Он верил почти всему, что ему говорили люди с более высокой квалификацией, чем его собственная.
Он безоговорочно доверял заявлениям тех, кто был старше его по званию.
Вера в то, что он должен думать о других лучше, особенно о тех, кто занимал высокие посты в Партии, и быть верным их мудрости, обеспечила ему продвижение по службе в армии. В молодом возрасте 37 лет Чжан Дун носил полные полковничьи знаки отличия на погонах своей формы. Из-за важности события его форма - китель и брюки – были безукоризненно вычищены и отглажены. Орденские ленты ярко выделялись на камуфляжных узорах на груди. Не то чтобы он сам действительно видел бой.
Из громкоговорителей прогремел срывающийся от волнения голос. Он был запущен, находился в пути и должен был поразить цель примерно через две минуты.
Это объявление вызвало волну неуклонно растущего возбуждения позади него.
Он находился на тренировочной базе Народно-освободительной армии Китая Чжурихэ, недалеко от линии границы, за которой лежала Внутренняя Монголия, автономный район северного Китая. Оживленная болтовня на террасах зрительской трибуны, предназначенной для почетных гостей и командиров армии, военно-воздушных сил и военно-морского флота, становилась все интенсивнее. Быть уверенным в себе было в его натуре. Хороший слуга Партии не стал бы поддаваться заразе сомнения. Перед тем как гости отправились на обед в шатер, затененный от яркого солнечного света, отражающегося от поверхности пустыни, он обратился к ним с речью.
Простое сообщение.
Вооруженные силы были посвящены сохранению правления партии и пожизненному верховному лидеру, который был Генеральным секретарем, Рулевым. Они смирились с тем, что им придется действовать в трудных условиях, учитывая технологии, доступные социал-империалистическим шакалам и американским бумажным тиграм. Он объяснил, усиленным голосом и много раз отрепетированными словами, проблему “неблагоприятной окружающей среды”, говорил о спутниках глобального позиционирования, рассказывал своей аудитории о проблемах запуска ракет во время войны – что, конечно, было бы уместно при возвращении Матери-Китаю сепаратистского острова Тайвань - когда у врага есть навыки глушения и блокирования сигналов, направленных из космоса, и это также может привести ракету к цели. Ученые неустанно работали над созданием системы, в которой та же самая ракета, но с радикально иной системой наведения, могла бы выполнять свою работу и ее эффективность не была бы принижена утраченной технологией GPS. Он был достаточно умен, чтобы понять, что гостей доставили так далеко на север не для того, чтобы они прослушали урок электронной инженерии в двух битком набитых самолетах, взлетевших на рассвете с аэродрома недалеко от Пекина. Они были там, потому что их присутствие обеспечивало им престижное положение, принадлежность к элите. Они будут общаться и обмениваться конфиденциальными сведениями, а также станут свидетелями очередного ошеломляющего успеха ученых Партии. Он так и сделал, но счел это оправданным, несколько подстрекнув к этому.
Ученые, ответственные за разработку новой системы, колебались. Для замены сигналов спутника потребовалась необычайная степень контурной фотосъемки. Их маленькие изможденные лица могли бы свидетельствовать об осторожности, но они ничего не сказали. На совещаниях по планированию он взял на себя инициативу, потребовав, чтобы эта новейшая технология была продемонстрирована. В своем выступлении он не уклонился от принятия ответственности за решение не просто поговорить с этими уважаемыми гостями о совершенствовании систем наведения, но и продемонстрировать торжество приверженности Партии успешному вторжению на отколовшийся остров. На протяжении поколений военные планировали завоевание Тайваня, и теперь им предстояло продемонстрировать его все большую осуществимость. Он взял инициативу в свои руки, изгнал эти моменты нерешительности, отбросил всякую осторожность.
Теперь уже слишком поздно для гостей искать быстрого комфортного отдыха в роскошных переносных туалетах в задней части стойки.
Полковник Чжан Дун будет признан как офицер решительного руководства, человек, отмеченный быстрым продвижением по службе.
До удара оставалась минута, и через несколько секунд должна была появиться ракета длиной четыре метра.
Щебетание гостей прекратилось. Специально выпущенные по этому случаю бинокли с гербом Освободительной армии на каждой паре уже осматривали горизонт.
"Цель” ракетного удара находилась в двух с половиной километрах от смотровой площадки, перед которой стоял полковник Чжан Донг. Он стоял прямо, выпятив грудь, расправив плечи, сожалея о том, что песок пустыни обесцветил блестящие верхушки его армейских ботинок, но смотрел перед собой, повернувшись теперь спиной к собравшимся. Его заверили, что это произойдет, и у него не было ни причин, ни склонности сомневаться в этом: ракета сработает так, как было запрограммировано. И здесь полковник приписал себе некоторую заслугу. Он заказал фанерную копию, изготовленную бригадой плотников в Чжурихэ, здания президентской администрации в столице сепаратистов Тайбэе. Над ним развевался вялый флаг, используемый на этом острове, красно-синий и с полным солнцем – жалкий, потому что предполагалось, что он символизирует свободу и демократию, нелепый. В боеголовке ракеты не было заряда взрывчатого вещества, но при падении, разрушающем непрочную конструкцию, должна была произойти сильная вспышка, а затем завеса темного дыма. Сцена должна была быть запечатлена официальными камерами, и он уже заметил, что многие гости привезли свои собственные. Ему показалось, что он услышал отдаленный звук двигателя.
Он почувствовал прилив высочайшего чувства оптимизма, которое руководило жизнью полковника Чжан Дуна. Его черты натянули маску того, что он считал образом долга, подходящим для человека, стремившегося только к увеличению власти и статуса Партии. Он представил себе, как это будет на следующий день, когда он вернется домой, увидит свою жену и обнимет своих детей, и все они прочтут удовлетворение на его лице, говорящее о хорошо проделанной работе.
Враг мог блокировать сигналы GPS, глушить, отклонять и создавать помехи, но новая система была вот-вот продемонстрирована. Он весь напрягся от гордости. У него не было бинокля, он полагался только на свое зрение. ... и услышал за спиной общий вздох. Его тон повысился, и удовлетворение на его лице застыло, настроение триумфа угасло.
Ракета направлялась не к фанерному зданию. Казалось, она вильнула, отклоняясь от намеченной карандашом прямой линии движения. Позади него раздался крик, от которого у него пронзительно зазвенело в ушах. Он уставился на ракету, летящую в его сторону.
Земля под ним была похожа на бетон, покрытый слоем песка и щебня. Ни малейшего шанса, что она разверзнется и поглотит его. Он мог слышать и представлять себе столпотворение позади себя. Когда гости покидали свои мягкие кресла, возникала давка, они пытались добраться до ступенек, пытаясь спастись бегством. Не то чтобы они хотели или могли.
Ракета попала в цель.
Не сборное типовое здание с широкими балконами, опирающимися на колонны из красного кирпича и увенчанное высокой башней, как он требовал. Его флаг едва развевался, в то время как те, что были вокруг шатра, где подавался обед, развевались с помощью воздуха, нагнетаемого генератором. Эмблемы Народной Республики никогда не были вялыми, никогда не были менее мужественными.
Он упал примерно в 250 метрах от смотровой площадки, с правой стороны от нее. Вспышка взрыва, когда снаряд врезался в поверхность пустыни, на мгновение ослепила полковника Чжан Дуна, и он перестал слышать крики, мгновения паники за своей спиной, когда услышал грохот разрывающейся на части ракеты и увидел дым. Как и предполагалось, он был темно-металлического цвета и должен был быть виден с расстояния более двух километров. На таком близком расстоянии дым был едким и имел неприятный привкус, когда попал ему в рот и, спустившись вниз, осел в легких.
Чудовищность случившегося поразила его.
Катастрофа - это не та ситуация, с которой он сталкивался раньше. В его голове было много мыслей, и они возникали с ошеломляющей ясностью, а затем исчезали. Он повернулся спиной к видневшемуся вдалеке фанерному зданию с вражеским флагом, прикрепленным вплотную к древку. Символизм его выживания не ускользнул от него: даже мысль о том, что это, вероятно, уголовное преступление, но незначительное по сравнению с проблемами, с которыми он сейчас столкнулся. Он бежал слишком быстро, забрался слишком высоко. В своем воображении он видел лица каждого из тех людей, которые проявляли нерешительность, выражали осторожность и которых он игнорировал. Он думал, что его доверие предало его, что оптимизм оказался предателем по отношению к нему. Он поверил тем, кто сказал ему, что технология замены среды, в которой отсутствует GPS, была абсолютно надежной. Он должен был разделить колебания и осторожность тех, кто был близок к чертежным доскам и кто рекомендовал частные демонстрации перед этим показом. Он распустил свой гребаный рот.
В схватке на ступеньках мужчина в костюме сломал ногу, кость прошла сквозь кожу и разорвала материал на колене. Офицер в форме и с генеральскими нашивками схватил его за руку и, возможно, сломал или вывихнул плечо. По мере восстановления слуха в его ушах все громче звучали ревущие голоса: волна протеста и жалоб. Где они будут искать козла отпущения?
Теперь полковника охватило некоторое спокойствие. Прежде чем потребовать, чтобы ракета использовала новую технологию распознавания контуров, он представлял себе пляжи Тайваня с красными и желтыми кодировками, излюбленные для высадки морского десанта, усеянные телами утонувших, обломками разрушений. Если бы ракеты не были оснащены новыми системами, появилась бы возможность для безумного поедания акул. Он не разбирался в технологии, он имел минимальное представление об электронике наведения. Он был слугой партии, оптимистом.
Виновника потребовали бы, выявили и наказали – и как же они, блядь, любили наказания – и на него указали бы пальцами. Взрыв ракеты поднял еще больше грязи, и теперь она сыпалась с ясного неба, и на носках его ботинок осело достаточно грязи, чтобы затуманить блеск их полировки. Он ждал.
Больше полковник Чжан Донг ничего не мог сделать.
Его больше не увидят ни его дорогая жена, ни его дорогие дети, ни команда, которую он возглавлял. Публичный провал был недопустим. Он стоял, высокий, напряженный, и ждал, представляя себе последовательность людей, которых он увидит, и их задачи.
