У меня была жизнь. Она была не лучшей, не худшей, но это была жизнь. Это было тяжело, борьба, но я не жаловался, потому что это была жизнь, которую дал мне Бог. Я был счастлив".
Голос падал. Иногда он затихал, терялся в шуме двигателя фургона, иногда был чуть громче шепота.
"Я был благословлен. Мою жену звали Муна. Нашему сыну было три года, нашей дочери почти год. Они были прекрасными детьми. У девушки были красивые глаза цвета летнего неба ранним утром, и она была бы красавицей. Мы жили в деревне с родителями моей жены, а через четыре дома от нас жили мои родители. У ее отца были поля для коз, а у моего отца был фруктовый сад для яблок и персиков. После нашей свадьбы ее отец сказал, что больше не хочет водить такси, и подарил его мне. С его стороны было великодушно дать мне такси, и я подумал, что однажды у меня будет достаточно денег, чтобы купить вторую машину и нанять водителя. Я на это надеялся. Человек, у которого два такси, - человек состоятельный.
Калеб подумал, что водитель разговаривает, чтобы не заснуть. Остальные спали.
В фургоне воняло выхлопными газами двигателя и маслом, которым они чистили оружие. Никто из них не мылся больше недели. Калеб не мог заснуть, потому что был тесно прижат к водителю, и каждый раз, когда водитель крутил руль или тянулся к рычагу переключения передач, чей-то локоть толкал его в грудную клетку и тряс. Трое его друзей втиснулись на задние сиденья со своими винтовками, реактивным гранатометом и рюкзаком с ракетами; еще трое расположились сразу за ним, прижимая к груди старый заржавленный пулемет пятого калибра, взятый одиннадцать лет назад у российского десантного взвода. Его собственное тело отделяло чеченца от водителя, которого слушал только Калеб.
Мы не думали, что война докатится и до нас. Мы думали, что война идет за города - за Кабул, Кандагар, Джелалабад. Когда-то рядом с деревней был лагерь для иностранцев, но им не пользовались уже два года, и мы не думали, что станем мишенью. Почему мы должны были стать? Это было такое же раннее утро, как и любое другое. Я молился на рассвете в мечети, и имам поговорил с нами, а затем я пошел за дровами для своего отца и для отца моей жены, и я набрал воды из колодца, и вымыл окна такси и его кузов, и я отмерил масло, и затем я сказал своей жене, когда вечером буду дома. Мы беспокоились за нашего сына, потому что он кашлял, но я сказал жене, что попробую днем в городе достать лекарство. В тот день мой отец собирался выбрать козу для забоя, потому что приближался день рождения моей жены, а отец моей жены собирался срубить сухостой с деревьев в садах. Это был такой же день, как и в любой другой, и война была далеко. Я попрощался со своей женой, обнял сына, пока он кашлял у меня на плече, и поцеловал свою девочку. Да простит меня Бог, но я резко разговаривал со своей женой, потому что мокрота моего сына испачкала мою рубашку, и это было бы нехорошо, когда я поехал в город надеяться на пассажиров в моем такси. Я оставил их. Я проехал мимо мечети, мимо полей моего отца, где паслись его козы, мимо фруктовых садов отца моей жены, и когда я спускался с холма, очень медленно, потому что дорога не асфальтированная, а щебеночная, я увидел в небе следы самолетов".
Для чеченца, у которого над правым глазом была кожаная повязка на резинке, а вместо левой руки была хромированная металлическая клешня, Калеб был Абу Халебом. Он и другие мужчины сражались на севере и на равнине к югу от Кабула, а затем к северу от Кандагара, сражались и бежали, когда беда была вот-вот обрушится на них, затем снова сражались и снова бежали. Целую неделю они не отдыхали, почти ничего не ели. Каждому из них, втиснутому в фургон-такси, было трудно смириться с поражением. Теперь они были на плоской равнине, безликую, без деревьев или холмов, без укрытия, и их целью были горы, где, если таков будет их приказ, они, наконец, встанут и будут сражаться из пещер, ущелий и возвышенностей ... если они доберутся до гор.
