилым золотом, пусть они будут оранжистами, которые превратят Ирландию в хаос, чтобы масоны могли снова вмешаться и захватить ее. Ах-х-х-х, я бы хотел прижать пальцы к твоему горлу, ты...”
Он бросился через весь зал на Джипо, но трое мужчин подскочили и поймали его. Они удержали его. Джипо уставился на него, словно в замешательстве, не двигаясь. Но мускулы его плеч напряглись, почти бессознательно. Его взгляд медленно переместился с кипящего от ярости мужа на рыдающую жену, которая снова отвернулась к огню.
Затем люди из гостиной бросились на кухню, привлеченные криками. Их возглавляла Мэри Макфиллип, дочь хозяина дома. Это была красивая молодая женщина с полной фигурой, пухленькая, с румяными щеками, твердым подбородком, каштановыми волосами, подстриженными по современной моде, голубыми глазами, в которых был “разумный” взгляд, и довольно большим ртом, широко открытым от волнения. Каждая частичка ее тела, кроме рта, принадлежала среднестатистической ирландке из среднего класса. Рот был порождением трущоб. Его размеры и склонность раскрывать душевное состояние преувеличенными движениями, которые являются отличительной чертой девушки из трущоб, противоречили опрятной элегантности остального тела и всей одежды. Она была все еще одета так же, как пришла из офиса, - в элегантный темно-синий костюм, который сшила сама. Юбка по нынешней моде была довольно короткой, и она стояла, широко расставив ноги, в высокомерной позе женщины из хорошей семьи. Ее стройные икры были обтянуты тонкими черными шелковыми чулками. Но она бессознательно уперла руки в бока, стоя перед неразборчивой толпой, которая последовала за ней из гостиной, чтобы выяснить, что вызвало переполох на кухне.
- Из-за чего скандал, отец? - спросила она.
Акцент был хороший, но немного чересчур. Он был слишком утонченным. Произношение слов было слишком правильным. В нем не было той небрежной уверенности прирожденной леди. Она говорила сердитым тенором, насыщенными мягкими тонами Срединных Земель, родины ее матери. В ее голосе была мягкость сливочного масла, тот голос, который патриотично настроенные ирландцы всегда ассоциируют с добротой, неприступной невинностью и добродетелью, но который на самом деле является естественной маской сурового, решительного характера.
“Разве мы недостаточно плохи, - продолжила она, - и без того, чтобы ты вел себя как пьяный бродяга? Заткнись и не позорь себя”. Она топнула правой ногой и снова крикнула: “Заткнись”.
Отец сразу расслабился. Он начал слегка дрожать. Он очень боялся за свою дочь. Несмотря на силу брани, которой он, несомненно, обладал, он боялся обоих своих детей. Когда Фрэнсис почувствовал недовольство и присоединился к Революционной организации, отец часами, почти каждую ночь, сыпал угрозами и оскорблениями в назидание своей жене, но когда вошел сын, он ничего не сказал. Он был слабым, нервным человеком, слегка истеричным, способным совершить любой поступок под влиянием момента, но неспособным решительно следовать логическому плану действий. Но его дети были решительными. Сын был непреклонен в своей ненависти к существующим условиям общества. Он был решительным революционером, унаследовавшим энергию своего отца. Дочь была непреклонна в своем стремлении выбраться из трущоб.
Отец выскользнул из рук державших его мужчин и попятился назад, пока не добрался до кровати. Он сел на нее, не глядя. Он вытер лоб рукавом, хотя тот был совершенно сухим. Но в нем чувствовалось покалывание, как будто десятки иголок вонзились в его мозг через него. Он всегда чувствовал себя так, когда у него начинались нервные срывы, особенно с тех пор, как его сын стал революционером и стало известно, что за его деятельностью следят в полицейском управлении.
Он посмотрел на свою дочь, поначалу испуганно. Он боялся ее, потому что она стала тем, кем он убеждал ее стать с младенчества, - “леди”. Он боялся ее, потому что она была так хорошо образована, потому что у нее были такие “шикарные” друзья, потому что она так хорошо одевалась, потому что она умывалась несколько раз в день, потому что она правильно говорила. Но потом все это его разозлило, и он вспомнил, что он сам социалист, председатель своего отделения профсоюза, политический лидер в округе, что все люди свободны и равны и ... все эти избитые фразы, которыми респектабельные социалисты обманывают себя, считая себя философами и принципиальными людьми. Он говорил с нотками негодования и предупреждения в голосе.