Автобусы набирали обороты за смотровой площадкой, и когда места были заполнены, они в сопровождении сопровождающих направлялись на аэродром тренировочного полигона для обратного перелета в столицу. Машины скорой помощи загружались теми, кто был ранен, для доставки в больницу Чжурихэ. Люди уже были бы на пути к “цели”, разобрали бы ее на части, сорвали ненавистный флаг сепаратистов и, вероятно, растоптали бы его. И было бы задействовано больше людей, чтобы выстроиться в линию и собрать обломки ракеты, особенно те части, которые были частью неисправной системы наведения.
Здесь должна быть полиция безопасности из состава Народно-освободительной армии. За шатром, смотровой площадкой и видневшейся вдалеке моделью здания Президентской администрации в Тайбэе простиралась пустыня, горный хребет находился по меньшей мере в 20 километрах. Бежать не было смысла. К нему подъезжал фургон с затемненными стеклами. Вокруг него толпилась полиция безопасности. Его руки резко заведут за спину, застегнут наручники, и его увезут.
Следующими будут следователи. Они испепелят его взглядом и не попытаются ни с кем любезничать. Они сочли бы его врагом и даже саботажником и передали бы в специализированную секцию Центрального телевидения Китая, которая записала бы его признание в любом преступлении, которое сочли бы наиболее подходящим свалить на него. Он запоминал свой сценарий, декламировал его и искренне благодарил Партию за ее “благожелательность”. Телевизионщики старались не попадаться ему на глаза.
Он предстанет перед судьей и небольшим числом судебных чиновников. Менее одного процента обвиняемых были оправданы, и за то, что он совершил, был вынесен только один приговор. Его записанное заявление будет обнародовано в ночь после приведения приговора в исполнение или на следующую ночь после этого. Его жене и родителям могли сказать о том, что с ним будет, а могли и не сказать.
В тюрьме он будет содержаться в одиночной камере. Его осмотрит врач. Который будет ощупывать и измерять его дыхание, сердцебиение и пульс. Его здоровье будет оценено, а зрение проверено, как будто ему могут понадобиться новые очки.
Ветер бил ему в лицо и трепал тунику, и команда к этому времени уже добралась бы до фанерного макета здания Президентской администрации. Он вдохнул, глубоко втянул воздух, как будто в последний раз.
Тогда это был бы палач. Старик или молодой человек, надеюсь, с твердой рукой. Конвоир оказывался у него за спиной, и в унисон ему отбрасывали лодыжки назад, и он опускался на колени, и слышал, как взводится курок оружия, и видел ведро, наполненное опилками, и решетку сливного отверстия. Его унесут, пока у него еще идет кровь, в хирургическое отделение.
Мужчины и женщины там ждали бы звука одиночного выстрела. У него был двоюродный брат, который работал в системе правосудия, и за кружкой пива он объяснил процедуру. Прежде чем его тело остынет, его положат на стол, и холодильные камеры будут раскрыты, готовые принять его органы, все ценное: глаза, почки, сердце, печень, легкие. Его двоюродный брат сказал, что здоровое сердце от здорового “донора” стоит 150 000 долларов, а роговица - 30 000 долларов, и вполне вероятно, что русские заплатят за то, что Партия назвала “сбором урожая”, и они оба скривили лица от отвращения.
Он громко рассмеялся. Сапоги полицейских службы безопасности зашуршали по песку, когда они подошли ближе. Через мгновение его руки будут прижаты к бокам. Он рассмеялся, как будто ему рассказали хорошую шутку. Подозрение всегда возникало к любому проявлению юмора на случай, если он выходил за рамки, установленные Партией, поэтому безопаснее было не смеяться, не демонстрировать какой-либо уровень насмешливости.
Последними, кто видел его в своем воображении, были двое крестьян из команды крематоров, пришедших, чтобы бросить то, что от него осталось, в печь центрального отопления за тюремными блоками. Когда тяжелая дверь открылась и ударила жара, кто-то сказал бы: “Его правая нога, должно быть, бесполезна, иначе она застряла бы на ноге неуклюжего идиота, нашего нападающего из команды ”Пекин Гоань"". Таким образом, его правая нога не работала бы на Рабочем стадионе перед 66 000 болельщиков.
Он громко рассмеялся, ему заломили руки за спину, застегнули наручники и потащили к фургону.
Неудивительно, что его воображение имело пределы. Он не мог знать, когда дверь фургона открылась, когда его швырнуло вперед, чтобы он приземлился лицом вниз, что его действия и поведение, касающиеся этого аспекта ведения войны и отрицания, станут приоритетом в огромном здании Министерства государственной безопасности – высшим приоритетом на самом высоком уровне.
Он также не мог знать, что известие о его провале несколько месяцев спустя упадет на стол пожилого аналитика разведки на другом конце света и будет воспринято с интересом.
OceanofPDF.com
1
Под порывами резкого ветра, слегка подпрыгивая, Джонас Меррик ступил на тротуар Ламбет-Бридж, и его ботинки застучали при каждом шаге.
Он пересекал Темзу вместе со многими другими. Множество пешеходов шли тем же путем в одно и то же время, делали это неделю, месяц, год или больше . ... существа привычки. Некоторые он узнал – не то чтобы он признал бы их, – а некоторые казались знакомыми, но оставляли его неуверенным. Они изменились, а он нет. Женщины изменили свою прическу или цвет кожи, или купили новую одежду, а мужчины приобрели очки и носили другие головные уборы, или приобрели новую сумку для ноутбука, или рюкзак большего или меньшего размера, а обычные пальто были выброшены и заменены . ... не Джонас Меррик. Это была привычная униформа, которую он носил каждый рабочий день, и она не менялась ни при какой погоде. Фетровая шляпа, сдвинутая на макушку, макинтош с поясом, а под ним твидовый пиджак "Харрис", рубашка "Таттерсолл", галстук с небрежно завязанной тесьмой, фланелевые брюки и удобные туфли. Те, кто каждое утро следовал за ним по мосту в это время или пересекал его с другой стороны, имея за спиной Темз-хаус, а впереди - дворец архиепископа, заметили бы, что он все еще нес этот потрепанный портфель, держа его так, словно его содержимое было драгоценностью. Они не заметили бы браслет на его запястье и тонкую цепочку, спускающуюся от него к кольцу на ручке кейса; они также не знали бы, что содержимое имеет важное значение для безопасности, что забрать их с его рабочего места накануне вечером было преступлением на уровне увольнения. Они также не знали, что Джонас Меррик проигнорировал строгие требования относительно выноса секретных документов из безопасной среды Темз-Хауса, ему было наплевать на то, что он пренебрегал правилами.
Не только одинаковая одежда и одинаковое время. А также, черт возьми, почти одинаковый шаг. У ботинок все еще была хорошая поступь, и он представлял, что его ноги каждое утро попадают в одни и те же пазы справа и слева: вероятно, в обратном порядке, когда он возвращается ближе к вечеру, спеша на поезд в 5.39, который доставит его с работы, с вокзала Ватерлоо и домой, на пригородную аллею в Рейнс-парке ... не то чтобы его шаги еще оставляли постоянный след на тротуаре. Его одежда и путешествие в Темз-хаус, где располагалась Служба безопасности, и обратно - вот, пожалуй, и все, что удерживало его жизнь в смирительной рубашке общепринятого поведения. Он остановился – делал это ежедневно в течение последних двух лет – на самой высокой точке моста. Ничего не мог с собой поделать. Пытался смотреть на облака или на медленный поток машин через мост, пытался зафиксировать свой взгляд на пассажире, сидящем у окна на верхнем этаже автобуса. Не справился с этим, теперь отказался от борьбы.
Он не остановился на полпути к Ламбетскому мосту, просто остановился. На мгновение, одно и то же каждое утро вот уже два года, он поворачивал голову, чувствовал, как воздух задевает его фетровую шляпу, и выглядывал из-за парапета. Увидел бы темную, унылую и злую воду, интенсивность течений, кружащихся вокруг опор моста, управляемых изменениями приливов и отливов. Взгляд должен был охватить тот небольшой участок парапета, за который его пальцы пытались ухватиться, прежде чем его протащили по нему, свесив ноги, и стащили вниз, в воду. Он видел ее лицо каждый день, слышал ее голос, ощущал ее слабый аромат, но все еще не был свободен от нее. Джонас Меррик сомневался, что когда-нибудь избавится от того леденящего душу страха, когда его погрузили в реку, а затем дернули вверх и у него остановилось дыхание. Его подвели к краю пропасти смерти, потом спасли, потом бросили, потом... ... ну, разрешили вернуться к работе.
Впереди у него была хорошая неделя. Утро пятницы, весенние ливни прекратились, и он надеялся на успешный исход расследования, длившегося целых десять месяцев, на вывод, который, по его мнению, стоил того, но который кого-то разозлил бы, и к следующим выходным он был бы в Западной части Страны. Его походка была почти бодрой. Не то чтобы жизнерадостность была тем образом, которым он хотел делиться с другими,
Это была бы стоящая неделя, которой можно насладиться. Он думал, что постарел умеренно хорошо. Теперь его 70-летие явно маячило на горизонте, и он должен был уйти на пенсию почти пять лет назад. Лишение его допуска к секретной информации и проникновение в Темз-Хаус, дом Пятерок, было предметом ночных кошмаров. С момента его запланированного выхода из здания, облицованного серым камнем, перед ним произошло снятие жилета смертника, поимка мальчика из ИГИЛ, вернувшегося, чтобы излить свою ненависть на тех, кто причинил ему боль, пощипывание курносого носа в далекой кремлевской крепости, заполнение могил и распространение дезинформации, ликвидация преступной семьи со шрамами и царапинами, свидетельствующими об этом, и полицейский пистолет, выпущенный достаточно близко к его уху, чтобы сохранить некоторую степень глухоты. Внешне может показаться, что слегка нерешительный старикан приходит на работу и, возможно, ему каждый день поручают черную работу, чтобы ублажать его. Внешность будет лгать. В ящике с трусиками его жены были медаль и планка к ней, и они доказали, что это неправда. Он моргнул, услышав в атриуме описание самого себя: “Этот Меррик тверд и холоден, как наконечник топора”.