"Я спускался с холма из деревни, очень осторожно, чтобы не повредить ямы под машиной, и следы от трех самолетов приближались ко мне. Они были очень высоко, и я не мог видеть сами самолеты, только следы, которые они оставляли за собой. В нашей деревне мы мало знали о войне. Все, что мы знали, исходило от имама, у которого был радиоприемник и который слушал радиопередачи руководства из Кабула, но мы были далеко от Кабула. Помню, я был зол на пыль, поднявшуюся с дороги, потому что я только что вымыл окна. Самолеты меня не интересовали. Было хорошее утро, светило солнце ... Я думал, что был благословлен Богом, и думал о празднике в честь дня рождения моей жены. Я пожалел, что резко высказался с ней по поводу моей рубашки.
Его голова качнулась, подбородок поник. Даже если бы Калеб мог уснуть, он бы этого не сделал. Локоть врезался ему в грудную клетку. Но водитель такси, который пользовался только боковыми огнями своего фургона, дважды сворачивал на неровный гравий рядом с асфальтовой площадкой, и каждый раз Калеб хватался за руль, переворачивал его и не давал им съехать с дороги. В пикапе Toyota, с
С пулеметом пятого калибра, установленным над кабиной, они находились в хвосте колонны из пяти машин, направлявшихся в горы. Это была бы случайность, везение, что первые четыре пикапа свернули и проложили путь через старое дорожное заграждение из залитых бетоном бочек с нефтью и не задели мотка незакрепленной колючей проволоки. Их пикап зацепился за нее. Они поехали дальше, услышав скрежет мотка проволоки, и подумали, что потеряют ее. Но этого не произошло. Сначала лопнула передняя левая шина, затем задняя правая. Через километр две шины были разорваны в клочья, и они отделились от колонны, а холод до самого вечера сгущался вокруг них. Произошла ссора. Под гул голосов Калеб сказал, что они должны оставаться у дороги, и чеченец поддержал его. Он был любимцем чеченца.
Четыре часа спустя фургон такси выехал на дорогу. Еще один спор, когда его остановили под дулом пистолета. Они находились за пределами той части Афганистана, которую знали, они были там чужими. Калеб сказал, что им следует воспользоваться водителем, и чеченец снова поддержал его. Три часа спустя, и Калеб печально улыбнулся при мысли об этом, он узнал водителя, ближайших родственников водителя, дальних родственников водителя и деревню, где жил водитель. В жаркой машине он сбросил камуфляжную куртку - широкие брюки, рубашка с длинными рукавами и шерстяная шапка без козырька обеспечивали достаточное тепло.
- Я увидел своего друга Омара. Он шел по дороге из деревни посмотреть, нет ли пастбища ниже по склону. Он хороший человек.
Мы обычно разговаривали и пили кофе вместе, когда я не был в городе на такси. Я сбавлял скорость, когда казалось, что мир взорвался.
Такси съехало с дороги. Если бы я не увидел Омара и не притормозил, чтобы поговорить с ним, такси съехало бы с дороги. Я был бы убит, лучше, если бы меня убили, но на это не было Божьей воли. Я был в двух километрах от деревни, или, может быть, чуть больше, и шум был похож на гром, но сильнее всего, что я когда-либо слышал прежде. Я затормозил, выбежал из машины и лег в канаву рядом с Омаром, опустив лицо в воду. Я думал, от грома у меня разорвется слух ... Потом все стихло. Когда я осмелился посмотреть вверх, я увидел удаляющиеся следы самолетов. Но я не мог разглядеть нашу деревню. Над ней висело огромное облако пыли. Облако шло из лагеря, которым не пользовались уже два года, прямо к моей деревне и мимо нее.
Старый лагерь и деревня были скрыты облаками. И было тихо. Хотите посмотреть фотографию моей семьи?"
Калеб кивнул. Он знал, чем закончится эта история. Ему передали бумажник, и он открыл его. Он увидел удостоверение личности за хрупким пластиком. Фаузи аль-Атех. Он увидел дату рождения. Водителю было двадцать пять лет, на четыре месяца старше его самого.
Там была фотография водителя - выцветшая, черно-белая, вероятно, сделанная в день его свадьбы, - но с растрепанной бородой и жидкими усами. Палец водителя ткнул в фотографию рядом с удостоверением личности. На нем Фаузи аль-Атех стоял во весь рост рядом с худощавой женщиной в темной чадре. Калеб не мог видеть ее лица. Водитель прижимал их сына к плечу, а жена прижимала дочь к бедру. Он держал бумажник на коленях так, чтобы его освещали огни приборной панели.
- Они все были мертвы. Моя жена, мой сын и моя дочь были мертвы.
Мои родители были мертвы, как и родители моей жены. Имам был мертв.
Семья Омара была мертва. Днем над городом пролетел вертолет, но не приземлился. Мы похоронили всех мертвых, которых смогли найти, но были еще те, до кого мы не добрались, но кого мы чувствовали по запаху. Я думаю, Бог был добр ко мне, потому что мы похоронили мою жену, моего сына и мою дочь, а также родителей моей жены, но мы не нашли моих отца и мать. Прошло шесть дней, прежде чем пришла помощь, иностранцы в солдатской форме. Это были американцы, и они дали денег Омару и мне. Я сохранил свои деньги, да простит меня Бог, но Омар бросил их деньги обратно к их ногам, и они избили его, а затем увезли на своих грузовиках. Я остался. Там были я, несколько собак и козы, которые паслись в полях. Я поехал на такси в город.
Перед ним вспыхнул прожектор, его луч отразился от пыли, покрывшей ветровое стекло.
Он увидел фигуру человека, гротескно отброшенную тень вперед, винтовку у бедра, руку, высоко поднятую над симметричной формой шлема.
Возможно, водитель запаниковал. Возможно, ужас приковал его ногу к акселератору. Возможно, он никогда не сталкивался с полуосвещенным силуэтом американского солдата.
Микроавтобус пронесся мимо солдата. На мгновение он оказался свободен.
Бумажник, зажатый в руке Калеба, был невидим, его нельзя было потрогать. Позади него раздались крики пробужденного смятения, и в его руку впился коготь, когда чеченец попытался удержаться на ногах. Когда фургон развернуло на дороге, боковые огни осветили распростертые фигуры мужчин в камуфляжной форме рядом с асфальтом. Калеб услышал крики, затем по фургону ударили первые выстрелы.
Он мельком увидел широко раскрытые от ужаса глаза на лице водителя, а затем ...
секундой позже - почувствовал тепло, когда кровь мужчины брызнула ему на щеки и бороду.
Потерявший управление фургон съехал с дороги, один раз перевернулся с боку на бок, затем остановился. Дверь распахнулась, и Калеба швырнуло поперек туловища и головы водителя, дыхание вышибло из легких. Стрельба продолжалась. Пули забарабанили по кузову фургона. Крики ворвались в его уши. "Следите за ублюдками - не подходите, блядь, близко - осторожно, ребята, осторожно - бейте ублюдков". Еще один бесконечный грохот автоматической стрельбы прошелся по фургону. Калеб прижался к земле между камнями, которые помешали ему упасть с двери. Прошло больше двух лет с тех пор, как он слышал слова на этом языке.
Это было из его прошлого, из отвергнутой культуры. Мгновение тишины, затем низкий стон из фургона. Последний грохот выстрела заглушил стон.
Он лежал на земле, его зубы стучали, рот был набит сухой землей. Луч прожектора осветил фургон. Он видел людей, когда они были при смерти, измученные лица людей в окопах, когда над ними пролетали вертолеты, людей, которых вели через футбольное поле к перекладине ворот, где висела петля, людей, которые последовали за Северным альянсом и израсходовали все свои боеприпасы, все свои гранаты, а теперь столкнулись с беспощадными захватчиками. Луч прожектора оторвался от фургона и приблизился к нему, казалось, прижался к нему, затем удержал его. Если его должны были застрелить, то это был подходящий момент. Им нужен был заключенный? Или еще один труп?