У кольцевой развязки в конце моста стояли Кевин и Лерой. Они несли службу в охране дома на Темзе. Обычно работали по пятницам. Все свое снаряжение они носили на шеях и поясах, которые провисали под тяжестью электрошокеров, наручников, газа и кобур с пистолетами и запасными магазинами патронов. Джонас Меррик был у них в долгу, но редко показывал это.
В то утреннее время, когда движение было наиболее интенсивным и когда прибывали десятки сотрудников, предположительно, для того, чтобы помочь защитить страну от терроризма, шпионажа, скандалов и коррупции, беспредела и политических убийств, был разработан особый ритуал, когда Джонас Меррик приходил на работу. В иерархии он был младшей фигурой. Большинство из тех, кто сидел в машинах с шоферами, застрявших в пробке, с нарастающим раздражением, а также бегуны и велосипедисты в лайкре, не знали бы, кем было это динозавристое существо, которое сошло с моста и, казалось, хмурилось, и они проклинали бы всех их за особое отношение, которому он подвергся.
Кевин вышел из парадного входа в "Темз-Хаус" и проскочил между рядами машин, Лерой последовал за ним по пятам. Взвизгнули тормоза. Они сдержали движение. С мрачными лицами, словно к их лицам приклеили маски, они оба стояли посреди дороги. Ни машины не пропускали, ни велосипедистов, на бегуна, который проскочил мимо них, наорали. Пространство было открытым и безопасным, и Джонас Меррик сошел с моста, пересек тротуар и затем уверенно зашагал по проходу, который они открыли для него. Делал каждый день, когда Кев и Лерой были на дежурстве. Они знали Джонаса Меррика. Они проводили его на другой стороне улицы, а затем неторопливо направились обратно к главному входу в здание, и движение попыталось ускориться, велосипедисты изо всех сил крутили педали, а бегуны хлынули в дом Пяти.
- Доброе утро, сэр, - крикнул ему вслед Лерой, - и, похоже, прекрасное.
Он промычал что-то невнятное в ответ, но склонил голову в знак согласия.
- И должно быть хорошо весь день, сэр, и выходные, - сказал Кевин.
Джонас Меррик был у них в долгу . ... В последние годы он занимался терроризмом, контрразведкой и преступностью, и вместе с его медалями последовали внутренние дисциплинарные слушания подкомитета по нарушенным процедурам. Теперь он лежал на Фарфоровом столе.
Прежде чем зарегистрироваться, он зашел с затененной стороны здания в кафе, где заказывал свой обычный завтрак - капучино и датскую выпечку. Он брал его с собой в Сент-Джонс-Гарденс, если только не начинался сильный дождь, и сидел на скамейке, наблюдая, как одинокий садовник сгребает листья и грязь: у этого человека тоже было тяжелое прошлое, и Джонас ценил общение с ним.
Он пил маленькими глотками, и у его ног собирались зяблики, а садовник монотонно работал в дальнем конце сада, который когда-то был кладбищем для бедных, а когда-то охранялся вооруженными людьми, чтобы предотвратить кражу могил. Впереди у него было несколько приятных дней, а потом он уедет с караваном, и он не видел надвигающейся опасности.
Это был обычный хороший капучино. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что, когда небо наиболее ясное, уровень риска обычно возрастает. Он доел выпечку. Выбросил чашку и обертку от печенья. Кивнул в сторону садовника и получил минимальный ответ. Он принялся за работу, а небо было ясным и голубым.
Патруль пограничной службы проводил их до пограничного заграждения.
Именно из-за ужасной войны они втроем не смогли сесть на самолет в Шереметьево или Пулково-1 в Санкт-Петербурге и были быстро доставлены в западную Европу.
Они шли пешком, с рюкзаками за спинами.
Им нужно было, чтобы патруль координировал отключение проводов электрических тумблеров, заглушая вой сирен, когда кто-то перелезал через забор или перерезал его. Небольшое облегчение, но температура была достаточно высокой, 10 градусов, чтобы снег растаял, и после того, как они перейдут границу, забор починят, и финские охранники не смогут найти никаких следов – если только они не придут с собаками. Первым шел Аркадий, майор, за ним следовали Данил и Пушка, оба бывшие старшие унтер-офицеры. Все трое теперь были прикреплены к грязному подразделению ГРУ, которое предположительно было военной разведкой, и имели то, что называлось “острым опытом”. У забора они проверяли документы, деньги, билеты – мальчики и две девочки из патруля, с любопытством разглядывая их.
Им предстояла важная работа.
Данилу и Пушке рассказал об этом их майор Аркадий. Аркадию рассказал об этом его полковник. Полковнику рассказал об этом его бригадир Кирилл Смыслов. И бригадиру сказал это его генерал, а генералу сказал это – через весь длинный стол и с усилением слов – новый Царь Федерации: “Принесите мне его гребаную голову, и если это не может быть его голова, то меньшее, что меня удовлетворит, - это то, что вы принесете мне его гребаные уши”.
Кусачками для проволоки проделали дыру в заборе на уровне земли, и каждый из них неуклюже пролез через нее. Никто из них не был ребенком, никто не отличался особой физической формой, и никто не испытывал особой любви ни к своей стране, ни к ее нынешнему лидеру – но каждый из них был бы оценен как надежный человек, которому можно было бы поручить работу, а чувствительность не выставлять напоказ. Бригадный генерал Кирилл Смыслов, как сказали Аркадию, потребовал, чтобы было подготовлено трое мужчин, которые сделают то, что от них потребуют, доведут дело до конца, останутся непоколебимо лояльными. Они были винтиком в машинном отделении того, что было запланировано, не больше и не меньше.
Патрулю пограничной службы, должно быть, было ясно, что это избранные люди, а не случайно попавшие в окружение, и когда каждый проходил через дыру, мальчики похлопывали их по плечу в качестве жеста ободрения, а одна из девочек посылала им воздушные поцелуи. По ту сторону забора они сняли свои военные комбинезоны и обнажили гражданскую одежду, заляпанную краской. Ботинки заменили кроссовками. Они больше не были офицером и двумя бывшими сержантами разведывательного подразделения ГРУ: теперь они были прорабом и двумя рабочими-строителями, эстонцами из русскоязычной общины города Нарва, завершавшими ремонт офиса в финском городе Лаппеенранта. В радиусе полукилометра от пограничного заграждения на стоянке была бы спрятана арендованная машина. В каждой прибалтийской стране было много тех, кто был готов прийти на помощь России, когда она оказалась прижатой к стене.
Их военную одежду вернули через дыру в заборе вместе с их старыми документами и удостоверениями личности. Там, куда они направлялись, их посчитали бы “нелегалами”, лишенными дипломатической защиты. Майор махнул патрулю, и они двинулись сквозь сосны. Дыру в заборе заделали, заново закрепили провода и натянули сухостой поверх следов на вспаханной полосе, примыкающей к забору.
Аркадий, Данил и Пушка отправятся в Хельсинки и успеют на рейс для следующего этапа своего путешествия. Все было сделано в спешке, потому что информация появилась всего четыре дня назад. Если бы их спросили об их планах, они бы пожали плечами. Они не знали, могли только сделать все возможное, чтобы помочь убить того, кто причинил вред людям, которых они считали бы братьями.
Просто очередная пятница, ничего особенного, но очередь выстраивалась так быстро, как только мог персонал.
Ксавье Говье не подталкивали, не подталкивали, он шел своим ходом. Те, кто работал в том крыле тюрьмы, HMP Manchester, но более известном местным жителям как Strangeways, не стали бы кричать на этого конкретного заключенного. Он отбывал 24-летний срок и пробыл в тюрьме всего несколько месяцев. Он неторопливо двинулся вперед по ограниченному пространству, доступному шестерым мужчинам, которые должны были отправиться этим утром в Королевский суд в Ливерпуле. Родная территория Говьера, известная персоналу и заключенным – а также полицейским, которые его посадили, – как Бенгалия. Персонал следовал правилам, установленным для работы рядом с наиболее опасными заключенными, оставаясь бесстрастным, не привлекая его внимания. Он шел так, словно был рад побывать на прогулке, и, казалось, радовался возможности на несколько часов вырваться из тюрьмы.
Он собирался предстать перед судом, потому что против него были выдвинуты новые обвинения – “заговор с целью убийства", – а это означало, что детективы из Группы расследования крупных инцидентов были чертовски уверены, что он лично совершил убийства, но не располагали доказательствами. Его репутация в тюрьме шла впереди него, гарантируя, что с ним обращались с изысканной вежливостью и относились с юмором.
За ним шел новенький, находящийся в предварительном заключении. Заключенный категории А, которому предъявлено обвинение в хранении и еще одном умысле – владении заряженным пистолетом и намерении убить - и который уже дал понять своим подчиненным, что у него было “предыдущее”, из-за чего его отправили к Малолетним правонарушителям: бросил стеклянную бутылку из-под молока, наполненную бензином, с уже зажженной тряпкой в горлышке, в дом одного из окружных судей, который рассматривал серьезные дела на северо-западе.
- Подвинься немного, ты не можешь?
Он не ответил.
“ Давай, шевелись. Здесь чертовски холодно, я жду тебя. Шевелись.
Бенгал не ответил и не обернулся.
- Слышал о вас, но не о таком важном человеке, как мне говорили.
Он продолжал в своем собственном темпе, персонал не жаловался, а остальные четверо уже были в фургоне и должны были быть заперты в своих кабинках. Новенький стоял вплотную за Бенгалом и наверняка добивался бы скальпа. Если бы Бенгал развернулся и ударил его по горлу скованными руками, он мог бы добиться определенного статуса за то, что заставил Ксавье Говьера потерять хладнокровие и ввязаться в драку.