Он услышал молодой голос, визгливый от возбуждения: "Сержант, один живой. Вон там, один из ублюдков жив".
Он ждал выстрела. Единственной частью его жизни, промелькнувшей в его сознании, были последние два года - потому что давнее прошлое было забыто.
Он услышал ответный крик, более далекий и встревоженный. - Следи за ним, малыш, следи за ним поближе. Он шевельнет руками, стреляй в него. Я иду. Будь осторожен, не рискуй.
Халев был его прошлым, и его стерли. Он был Абу Халебом, и это было его настоящим. В руке у него был раскрытый бумажник с фотографией таксиста, его жены и детей, а также удостоверение личности Фаузи аль-Атех. Его мозг со скоростью маховика работал ради его будущего и выживания, и его спасательным кругом была фотография, которая почти соответствовала его лицу.
OceanofPDF.com
Глава Первая
Самолет сделал вираж на последнем круге, затем его нос опустился, и он начал снижение.
Голос над ним был громким, перекрикивал возросший шум двигателя. Говорю тебе, это было путешествие из ада".
Чей-то голос рявкнул в ответ: "Вы хотите делать это каждую неделю, сэр, тогда вы вроде как привыкнете к аду".
Это из-за ведра с дерьмом, не так ли? От этого запаха я не могу избавиться.
Я бы сказал, сэр, что необходимость подтирать им задницы хуже, чем запах.
Его игнорировали, возможно, он вообще не существовал. Он был таким же грузом, как ящики, загруженные с ними в транспортный самолет после того, как он и еще четверо были закреплены на стальном полу. Возможно, с начала путешествия прошло четыре дня, а может, и пять. Он не знал. Они приземлялись три или четыре раза для дозаправки.
Теперь самолет нырнул. Он знал, что это последний этап. Если бы не удерживающие его ремни, он соскользнул бы по полу фюзеляжа, а затем врезался бы в препятствие. Он не двигался, не мог. Он сидел на маленькой подушке из тонкого пенопласта, но заклепки на полу были слишком заметны, чтобы подушка могла защитить его зад. А подушка была влажной от мочи, которую он пролил во время плохой Охраны - это тюрьма Пол-и-Чарки, - и вы собираетесь бросить их туда. Это не подлежит обсуждению".
- Может быть, вы не понимаете, капитан, но я был с этими оборванцами последние четыре дня, всю дорогу от Гуантанамо. Мне нужна раскладушка.
- Вы что, не слышите, лейтенант? Высадите этих неудачников в "Пол-и-Чарки", потом вернетесь сюда и найдете койку. Понял?"
- Да, сэр.
Завязался вторичный спор. - Сержант, я везу этих людей в город. С них сняли наручники. Я хочу, чтобы их снова надели.
- Не могу сделать, сэр.
- Это приказ. Наденьте на них наручники.
- Извините, сэр. Как старший сержант, я имею право распоряжаться всем оборудованием ВВС. Такое оборудование не покидает моего поля зрения, не покидает этот самолет. Наручники, цепи, ушные вкладыши, маски для рта, защитные очки и подушки являются собственностью военно-воздушных сил.
-Черт возьми. ..'
- Извините, сэр. Да, и одиннадцать сотен часов - это время взлета. К тому времени вам лучше вернуться, если хотите, чтобы вас подвезли. Удачи, сэр.
Он знал эту книгу. Он провел под стражей двадцать месяцев. Он знал, как эта книга была написана. Аргументы его не позабавили, и он сидел неподвижно, опустив голову. Когда с его глаз сняли защитные очки, он держал их закрытыми. Он не подал ни малейшего знака, что понял хоть слово из услышанного им спора. Подъехала машина, подрулила вплотную к открытому хвосту, и дверца открылась. Чьи-то руки подняли его. Теперь его глаза были открыты, но он не смотрел по сторонам. Спотыкаясь, он соскользнул вниз по хвосту, и свежесть воздуха подхватила его. Насколько он помнил, это был первый раз, когда он вдохнул свежий воздух с тех пор, как он был с чеченцем, его другом и остальными на длинной прямой дороге, где у пикапа лопнули шины. В фургоне такси не было чистого воздуха, и когда его выбросило из засады, его окутала вонь кордита, затем вонь врага в бронетранспортере и запах тюрьмы предварительного заключения, который сменили на ведро с дерьмом из самолета. В лагере не было чистого воздуха, даже на тренировочной площадке.
Он втянул воздух. Его должны были отвезти в Кабул и бросить в Пол-и-Чарки. Он знал эту тюрьму: ему доводилось водить туда для допросов заключенных, бойцов Северного альянса, которые сражались против "Аль-Каиды" и талибана, - но это было давно. Глубоко в тайниках его памяти, разделенной с Пол-и-Чарки, хранилось смутное видение дороги от базы Баграм в город. Если бы он добрался до Пол-и-Чарки, он был бы мертв ... И он вернулся домой не для того, чтобы умирать. Его подняли в фургон с закопченными окнами. Водитель зевал, рукой смахивая сон с глаз. Морской пехотинец с винтовкой на заднем сиденье ворчливо освобождал место для заключенных. Когда офицер сел на переднее пассажирское сиденье, водитель ухмыльнулся и протянул ему батончики шоколада с нугой. Они уехали, а за ними последовал открытый джип с пулеметом, установленным на кронштейне позади водителя.
Он помнил базу как место призраков и руин. Он помнил ее заброшенной и разграбленной. Не поворачивая головы, он увидел новые сборные блоки и палаточные городки, затем ворота, увенчанные колючей проволокой, обложенные по бокам мешками с песком, охраняемые людьми в боевой форме. Он воспрянул духом. Двадцать месяцев он существовал в вакууме времени и информации. Это изменилось. Ворота охранялись, что говорило ему о том, что все еще существует вероятность враждебных действий на пятидесяти километрах дороги - через плоскую и безликую сельскохозяйственную местность - между базой в Баграме и столицей Кабулом. Когда часовые подняли засов на воротах базы, пулемет на джипе с шумом взвел курок. Они оставили дуговые фонари и проволоку по периметру позади, и водитель включил радио, поймал передачу о вооруженных силах и широко улыбнулся, видя дискомфорт офицера.
Насколько он помнил, потребуется самое большее час, чтобы добраться до окраин города. Его единственной надеждой была открытая местность. Они миновали деревню. Полицейский проигнорировал табличку "Не курить" в кабине и закурил сигарету.Водитель поморщился.
Если бы он был в тюрьме Пол-и-Чарки, если бы его допрашивали афганские службы безопасности - крутые ублюдки из Северного альянса, - он бы провалился.
Он был бы мертв. Воспоминания о дороге стерлись в его памяти. Деревня, какой он знал ее более двадцати месяцев назад, промелькнула в свете фар. Справа виднелись два разрушенных строения, выпотрошенных при более раннем освещении. Там были открытые поля и кустарник . . .
Затем, если ему не изменяла память, по обе стороны дороги росли деревья. Его пальцы играли с острым краем пластикового браслета на запястье. Он кашлянул, на него не обратили внимания, и он кашлянул снова. Офицер раздраженно обернулся, и сигаретный дым окутал его лицо.
Он выглядел жалким и съежился, затем указал вниз. Глаза офицера проследили за тем, куда он указал, на свой пах. Водитель тоже обернулся, чтобы посмотреть.
- Черт возьми, чувак, - заскулил водитель. - Не здесь, не в моей машине. Я не позволю ему мочиться в мою машину.
Водитель не стал дожидаться согласия полицейского. Он резко затормозил, съехал на гравий и остановился.