Правда заключалась в том, что Бенгал приспосабливался к жизни в тюрьме. Там были рутина и логика, и ему не нужно было принимать никаких решений. Просто сидел на заднице весь день и каждую ночь, и лежал на спине всю ночь и каждую ночь. Он не выходил из тюрьмы с момента своего первого появления в суде вместе со своей матерью и младшим братом – они здорово облажались, что было одной из причин, по которой он оказался там, где был, в тюрьме строгого режима HMP Манчестера.
Он забрался в фургон.
“ И чертовски вовремя. Спасибо, мистер.
Новенького посадили в кабинку рядом с ним. Фургон дернулся вперед. Он мог смотреть наружу через полоску грязного окна. В первый раз они сопровождали его в Королевский суд, но не сегодня.
Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и подумал о своей сестре и о том, как близок он был к тому, чтобы эти ублюдки застрелили не только ее, но и его.
Питер сбросил с себя одеяло, оставшись голым, и потянулся за пачкой сигарет и зажигалкой, лежавшими на прикроватном столике. Было позднее утро, почти полдень, но шел сильный дождь, так что, хотя задернутые шторы были тонкими, внутрь проникало мало света. Он возблагодарил Господа за то, что она все еще спала.
Он заработал деньги, которые они ему заплатили. Возможно, он мог бы попросить больше. Возможно, он был слишком стар для этого и, возможно, слишком отвык от практики, чтобы вспоминать то, что многие в его стране называли “старыми добрыми временами”. Питер был наемным жеребцом. Он перевел свой платеж в Vojvodanska Banca в Нови-Саде, на своей родине, в Сербии. В течение нескольких недель они безуспешно пытались вытянуть из нее имя: они льстили ей, били ее, угрожали ей, унижали ее, а она не раскрывала этого. За ним послали.
У него с ней была история.
Годами ранее, в любительском театральном кружке Северного Лондона, он выбрал своей мишенью Фрэнсис, или Фрэнка, как она предпочитала, чтобы ее называли. Все организовано, результат тщательного планирования, но не идеальное место для него. Он затянулся сигаретой. Он думал, что именно из-за непрекращающегося дождя в этом месте, где ее держали, и сырости, поднимавшейся с реки, и постоянного холода у нее заболело горло. Это означало, что она храпела. В горле у нее першило, и он подумал, что мокрота застряла у нее в груди. Она была худой, ее кости выступали на плечах и бедрах, а волосы начинали седеть. Он предположил, что, когда они впервые взяли ее под свою опеку – достаточно было одной мысли, чтобы медленно и сардонически улыбнуться, – они отвезли бы ее под ненавязчивым эскортом к дорогому парикмахеру в Москве или Санкт-Петербурге, даже к одному в этом захолустном городе Вологде, по дороге в Архангельск. Он никогда не слышал об этом и никогда не хотел слышать снова.
Все было по-другому, когда он “встретил” ее в зале, где репетировался и разыгрывался любительский спектакль. Питер был способен инсценировать эти встречи с незнакомцами, казалось бы, случайно, и мог изобразить улыбку, которая широко раскрывала его лицо и излучала искренность, честность и явное удовольствие от контакта. Он видел, как все смотрели на него, когда он делал свою подачу. Тогда они сочли бы Фрэнка находкой, потому что она была застенчивой и отчужденной, блузки, которые она носила, были застегнуты до горла, а юбки доходили до колен, и она покраснела почти до алого, когда он сказал ей, как приятно, что он познакомился с ней. Как и она, он не играл и не руководил, был просто добровольным помощником. За ними наблюдали. Он понял, что многие мужчины постарше отдали бы годовую пенсию за возможность запустить руку ей под юбку, что многие женщины постарше изо всех сил постарались бы воссоздать момент простого удовольствия, которое доставляла такая встреча, трепет романтики. Ей было за тридцать, и он задавался вопросом, действительно ли это был ее первый раз – он был таким нежным, таким медленным и любящим. Это было приятное задание, и, вернувшись домой, он вспоминал о нем с удовлетворением от хорошо выполненной работы. Она была мишенью, эта суровая и сдержанная женщина, потому что она была ПА, секретариатом, организатором небольшой группы в британском агентстве по сбору внешней разведки, которая занималась перебежчиками. И ради любви, и эпического переживания похоти она заговаривала - и контакт был ей обеспечен. Возможно, она испугалась своего предательства, возможно, ей не понравился этот контакт, но информация от нее – так ему сказали – иссякла. Его отправили обратно, из Сербии в Мюнхен, затем в Осло, затем, с новыми документами, в Лондон, и он снова был Питером, и наблюдатели определили ночь, когда он найдет ее в том же зале, где собиралась театральная группа. Каждая женщина там подняла глаза, когда он вошел через вращающиеся двери, и цветы, которые он держал в руке, заставили бы их всех позавидовать, а он заметил ее и направился к ней, и снова румянец выдал ее, и были слезы – и постель. Было важно воскресить ее, потому что из посольства в Копенгагене исчез новый перебежчик, и она должна была знать, где его прячут, где находится конспиративная квартира. Нет времени повторять ферму на Гебридском острове, дровяные камины, виски из горлышка и прогулки под проливным дождем. Как раз пришло время снова поднять ее на борт – и самым быстрым способом было уложить ее на спину.
Он затушил сигарету.
Когда он приехал в свой дом в Вологде, он понял, что ему будет не так легко получить свою плату. На этот раз никакого коттеджа на севере, никаких ресторанов, как было в Лондоне, и никаких расходов, списываемых с карты AmEx. Мрачный город, два надзирателя с острыми лицами, которые забирают его из аэропорта и доставляют в дом в конце неубранной дороги. Жалкая пара, встретившая его, Василий и Марта, и они смотрели на него на пороге, дрожа под дождем, и, возможно, задавались вопросом, что бы он мог предложить там, где они не преуспели. Если бы он встретил Фрэнка на улице, то не узнал бы ее. Ее внешность исчезла. Итак, он пошел на работу, притворившись, что она выглядит потрясающе. Они могли отправить надзирателей обратно на рассвете четыре дня назад: у него было имя, написанное на клочке бумаги. Кровать была грязной, комната - убогой. Еда была и той, и другой. Ее одежда была отвратительной. Он едва приступил к ней, еда осталась на тарелках, а поднос поставили на пол за пределами комнаты, когда она назвала имя, которое они хотели.
Он лежал на спине, а она - над ним.
Она спросила: “Тебе нужно имя?”
- Я хочу тебя, Фрэнк.
Ее тяжелое дыхание, хриплый кашель. - Тот, кто приказал их убить?
- Как пожелаешь, Фрэнк.
Странно звучащее имя. Все это время, пока она давила на него, а он изо всех сил старался ответить, он снова и снова молча повторял это имя и задавался вопросом, кто этот человек, у которого были полномочия придумать план такой ошеломляющей провокации и проследить, чтобы он был приведен в исполнение в точности. На следующее утро, усталый и оборванный после еще двух выступлений, он предстал перед Василием и Мартой и назвал им свое имя. Василий, грубый, с отвислыми щеками и животом, взглянул на него с неприязнью и уважением. Марта, копна крашеных волос, бросила на него взгляд, который наводил на мысль, что одна ночь с ним, Питером, могла бы стать звездным часом в ее жизни. Ему заплатили за то, чтобы узнать имя и агентство, на которое работал, а также общее описание его личности: легко, и в первую ночь все графы были отмечены галочками . . .
Он мог бы уехать после первого утра. Но билеты были куплены, расписание составлено. Он подождет, пока они будут готовы сопроводить его обратно в аэропорт, а затем начнется извилистое путешествие, которое приведет его в Москву, в Баку, из Баку в Мюнхен и из Мюнхена в Белград, где на парковке будет стоять его Volvo, доступный только из-за этой дополнительной работы. Он пробыл здесь еще три дня.
Прошлая ночь была худшей. Функциональная, скучная.
Он закурил еще одну сигарету.
Он предполагал, что, когда он уйдет, будут слезы.
Оставалось несколько часов, а потом он уедет.
Она пошевелилась. Он надеялся, что она снова погрузится в сон. Хороший кофе будет даром Небес, пока он будет ждать машину.
В ту пятницу утром Джонас занимался домашним хозяйством.
Не то чтобы его каморка в углу 3 / S / 12 требовала особого внимания, но Вера у себя дома в Рейнс-парке затеяла ежегодную весеннюю уборку, и он просто подражал ей. Он протирал поверхности тряпками, оставленными для него уборщицей, которой не разрешалось заходить на территорию группы наблюдения Эгги Бернс во время их работы. Если бы он прислушался, то услышал бы голоса за своей дверью.
“Он просто пустая трата места”.
“ Он действительно что-нибудь делает? Чего-нибудь добивается?
“Возврат к прошлому. Не стоит такой зарплаты”.
- В отделе фарфора прочитали его, хотели, чтобы он был чист. Бесполезный старый пердун.
Джонас Меррик никогда не стремился произвести впечатление ни на старших, ни на тех, кто числился коллегами. Он скорее наслаждался своим нынешним существованием. Он был оторван от Фарфорового стола, от их рабочей зоны в дальнем конце здания, редко контактировал с ними, его никогда не навещали: единственной связью был экран его компьютера. Он вытер полки, опрыскал и отполировал клавиатуру, а теперь протерел тряпкой свои фотографии. Почти с редким для него благоговением он изучал фотографию тщедушного молодого человека, который держал в левой руке пластиковый пакет из супермаркета и стоял перед бесконечной вереницей основных боевых танков, каждый из которых весил более 40 тонн, бросая вызов им раздавить его. На другом снимке банда крестьян с широко раскрытыми глазами смотрела в камеру, подпирая плечи и голову трупа с экстравагантными усами: Эмилиано Сапата, революционера, застреленного в молодом штате Мексика 125 лет назад. Признанный Джонасом Мерриком за одну цитату, которую он подарил миру: “Я прощаю того, кто грабит, того, кто убивает, потому что, возможно, они делают это по необходимости, но никогда предателя”. Для Джонаса это был гимн принципам. Он ненавидел предателей; делом его жизни было искоренять их. Улыбка мелькнула на его лице на последней рождественской вечеринке наблюдателей секции "А", когда Эгги преподнесла ему рождественский подарок. Он открыл посылку, чтобы найти новинку - копию усов Сапаты, приклеил их к верхней губе на целых пятнадцать секунд, а затем ушел, чтобы успеть на поезд домой . . .