- Я сажаю в эту машину генералов с одной звездой. Я не позволю, чтобы в нее мочились.
Полицейский вылез из машины, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу. Он вылез, и рука полицейского поддержала его. Он благодарно улыбнулся. Он подошел к обочине и понял, что за ним наблюдают люди в джипе, у которых был установленный взведенный пулемет. Он сошел с дороги в кустарник. Он повозился с застежкой-молнией на комбинезоне. Позади него от чирканья спички зажглась еще одна сигарета. На его спине заиграл луч фонарика. Он был напряжен. Он не знал, сможет ли бежать после четырех дней в самолете и месяцев в лагере. Если он доберется до Пол-и-Чарки, он будет мертв ... Он бежал. Факел отлетел от него, когда он плелся. Его ноги налились свинцом. Он уже задыхался, когда добрался до первого из деревьев. В ушах у него прозвучал одиночный выстрел. Он услышал крики и голос офицера.
- Нет, не надо, он не стоит того, чтобы его убивать ...
Он бежал, тяжело дыша, хватая ртом воздух, пытаясь выставить ноги вперед.
-... он всего лишь водитель такси.
Он выключил свет и почувствовал свободу. Он бежал, пока не упал, затем оттолкнулся и побежал снова.
Над горами взошел рассвет, и горные вершины на востоке превратились в острые воронки солнечного света. Луч света упал на проволоку, натянутую спиралью по периметру ограды Баграма - обширной военной базы, первоначально построенной советами, в часе езды на запад через равнину к Кабулу
- и рассекал ночную мглу, блестел на ярких крышах из гофрированного железа отремонтированных зданий, выхватывал бледные лица солдат, бредущих во сне в душевые, сжигал дым, поднимающийся в неподвижном воздухе из кухонных труб, освещал тусклый камуфляж транспортных самолетов, припаркованных на перронах, затем отбрасывал тени от углов крыльев и хвостовых оперений двух маленьких самолетиков, выкрашенных в белый цвет, которые с трудом вытаскивали и выкатывали из-под брезентовых навесов.
Они были как игрушки в мире мужчин. Команды людей, не одетых в военную форму, навалились всем весом на небольшие крылья и направили самолеты к проселочной дороге, ведущей к главной взлетно-посадочной полосе. Они пригнули головы, когда мимо них на полной взлетной мощности пронесся бомбардировщик. Эти два самолета отличались от всех остальных, взлетавших со взлетно-посадочной полосы Баграма. Длина: двадцать шесть футов и восемь дюймов. Размах крыльев: сорок восемь футов и шесть дюймов. Высота над измазанным маслом асфальтом: шесть футов и один дюйм. Ширина фюзеляжа: (в самом широком месте) три фута и восемь дюймов, (в самом узком месте) один фут и одиннадцать дюймов. Они казались такими хрупкими, изнеженными - танцовщицы балета по сравнению с бригадой в тяжелых ботинках, которая с визгом неслась по взлетно-посадочной полосе. Каждый самолет оснащался одним двухлопастным толкающим винтом с изменяемым шагом, способным развивать максимальную скорость 127 миль в час и минимальную скорость семьдесят пять миль в час, когда требовалась экономия топлива. Что посторонний на базе, несведущий в современных технологиях, первым делом заметил бы в этих двух самолетах, так это то, что передняя часть, где должно было быть стекло кабины для обзора пилота, была покрыта сплошной белой краской. Чего он не мог знать, так это того, что самолеты, беспилотные летательные аппараты, считались теми, кто знал, самым грозным оружием в арсенале оккупирующей державы. Они казались такими невинными в своей ярко-белой раскраске, такими безобидными, но их звали Хищник.
Рассветный свет упал на молодого мужчину и молодую женщину, быстро идущих прочь от замаскированного трейлера, припаркованного рядом с брезентом, с которого наземная команда выкатила "Хищников", обозначение MQ-1. Они миновали спутниковую тарелку, установленную на втором прицепе, прицепленном к закрытому фургону без опознавательных знаков.
Марти был одет в мешковатые коричневые шорты, футболку с изображением бурого медведя из Йеллоустонского парка и шлепанцы. На ней были джинсы с потертыми краями и заплатками на коленях, свободная простая зеленая толстовка, которая была мятой, как будто она спала в ней, и пара старых кроссовок.
Его глаза были скрыты толстыми линзами в металлической оправе, кожа была бледной, волосы - копной неопрятных локонов мышиного цвета. Его телосложение было тщедушным. Лиззи-Джо была выше, но полнее из-за веса, так и не сброшенного после родов. Ее темные очки были закреплены на макушке дикой копны каштановых волос, собранных на затылке экстравагантной желтой лентой. Незнакомец, увидев их, не догадался бы, что вдвоем они контролировали Хищника.
По темпераменту они не могли быть более разными: он был тихим, замкнутым, она - шумной, буйной. Но два общих фактора связывали их в их отношениях: оба работали в Агентстве, получали приказы из Лэнгли и не подчинялись военному режиму, который контролировал базу; оба по-разному поклонялись силе и подлости Хищника, версии MQ-1. Первоначально, когда их направили в Афганистан, на базу Баграм, они находились во внутреннем комплексе, используемом Агентством, и жили бок о бок с командами Агентства и федералами, которые содержали блок содержания за двойным внутренним забором из колючей проволоки с отдельными помещениями для сна, приема пищи и отдыха - кокон апартеида для элиты, отделявший их от сотрудников ВВС и подразделений морской пехоты. Поначалу они не были частью общей жизни огромной базы. Но война подходила к концу, находить цели "Аль-Каиды" было все труднее, и старые дисциплины были отброшены.
Лучшие завтраки в Баграме подавались на базе морской пехоты. У морской пехоты были лучшие повара, лучшее разнообразие блюд, лучший кофе. А хорошего завтрака им хватило бы на весь день в удушающей жаре Наземного пункта управления.
Его удостоверение личности было прикреплено к поясу. Ее, более вызывающее, было прикреплено к футболке между грудей. После того, как часовой пропустил их через ворота на территорию базы морской пехоты, они присоединились к очереди в столовую.
Перед ними лейтенант ворчал на старшего сержанта. Они слушали, закатывая глаза друг на друга, развлекаясь.
Лейтенант, смертельно усталый и невнятный, как будто он почти не спал, сказал:
Я просто чувствовал себя таким чертовым идиотом. Я никогда не думал, что этот маленький ублюдок заставляет меня бежать. Что я должен был делать? Прикончить этого маленького засранца? Это казалось неправильным ... Он был свободен - бесполезен для нас, ничем не рисковал, но у меня было его имя в деле, и мне было поручено передать его в Пол-и-Чарки. Говорю вам, мне повезло только в том, что люди, которые были там, в тюрьме, они даже не прочитали имен, не пересчитали, просто затолкали внутрь тех четверых, которых мы привели. Я просто чувствовала себя такой дурой, попавшись на этот старый трюк с желанием пописать. Просто какой-нибудь простачок, и на свободе - после того, где он был, в клетке в Гуантанамо, с чего бы ему хотеть бежать?"
- Не беспокойтесь об этом, сэр - я имею в виду, он ведь не был бен Ладеном, не так ли?
Ты сказал, просто какой-то таксист.
Они, Марти и Лиззи-Джо, оделись скромнее, чтобы подчеркнуть, что они не военные. Неприятности в армии всегда были забавными.
Это было хорошее начало дня.