Ему нужно было место для новой картинки, которая выскочила из его древнего принтера. На нем был изображен пляж, усеянный неясными камнями с шипами, казалось, растущими из них, а за пляжем была подпорная стена высотой в пять футов, а затем эспланада со скамейками, затем дорога с замершим движением и плотная очередь заведений быстрого питания. Он встал во весь рост и закрепил его с помощью чертежных булавок – запрещено из-за повреждений, нанесенных стене офиса.
На последней фотографии был изображен молодой человек: 25 лет. Достаточно приятное лицо, но довольно незрелое, оттененное очками в тяжелой оправе, подростковым прыщом на подбородке, непослушными волосами и высоким лбом, за которым, без сомнения, скрывался выдающийся ум. Он думал о нем как о мальчике. Джонас Меррик считал его критически важным для безопасности королевства.
Полгода назад Джонасу позвонил американец с южным акцентом. Слышал о Джонасе Меррике в одном из тех глубоких и неподписанных информационных туннелей, которые не распространяются свободно. Хотел рассказать ему об офицере отдела материально-технического обеспечения Народно-освободительной армии Китая, полковнике Чжан Дуне. Американец Уилбур раньше работал в разведке министерства обороны, и они разговаривали по защищенной линии в первую пятницу месяца. Всегда желанный гость и всегда услужливый. И приятно провести время, слушая Уилбура после его сэндвича.
Джонас был доволен собой. Работа над его текущим проектом была завершена. Он верил, что события стремительно понесут его к довольно приятному успеху, и он будет побежден силой с потрясающими шансами, которая ничего о нем не знала и никогда не узнает. Привлекательность его жизни на третьем этаже "Темз-хаус" заключалась в том, что как аналитик контрразведки он был анонимен, оставался тенью.
Почтальону нравилась беседа, и он считал себя вправе задержаться на ступеньке крыльца с Джимми Болтоном – у него были основания полагать, что его мнение приветствуется. Особенно о футболе, о субботнем матче, когда деревенская команда вышла на Поле, и об их перспективах на этой неделе против деревни, расположенной в четырех милях отсюда.
За 47 лет своей жизни Джимми Болтон ни разу не сыграл ни в одном футбольном матче. У почтальона были основания полагать, что он был заинтересован в том, как команда проведет то, что было названо “матчем на иглах”. Веская причина: Джимми Болтон был главным спонсором. Два года назад он оплатил стоимость новых стоек, перекладин и сетки для ворот: в прошлом году он оплатил новую форму, футболки, шорты и носки. Три года назад он купил спортивные костюмы для команды. Он разговаривал с комитетом о предоставлении новой выездной полосы. Весь этот новый комплект будет рекламировать одежду для отдыха от Джимми Болтона. Самой большой гордостью почтальона в жизни было снять свой спортивный костюм, обнажить рубашку с логотипом спереди и цифрой 9 сзади и возглавить атаку. Иногда там было до 30 сторонников . Джимми Болтон считал, что все виды спорта нелепы и что футбольные матчи зимой, холодные, мокрые и опасные, были более чем нелепым времяпрепровождением. Он тепло улыбнулся, когда ему вручили почту: каталоги, призывы, брошюры для домов престарелых и один конверт размером с бумажную салфетку. Он узнал почерк и был слегка взволнован.
“Все это ерунда”, - сказал он и ухмыльнулся. “Хорошего тебе завтрашнего дня. Постарайся как следует спрятаться от них и запишись в зачетную книжку. Чертовы дела требуют внимания даже в выходные, но я, возможно, отлучусь ненадолго на вторую половину. Удачи.”
Он закрыл дверь. Образ Джимми Болтона с его любовью к обществу и искренним интересом к деревне тщательно культивировался.
Дом Джимми Болтона не был чем-то исключительным. На снимке не было фигуры "сквайра”, и от него не разило новыми деньгами. В его доме было три спальни, он занимал четверть акра с садом, в основном состоящим из газонов, и предлагал достаточно места для установки шатра, когда он устраивал ”спонтанные" вечеринки для соседей. Очень немногое в жизни Джимми Болтона было спонтанным. Ему нравилось планировать мероприятия, он не хотел ни удивляться, ни привлекать внимание со стороны тех, кого он называл “голубошерстных собак”. Довольно распространенная фраза там, откуда он родом, в далеком прошлом – так студенты называли тайную полицию, охотившуюся за ними. Собаки с их синими шубками были представителями страны, где он теперь обосновался. Он был, еще одна фраза из его исчерпывающей подготовки, “глубоководной рыбой”, агентом долгосрочного проникновения.
Через окно холла он наблюдал, как почтальон проехал на велосипеде несколько футов по тротуару, а затем свернул на подъездную дорожку к соседнему дому. Джимми Болтону нравилось поддерживать хорошие отношения с ключевыми членами деревенской общины. Почтальон совершал свой обход. Там был магазин с прилавком Почтового отделения, и ответственная за него женщина могла бы стать отличным шпионом, совавшим нос в чужие дела, и у нее была своя собственная сеть осведомителей. Его уборщица, работавшая два раза в неделю по утрам, была матриархом в общине и знала, кто приходит и кто уходит. По вторникам приходил садовник . ... он думал, что у него в деревне хорошие глаза и уши и что ему доложат, если незнакомцы приблизятся или спросят о его собственности, Монрепо, чертовски дурацкое название для дома, но доставшееся по наследству. Он был другом для всех.
Ему пора было завтракать, значит, должен был прийти посетитель.
Конечно, почтальон, продавщица, уборщица, садовник, любой, у кого была сетчатая занавеска, которую можно было отодвинуть, или кто работал в палисаднике, или поднимался по лестнице, заметил бы, что симпатичная девушка всегда приходила к нему в пятницу и в понедельник – и что Кэти, 53-летняя вдова, страдающая чесоткой, была там по средам . ... Но именно девушка вызвала разговоры, плотоядные взгляды и наглую зависть. Ее звали Мэри Лу, и она была главным покупателем одежды для отдыха от Джимми Болтона, таково его объяснение.
Его прошлое было закрытой книгой. Он не обсуждал свое детство, свое происхождение. Деревенских жителей, любопытных и назойливых, не беспокоило, что его мать – Милдред - была медсестрой–миссионеркой, живущей в отдаленном поселении в горном Китае и все еще практикующей свое ремесло акушерки. Не их дело, что его отец был “собакой с синей шерстью”, слугой режима, бывшим блюстителем партийной дисциплины, а ныне алкоголиком, замурованным в сознании вины.
Они также не должны были знать, что Джимми работал во 2-м бюро Министерства государственной безопасности, которое занимало массивное здание в форме коробки из-под обуви по адресу, обозначенному как Вестерн-парк, остановка регулярного парка из 332 автобусов между Зоопарком и Летним дворцом в Имперском городе, а работодателем Джимми был Гоанбу. Он пожизненно служил режиму президента, который был генеральным секретарем. Это не касалось жителей деревни, сгрудившихся вокруг главной улицы, двух жилых массивов и деревенской лужайки, где субботним днем играли в футбол и где на ярких футболках было написано "Одежда для отдыха от Джимми Болтона".
Он ждал Мэри Лу. Очевидно, китайского происхождения, со стереотипным лицом и красивой фигурой. Дорого, но эффективно. Мэри Лу могла изображать экзотику и могла изображать скромность, а на седьмом этаже в Вестерн-парке режиссеры Джимми Болтона говорили о “стратегии красивой женщины”, мейрен джи, что переводится как “эротическое соблазнение”. У них может быть время, а может и нет. Он заправит постель, как только позавтракает. Она была так занята. И когда она была “занята”, приходили дурацкие конверты, набитые свежими разведданными. Он так сильно опирался на нее. Непомерное количество времени Джимми Болтона уходило на организацию расписания Мэри Лу.
Фактически, его рабочая нагрузка была разделена между ее графиком и суммой денег, которую он обналичивал, благодаря переводам, выплаченным ему с зарубежных счетов, переведенных наличными в пунктах обмена валюты в Китайском квартале Бирмингема. Если бы он знал об этом, почтальон пошутил бы: “деньги и секс - неплохой бизнес, если ты можешь это достать”, но не стал. И садовник сказал бы, вытирая пот со лба: “Лолли и трахаться – жаль, что я упустил эту профессию”.
В маленьком городке Уэст-Мидлендс был мэр, которому предстояло выставить свою кандидатуру в парламент с разумными шансами на избрание, и потенциальный кандидат - с женой и двумя маленькими детьми – находился под хорошим присмотром Мэри Лу, но теперь был смещен в отведенное время, но ему по-прежнему платили. Был также преподаватель военно-штабного колледжа, который был одержим ею. Техник на фабрике, производящей ультрасовременные ночные прицелы для боевых винтовок, который умолял ее поехать с ним, когда он переквалифицировался в автомеханика где-то на северо-востоке, но его отговорили, и ему пришлось довольствоваться визитами раз в две недели . ... И еще был мальчик, который был в приоритете.
Держать Мэри Лу на спине, или на животе, или как они там хотели, было шагом вперед в карьере Джимми Болтона, и найти время, чтобы соответствовать его собственным требованиям, было растущей проблемой, которая не была решена каким-либо значимым образом, когда Кэти, вдова, нанесла ему визит, приготовила ужин и выпила почти всю бутылку вина, а затем потащила его наверх.
У мальчика был приоритет. Это было записано из Вестерн-парка. Джимми не был полностью осведомлен о деталях события, произошедшего 17 месяцами ранее на тренировочном полигоне Зухрихэ в каком-то забытом богом уголке страны, на окраине Внутренней Монголии. Но сообщения, которые приходили к нему окольными путями, говорили о необходимости, требовании немедленного внимания, и это был один из лучших часов в карьере Джимми Болтона, когда он обнаружил мальчика.
Вот что он сказал Мэри Лу, когда позволил ей ускользнуть, словно она была чем-то вроде охотничьей собаки, спущенной с поводка и почуявшей добычу: “Не торопись, черт возьми. Что мне кажется, что я слышал, так это то, что его легко напугать. Я не хочу, чтобы он бежал домой и пищал своей матери на ухо о тебе, потому что твои трусики упали слишком быстро. Я хочу, чтобы это делалось медленно и терпеливо, чтобы он думал, что нашел свою любовь, и тогда ты отпустишь его. Не торопи его, черт возьми, и не заставляй его думать, что ты влюбилась в него. Обещай мне.
Мальчик был приоритетом. Джимми Болтон сказал бы, что мужчине не обязательно знать, как обслуживать двигатель автомобиля, если он владеет машиной и водит ее. Ему не нужно было разбираться в науке, как и Мэри Лу, которая была крайне враждебно настроена к образованию в любой форме. Это было как-то связано со спутниками глобального позиционирования, немного больше связано с “закрытой средой обитания” и в значительной степени связано с серьезными военными действиями. Он молился редко, но в тот день снова закрывал глаза, смотрел в потолок, вспоминал церковь в паре сотен миль к северу и с мучительной искренностью просил, чтобы она не пугала мальчика.
Он чувствовал себя в безопасности, и считал себя в безопасности, и считал себя звездой на небесах, поскольку находился под контролем Министерства государственной безопасности. Дул резкий ветер, и небо было ясным . . . и, как сказал ему почтальон, завтра поле будет сухим, и ожидается победа. В мире Джимми Болтона поражение было немыслимо.
Самолет направился на запад, хрупкие солнечные лучи играли на его крыльях.
Майор Аркади сидел в кресле у прохода в туристическом классе и был задумчив . . . Это была не та работа, на которую он вызвался добровольно. Его “мальчики”, с их удивительной способностью сохранять спокойствие, играли в карты.
У майора в телефоне была фотография, защищенная шифрованием, и имя. Это было стандартное изображение, сделанное в любом полицейском участке в его собственной стране или за границей, уверенное лицо и сила, которыми он должен был быть. У него также было рабочее местоположение цели.
Он сам присутствовал на том тайном мероприятии на кладбище, наблюдал, как запечатывали гробы, а затем опускали их. Слышал, как кричали женщины, когда раздавались выстрелы в воздух. Названный объект, в некотором роде, собственноручно отправил их туда, что было достаточно веской причиной – теперь, когда разведка предоставила личность и адрес, по которому можно было найти этого человека, – для начала операции, которая обеспечила бы голову, как минимум, два уха, не меньше.
Бригадиру Кириллу Смыслову очень не нравилось здание, в котором он работал. Сотрудники ГРУ, работавшие там, недружелюбно называли его Аквариумом.
На его столе было много телефонов, но когда зазвонил желтый, его нельзя было игнорировать.
Его спросили о прогрессе.
- Они в воздухе.
Его пригласили выступить с заявлением о доверии.
“Я уверен, что при тщательном соблюдении согласованных процедур миссия завершится удовлетворительно”.
Следовало ожидать, сказал ему начальник штаба, что генерал будет сидеть у него на спине с пристальным вниманием гребаной обезьяны и выпытывать информацию - что другая обезьяна покрупнее, возможно, павиан, сядет генералу на плечо. Начальник его штаба, немногим более половины возраста Кирилла Смыслова, обладал некоторой долей опасного юмора, что забавляло его, но раскаивался, когда ему делали выговор. Бригадир работал в здании штаб-квартиры ГРУ со стеклянными стенами, потому что большая часть мышц его правой руки была оторвана минометной шрапнелью в битве за украинский город Харьков. Пригоден для любых других обязанностей, кроме работы за письменным столом . . Неужели он не понимал, какое давление ложится на генерала?
- Они поняты.
Обновления будут приветствоваться.
- Я могу предоставлять вам отчеты каждые три часа, днем и ночью, или информировать вас о развитии событий.
Звонок был прерван. С его стороны было неправильно, что он, похоже, помочился на своего начальника. Это было то, чего все они боялись, достигнув высших эшелонов власти, – что их работой будут управлять на микроуровне люди, стоящие на вершине иерархии. Он знал офицера в том же звании, который руководил предыдущей операцией по уничтожению перебежчика, и этого человека считали высокомерным дерьмом. Не сейчас. Он бежал за границу, увозя с собой семью, вчерашний человек, которого теперь презирают, и читал лекции в небольшом колледже на среднем западе Соединенных Штатов.
Полет теперь будет проходить вне воздушного пространства Финляндии, над Балтикой, в крейсерском режиме – и цель должна быть в состоянии невиновности.
За дверью его кабинета послышались шаги.
Джонас по привычке очистил экран, на котором теперь было сохраненное изображение его кошки.
Раздался слабый стук. Он открыл резко, никогда не желая создавать впечатление, что незваному гостю рады.
Помощник прокурора стоял в дверях. С тех пор Джонас видел его все реже. Их отношения претерпели ряд кардинальных изменений. Его презирали как довольно жалкого джобсворта в то время, когда подошло время его выхода на пенсию, затем он запасся жилетом смертника и был всеобщим любимцем месяца, даже года, и его выход на пенсию был отменен. Он также находился под непосредственным руководством помощника заместителя генерального директора, когда тот практически в одиночку перехватил озлобленного и опасного парня из ИГИЛ, возвращавшегося домой с твердым намерением отомстить. Провел ограниченные консультации и большую часть своих мыслей держал в своей голове, не делясь ими со своим наставником, организовал ликвидацию российской наемной группы "киллеры" и жестоко надрал нос "Сиксерс", руководящей службе (с точки зрения разведки). Затем его привлекли к Уголовной ответственности, и помощник прокурора издевался над ним – иногда мягко, а иногда злобно, – потому что это была глухомань. Но он заслужил похвалы как от ФБР, так и от Управления по борьбе с наркотиками в Штатах, что усилило зависть ... Затем Китайское бюро, в котором он, вероятно, добился бы небольшого успеха, но с меньшими шансами совершить преступление. Заместитель министра не имел выхода к морю в борьбе с терроризмом, но все еще сохранял за ним ответственность, а китайский народ предоставил его самому себе, ничем с ним не делился, воображал, как он раскрашивает карты, и одолжил ему помощника ранга старшего исполнительного директора, чья карьера достигла дна. Ассистент завис.
- Вы хотели что-то сказать?
- Просто пришел повидаться с Эгги.
- Здесь ты ее не увидишь.
- Ты жалкий ублюдок, Джонас.
“И занятой – несчастной, удручающей и занятой”.
“ Что делаю? Могу ли я спросить?
“ Как обычно, большую часть дня разгадываю кроссворды . . .”
“Я проливал кровь за тебя, Джонас. Самоотверженно работал, чтобы прикрыть твои бесчинства. Я стоял на твоем углу, когда ни один другой ублюдок не стал бы. Не дергай меня за член. . Надеюсь, ты не собираешься причинять неприятности.
- Это не так.
- Я прикрывал твою спину.
- Почему вы предполагаете, что я собираюсь “доставить неприятности”?
“Потому что в вашем углу этого здания стало так чертовски тихо - достаточная причина? Тихо, как в могиле трапписта. Когда я не слышу тебя, Джонас, я начинаю дергаться. Даешь мне слово, что ты не будешь, ловкость рук, огорчать меня?”
“ Доставлять вам неприятности? Я этого не ожидаю.
“ У тебя мало друзей, Джонас. Их следует ценить.
“ Да. . . и Вера здорова, и Олаф, и небо чистое, и ветер свежий . . . Как продвигаются твои качели? Гольф процветает?”
- Мне больше не нравятся ни сюрпризы, ни необходимость защищать тебя, ни расследования.
“Очень мило с вашей стороны, что вы зашли, высоко ценю. Никакой гадости за углом, уверяю вас.”
Дверь закрылась. Шаги затихли вдали.
Что ж, – Джонас набрал в легкие воздуха, вздохнул, – он не хотел, чтобы там было горе, или что-то неприятное, или неприятности, но это был бы своего рода взрыв. Он взглянул на фотографию мальчика, усмехнулся: это был бы триумф – причем на поле боя, где его редко добивались, если вообще добивались. Сидел совершенно неподвижно, закрыв лицо руками, и размышлял. Если бы все произошло так, как он надеялся, его ждал бы очень значительный триумф.
OceanofPDF.com
2
Это не совсем поиски иголки в стоге сена, но и недалеко.
Все началось, эта охота, и до сих пор приоритетная задача Джонаса Меррика в "Чайна пипл", со звонка, который поступил в его кабинку. Возможно, в Темз-Хаусе были люди, которые обратили внимание на тот экстраординарный факт, что он опоздал на свой поезд, отправляющийся в 5.39 из Ватерлоо. Наверняка были те, кто боролся за место на платформе, а затем проталкивался локтями к сиденью, кто заметил отсутствие знакомой фигуры. Только однажды он опоздал на поезд и к ужину. Это было, когда Уилбур позвонил в первый раз.
Он ел бутерброды и смотрел на свой телефон.
За его дверью территория, которую использовали люди Эгги Бернс для наблюдения, была пуста – некоторые топтались на месте в Вест-Кантри, и горстка должна была находиться в Мидлендсе. Холодная свинина и маринованный огурец с капелькой майонеза, и глоток из его термоса . ... Все было рутинно, пока Уилбур не рассказал окольную историю о Китае, вплетенную в греческий миф о мальчике, который прикрепил себе к плечам пару самодельных крыльев из воска и летал высоко, пока не почувствовал силу солнца, а затем капли тающего воска, и не разбился насмерть. Джонас предположил, что это поучительная история, и позволил невеселой улыбке тронуть его губы.
Для компании в его кабинке были изображения, которые, казалось, имели значение для Джонаса Меррика. Все его фотографии были связаны. Все стало актуальным после первого звонка из Разведывательного управления Министерства обороны, человека, которого он знал только как Уилбура.
В тот первый раз он простоял на линии достаточно долго, чтобы Джонас опоздал на свой поезд. Он слушал, не перебивал, мог дословно вспомнить, что сказал Уилбур.
“ Мне дали твое имя, Джонас – не надо формальностей, так что ты будешь Джонас, а я Уилбур. Рекомендация была дана потому, что мне сообщили, что вы преуспели в разжигании костров из утомительных процедур и в достижении целей. Я хочу отправить тебя на охоту, Джонас: может быть, на диких гусей и все такое, но это необходимо сделать . ... Недалеко от китайско-Внутренней монгольской границы находится военный полигон, занятый Народно-освободительной армией, и несколько месяцев назад там было VIP-шоу. Новости о его результатах просачивались медленно, но теперь у нас есть хороший анализ. Умный молодой полковник поверил в чушь того, что ему сказали. Вот почему я упомянул Icarus. Ты работал в Китае всего несколько месяцев, Джонас. Я работаю в Китае почти три десятилетия. У меня Гоанбу растет из каждого отверстия в моем деформированном теле. Для них я архетип империалистического шакала и стереотип бумажного тигра-янки. Я живу с ними, ем с ними, сплю с ними – ну, почти. Полковник был казнен через два месяца после этого события. Его моментом "Икара" и его преступлением было поверить сообщениям о том, что их технические команды решили большую военную проблему наших дней. Ты знаешь, что это такое, Джонас? Нет? Я объясню. Речь идет о ракетах. Наука о наведении ракет основана на конфигурации спутника, вращающегося вокруг Земли, и фиксированных данных, которые он передает в систему слежения. Речь идет о подавлении этих сигналов. Потому что, когда они заблокированы, ракету нельзя запрограммировать на достижение цели. Просто. Все знают, как создавать помехи, поэтому все работают над поиском альтернативной системы. Китайцы верили, что у них есть альтернатива, и полковник настаивал на том, чтобы это было выставлено напоказ. Но когда высшие чины пришли посмотреть на триумф, это была грандиозная свара. Диктат исходит сверху, что Министерство государственной безопасности должно поставить во главу своего списка покупок шпионаж, решение проблемы, альтернативу.
“ У нас есть несколько очень сообразительных людей, которые изучают это, и мы заворачиваем их в хлопковую вату, пытаясь уберечь их самих и их работу от кражи. У тебя умные люди, Джонас. Ваши команды стремятся к одной и той же конечной точке. Умные люди привлекают к себе внимание, за ними гонятся, они подвержены подкупу, компромиссам и ловушкам. Ты поймешь это, Джонас, потому что твое прошлое связано с контрразведкой. Их “нелегалы” будут работать круглосуточно, чтобы выяснить, кто из твоих ребят самый способный в этой области. Не дай им добиться успеха, Джонас, пожалуйста, не делай этого. Ставки высоки, друг мой. У них большой талант находить детей с большими мозгами, которые мыслят нестандартно, и они будут посвящать время и энергию, чтобы подкупить их.
“ В Китае есть старые сказки, Джонас, и некоторые из них о необычных существах, которых сейчас почитают. Одна - о морской миноге. Они нашли его окаменелости тридцатимиллионной давности. Они называют это ба му мани приписывают зверю восемь глаз, поэтому от него мало что ускользнуло: скользкий в обращении, смешивается с камнями и травой, выбирает добычу, цепляется ртом и высасывает каждый миллилитр крови из того, что поймал. Это их принцип шпионажа, и он истощит вас досуха. Восемь глаз этого жалкого создания сейчас ищут самых способных детей, выделенных для исследований в этой области – ведения войны в условиях отсутствия GPS. Джонас, это примерно такое же грандиозное событие, как дни славы Лос - Аламоса и вашего Олдермастона, когда была запущена бомба . ... Мои дети часто говорили, что я слишком много болтаю, слишком долго рассказываю истории, но ты мне нравишься больше, чем они, Джонас, потому что ты не критикуешь то, что я говорю. Это большой приоритет, Джонас, самый важный для нас на сегодняшний день.
Это было началом легкой дружбы. Началом трудного поиска. Он думал, что дружба была надежно заперта. Поиски казались невозможными, не было найдено ни единой иголки, пока ... . . Телефон замурлыкал, привлекая внимание.
“ Джонас? Уилбур. Знакомый скрипучий голос, тот же день месяца, то же время суток.
Рад слышать тебя, мой друг. Хорошей недели. Мы, то есть моя банда пенсионеров, наслаждались обсуждением ловушки Фукидида. Он современный историк войны Афин и Спарты в пятом веке до Рождества Христова, и сегодня у нас есть своя ловушка. Это на потом. Во-первых, как у тебя дела?”
“ Продвигаемся довольно гладко. Да, гладко. Полагаю, для некоторых это будет неприятным сюрпризом. По моему предположению, на этой неделе все встанет на свои места, и тогда вам расскажут, чего мне удалось добиться. Некоторые люди будут недовольны, что я могу гарантировать, что делает это стоящим . . . хватит об этом. Расскажи мне о ловушке, о Фукидиде и о том, что было важно двадцать пять веков назад и актуально сейчас.
Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, прижал трубку к уху и позволил себе ухмыльнуться, потому что за ним никто не наблюдал. Чувствовал себя спокойным, взволнованным ходом событий, но умиротворенным.
Фургон был припаркован там, где им сказали, на боковой улочке недалеко от главного железнодорожного вокзала в центре Брюсселя. Хорошо, что это происходило в узком проходе, где было меньше возможностей попасть в поле зрения камер. У Российской Федерации было большое посольство в столице Бельгии, к которому было прикреплено ГРУ, работавшее под прикрытием ряда дипломатических постов. Ему сказали, что водительская дверь будет не заперта и что ключи будут под ковриком на полу, а задняя часть фургона была хорошо заполнена. В бардачке лежала карта. Данил будет вести машину, Пушка - ориентироваться, майор будет снабжать их зажженными сигаретами.
Навыки вождения Данил оттачивал еще молодым солдатом, до того как его забрало ГРУ, за рулем БТР-80, бронетранспортера-амфибии, восемь колес, пятнадцать тонн. Сидевший рядом с ним Пушка предпочитал читать карту, как он делал в Чечне, а не полагаться на указания по телефону. Они с большим трудом выбрались из центра города и пересекли канал, а затем направились по главной дороге в сторону Гента.
Дети, подумал Аркади, ехали бы слишком быстро или напортачили бы с указаниями, но эти мальчики не были детьми. Ограничение скорости соблюдалось. Поток машин проезжал мимо них, огибал их, но в их намерения не входило, чтобы их остановил полицейский, которому нужно было увеличить свой послужной список арестов за день.
В задней части фургона Аркади увидел сломанную металлическую стремянку, банки с краской (белой глянцевой и белой матовой), пару декораторских лотков, пластиковый пакет, до краев набитый листами наждачной бумаги. К тому времени, когда Пушка с видом триумфа объявил, что они действительно находятся на бульваре Леопольда, где им и положено быть, майор установил, что все, что было запрошено, находится в фургоне . ... и многое другое. Одна сумка, тяжелая и угловатая. На ней была молния, но не было замка. Два пистолета с отсоединенными магазинами, оба немецкого производства, семейства Walther, и H & K со сложенным прикладом, который придаст огромную огневую мощь.
Также в сумке были еще карты и четыре увеличенные фотографии. Вилла, стоящая в стороне от дороги, едва видимая сквозь листву. Полицейский снимок молодого человека с невыразительным лицом и копной нечесаных волос, а на груди большими буквами от руки написано имя ГОВЬЕ. Мать, находящаяся в тюрьме категории В, установила контакт через своего любимого адвоката: ее дочь стала жертвой полицейских-убийц, ее сын провел в тюрьме остаток своей юности и большую часть среднего возраста. “Не нужно его спрашивать, просто вытащите его, дайте ему понюхать немного свободы, и он будет на вес золота, я это гарантирую”. Там были еще две фотографии, которые ему сейчас не нужно было изучать. Аркади полистал карты и нашел ту, которая показывала связь между виллой и береговой линией.
Не ему было делиться этой мыслью с мальчиками, но тщательность того, что было подготовлено для них, стала сюрпризом. Подлинные признаки эффективности, но потребовалось лишь ничтожное количество часов, чтобы привести ее в действие. Кто-то сообразительный из сотрудников ГРУ в посольстве выполнил поставленные галочки. Вне его досягаемости, прикрытый пыльными простынями, лежал мешок поменьше. В нем должны были быть материалы, о которых Аркадий мало знал и хотел знать еще меньше, а рядом с ним - отрезок металлической трубы длиной, возможно , полтора метра . ... Он предположил, что нож будет надежно завернут в оружейную сумку. Он почувствовал дрожь в животе, но это было скорее от недостатка еды, чем от угрызений совести по поводу предстоящей миссии.
Они уверенно направлялись к объездной дороге, огибавшей древний город Гент. Аркади взглянул на часы. тяжело вздохнул, втянул воздух. Он достал три сигареты, зажал их между губами, прикурил и передал две из них вперед. Его максимой было то, что молчание может быть хорошим компаньоном.
Заскрежетали тормоза, взвизгнули шины.
Рувену Спарксу приснился сон . ... Его адвокат был бесполезен, казалось, он относился к Рувиму как к какому-то слизняку, которого следует спрятать под камнем.
Шансы на защиту от предъявленных ему обвинений были “равны нулю”. Затем была улыбка, которая не смогла скрыть презрения, и отрывистая фраза о том, что нужно делать все возможное, кирпичи без соломы, что нужно хорошо постараться дезорганизовать показания свидетелей обвинения, и когда он сложил бумаги в папки, а папки - в рюкзак, адвокат сказал ему, что, возможно, стоит подумать о признании вины. Адвокат был умником с детским личиком и волосами, падающими на воротник пиджака, а галстук был украшен какой-то эмблемой на щите и хвастался “эксклюзивом”, куда Рувена Спаркса не пригласили бы.
Рядом с ним раздался глухой удар по металлической стене, по другую сторону которой сидел Ксавье Говьер, затем он выругался, как будто запыхался.
Рувим попытался изобразить сарказм, когда дверь в маленький конференц-зал открылась и адвоката собирались увести. Рувима отвезут в камеру предварительного заключения, где он будет ждать, пока не будет готов транспорт, чтобы доставить его обратно в Манчестер.
Возможно, ему не удалось достаточно усмехнуться: “И, сэр, вам очень хороших выходных”.
Адвокат задержался в дверях, обернулся, не уловив сарказма. “ Очень мило с твоей стороны пожелать мне этого, Рувим. Завтра у меня гольф, а в воскресенье семейный обед, потому что у нас с Фионой годовщина, и . . .”
Тогда бы он понял, что Реувен Спаркс, его клиент, будет находиться в своей одиночной камере на втором этаже крыла Е, внесенный в список особо опасных заключенных, и заперт под замком на большую часть выходных. Возможно, сейчас было неподходящее время для того, чтобы сыграть около 18 лунок, а затем выпить в баре, или пригласить родственников мужа на обед. Адвокат понял, что нарушил порядок, покраснел и направился по коридору.
Поворот колес, и Рувим отскочил от двух стен и запертой двери.
На этом рабочий день в Королевском суде почти закончился.
Еще одна задержка, когда всех шестерых отвели обратно в фургон и заперли в их каморках. В другом зале суда проходил суд над кланом – он знал о них, но не был другом или соратником, – и у них был полный вооруженный эскорт, спереди и сзади. Реувена и его компанию держали, пока клан не загрузился, не замигали синие огни, не завыли сирены и все такое прочее дерьмо . . . и, наконец, они были в пути. Проблема с задержкой в пятницу заключалась в том, что лучшая еда уже давно была бы в столовой, а то, что осталось, было бы едва теплым . ... Это было чертовски ужасное место, в котором оказался заперт Рувим Спаркс, и впереди его ждало чертовски ужасное будущее.
Фургон преодолел примерно четверть пути, еще не выехал на открытую местность возле канала, все еще находился на двухполосной дороге . ... Еще один удар по тормозам, крик охранника, и из узкого прохода донесся рев водителя. За ним суетился голос с тем же акцентом, парень из Уэльса, пытаясь сохранить остатки спокойствия, передавая по рации инструкции, не в панике, но чертовски близко к этому. Затем снова крики и новые голоса, а затем звук, похожий на удар кувалдой по ветровому стеклу или стеклу кабины.
Снова крики, громче и настойчивее, и он услышал, как изменился голос водителя. Больше не сообщаю координаты и местоположение, не сообщаю какому- то сонному ублюдку на другом конце радиосвязи, что “это происходит на самом деле . ...” Выл, что у него дома жена и дети, он делает свою работу и ему не нужна эта "гребаная штука” в ребрах. Это мог быть пистолет или два, это мог быть пистолет-пулемет, какие были у некоторых банд в восточном Манчестере, это мог быть дробовик, отпиленный в мастерской, с которой был знаком Рувим Спаркс. Думал, что у него иностранный акцент. Рувим Спаркс был на острие группы, которая вела дела с албанцами. Знал достаточно, чтобы счесть водителя долбаным идиотом, если он не сделает того, чего от него хочет любой албанец.
Фургон стоял на месте. Раздался пронзительный сигнал тревоги. Охранник теперь стонал от боли. Рувим услышал, как открылась дверца кабины, и представил, как водителя вытаскивают наружу, и у него был бы пистолет, или автомат, или дробовик, направленный ему в яйца или под подбородок, и он не планировал бы строить из себя героя. Рувим предположил, что водитель, парень из Уэльса и охранник, сопровождавший заключенного, когда–то прошли курс, на котором им показали, что делать, если произойдет вооруженное нападение на тюремный фургон во время перевозки – им сказали отправить сообщение, а затем выполнить приказ нападавших - только глупые ублюдки могут играть в героя.
К этому времени в диспетчерской должен был начаться настоящий ад, люди кричали в свои настольные микрофоны, а сообщения отправлялись группам быстрого реагирования, оружию и высокоэффективным сотрудникам.
Рувим услышал, как распахнулась задняя дверь фургона. Он услышал хлюпающий звук, как будто наполовину полную банку встряхнули, а затем наклонили, и тут до него донесся гребаный запах. Он сам этого не делал, но знал парней, которые делали. Они сказали, что нет лучшего стимула привлечь водителя фургона, кассира или ночного охранника склада на “вашу сторону", чем вылить на него литр бензина . ... что означало, что они были серьезными парнями, остановившими фургон. Он чувствовал запах бензина и свежий ветер, который теперь дул внутри фургона.
Крик с резким акцентом. - Который из них Говьер? Говьер?
Ответа нет.
“ Говье... Скажи мне. . Говье?
Водитель, вероятно, смотрел на зажигалку Zippo в руке парня, державшего огнестрельное оружие. Охранник в проходе фургона плакал, у него был избыточный вес, и его хорошенько поколотили. У нападавших было имя, и они пришли за ним . ... но из соседней кабинки донеслась тишина.
– Давай, Говьер, пошевеливайся, блядь, - прошипел Рувим в металлическую перегородку, отделяющую его от Ксавье “Бенгала” Говьера - когда-то крупного мужчины, когда-то человека, достойного того, чтобы его прикончили, потому что именно так поступали молодые олени, когда чуяли более крупного и старшего в трудные времена.
Остальные заключенные в фургоне теперь пустились наутек. Почувствовали бы запах бензина, подумали бы о случайно брошенной сигарете, о вспышке зажигалки, воспламенившей водителя и распространившей волну пламени по проходу, и все они сейчас колотили бы по своим дверям из проволочной сетки. Внутри царил бедлам, охранник не помогал ни себе, ни кому-либо другому, и единственным тихим местом была каморка, которую занимал Ксавье Говьер. Заключенный напротив, жалкий попрошайка, которому грозит новое обвинение в мошенничестве, крикнул Реувену, его голос прорезался сквозь царивший хаос, что Ксавье Говьер сидит на полу, зажав уши руками, и никуда не денется.
Рувим крикнул: “Вставай, Говьер. Вставай, ты, безмозглый ублюдок, и, Говьер, возьми меня с собой.
В фургон забрались двое мужчин. Черные комбинезоны, черные чулки на лицах, черные перчатки. У одного был ломик, у другого - пистолет, и они пытались прочесть имена на сумках на двери. За исключением того, что они не изменились со вчерашнего заезда. Там не было ни Говьера, ни Спаркса, и не было имени ни заключенного в мошенничестве, ни пожилого мужчины, которому предъявлено обвинение в жестоком обращении с детьми, ни в нанесении тяжких телесных повреждений, ни в чем другом . ... Рувим забарабанил сжатыми кулаками по перегородке.
- Возьми меня с собой, ради всего святого, Ксавье, возьми меня.
Ответа нет. Парни в черном останавливались у каждой двери, выкрикивая название, почти неузнаваемое из-за их акцента, и у одного в руке была связка ключей.
Рувим прижался носом к сетке своей двери и кричал: “Я, я, я”. Вонь топлива была невыносимой, в открытую дверь врывались порывы ветра, а вместе с ветром доносился вой полицейской сирены. Возможно, это было в полумиле отсюда, может, меньше. Увидев лицо у своей двери, Рувим кивнул и попытался улыбнуться, установить контакт. “Это я, это я”. Рувим едва мог просунуть кончики пальцев сквозь сетку, а парень вертел в руках связку ключей. И ключ повернулся в замке, и дверь распахнулась, и рука в перчатке просунулась внутрь и схватила его за руку. Рувим увидел, что охранник лежит на полу, у него посеревшее лицо и он тяжело дышит. Ксавье Говьер сидел на полу своей кабинки, опустив голову и зажав уши руками, пытаясь заглушить звуки попытки спасения. Рувим посмотрел на него, надеясь, что на его лице отразилось презрение. Его потащили по проходу, и звук сирены раздался ближе, и был второй, и, возможно, был третий. Его повели вниз по ступенькам черного хода.
Он увидел машину с открытыми тремя дверцами и работающим двигателем, готовую тронуться в путь. Адреналин бурлил в нем. Перед фургоном поперек проезжей части перевернулась машина, водительская дверь хлопала над лужей битого стекла. Он увидел пистолеты и два автомата и подумал, что они из семейства "Узи" или "Скорпионов", которые нелегко было заполучить в руки.
Пришлось обойти водителя фургона, сидевшего в канаве, и бензин образовал вокруг него яркое кольцо.
Он крикнул ему: “Неразумно, Спаркс, совсем неразумно”.
– Наслаждайтесь следующей сигаретой, сэр - хотите, я закурю для вас?
Что, по мнению Рувена Спаркса, продемонстрировало настоящее остроумие, качественную шутку. Вой сирен приближался. Его втолкнули на заднее сиденье ожидавшей машины, захлопнули дверцу, и машина уже тронулась с места, когда двое других нападавших разделились, и один сел рядом с Рувимом, а другой спереди.
Рувим смеялся, посмеивался. Он вспомнил, как судья несколько месяцев назад отправил его в отставку, описав его так: дикое и недисциплинированное существо, лишенное всякого человеческого инстинкта вежливости, доброты, ответственности. Он предположил, что был разработан план освобождения Ксавье Говьера без каких-либо затрат. Не для того, чтобы освобожденный человек мог нежиться в солярии на Коста-дель-Соль, а ради работы. Важная работа, а за ней - выплата, репутация и шанс исчезнуть из поля зрения. Он мог выполнять свою работу, какой бы она ни была, мог делать это хорошо, не хуже Говьера.
Снова завыли сирены, и полицейская машина проехала мимо них, двигаясь в другую сторону. Машина проехала еще милю, затем резко свернула налево, и они оказались среди закрытых гаражей за многоэтажками. Их ждали два мотоцикла. Его стащили с заднего сиденья, нахлобучили на голову шлем с опущенным забралом. Он ехал на заднем сиденье, обхватив седока за талию, и услышал звук извержения, когда в автомобиле загорелся бензобак.
Он думал, что им повезло, этим парням; они не смогли бы найти лучшего человека, намного лучшего, чем Ксавье Говье, жалкий мешок собачьего дерьма.