Полчаса спустя, когда "Рассвет" набрал полную мощность и рассеял туман, на Наземном посту управления Марти взял "Хищницу" - Первую леди -
сошел с подиума, управляя маленьким джойстиком для компьютерной игры на скамейке над коленями. Carnival Girl, второй корабль, был резервным и оставался на земле до тех пор, пока в этом не возникнет необходимости. Лиззи-Джо забарабанила пальцами по клавишам консоли и наблюдала, как замелькали первые картинки, а затем появились на экранах над ней. Миссия в тот день заключалась в разведке над горами Тора-Бора на юго-западе. Птица поднялась в оптимальных условиях при слабом северо-восточном ветре на высоту пятнадцать тысяч футов. Она протянула руку, похлопала его по плечу и указала на центральный экран, который показывал изображение с камеры на животе в режиме реального времени. Она хихикнула. - По пути в гараж, чтобы забрать свое желтое такси ... Э?
Под камерой, четкая и четко сфокусированная на серовато-коричневой осыпи, фигура в оранжевом комбинезоне бежала, но медленно. Марти поморщился - не их дело. Хищник охотился на более мясную добычу.
Фигура в оранжевом костюме споткнулась, упала и побрела дальше. Затем поле зрения камеры переместилось вперед, и он исчез.
- Как ты думаешь, на что это похоже в Гуантанамо?
- Не знаю, и мне все равно, - пробормотал Марти уголком рта.
Я поднимаюсь на высоту семнадцать тысяч футов, это будет наша предельная высота ... О'кей, О'кей, я полагаю, Гуантанамо было бы немного страшновато.
Рентгеновский лагерь в Гуантанамо.
Это был конец первой недели, и он учился. Он не провалил самое сложное испытание. Труднее всего было не ответить, когда ему в ухо проорали приказ на английском, . Никакого движения, никакого повиновения, пока приказ не будет переведен на пушту или не будет сделан жест, указывающий, что он должен сделать.
Число прибывших в лагерь было так велико, что им потребовалась неделя, чтобы разобраться с ним. Чьи-то руки схватили его и поставили прямо перед белым экраном. Чей-то кулак взял его за подбородок, приподнял его, и он уставился в камеру.
Вспыхнул свет. Его снова схватили и повернули так, что его голова оказалась в профиль к объективу, и свет вспыхнул еще раз. Кулаки схватили его за руки, и он, шаркая, вышел за дверь и оказался перед столом. Цепи были туго затянуты на его лодыжках, а руки скованы за спиной; наручники были прикреплены к цепи, обвитой вокруг его талии. Они снова закрыли ему рот маской. Солдат плотного телосложения, с распухшим животом и бритой головой, взглянул на номер, написанный несмываемыми чернилами у него на лбу, затем порылся в груде папок на столе. Рядом с ним сидела женщина средних лет, ее седеющие волосы были прикрыты распущенным шарфом.
- Ладно, парень, начнем с самого начала. Имя?
Он смотрел прямо перед собой и заметил первый проблеск нетерпения в глазах солдата.
Женщина перевела на пушту.
Чеченец сказал, что, если они попадут в плен, американцы убьют их. Они будут пытать их, а затем расстреляют. Они будут насиловать их женщин и закалывать штыками их детей. Чеченец сказал, что лучше умереть с последней пулей и последней гранатой, чем попасть в плен к американцам.
Я Фаузи аль-Атех. Я водитель такси. Я...
- Ты отвечаешь только на мои вопросы. Мне нужны ответы только на то, о чем я спрашиваю. Понял меня?
Она быстро перевела.
Его избили в первом лагере, куда его привезли. Ему не давали спать. На него посыпались вопросы с применением кулаков. В его ушах ревел шум, из громкоговорителей доносились пронзительные, воющие звуки. Ему в лицо светили фонари, и если он падал в изнеможении, его пинками возвращали в вертикальное положение и заставляли снова стоять. Затем его посадили в самолет. Он не знал и до сих пор не знает места назначения. Целую неделю он находился в проволочной клетке, в блоке клеток, и если человек разговаривал через проволочную сетку с заключенным рядом с ним, приходили охранники, кричали и уводили свою жертву прочь. В клетках были молитвенные коврики и ведра. Он узнал об этом, наблюдая за мужчинами, которых привели в лагерь вместе с ним, и от тех, кто уже был там. Некоторые дрались, вырывались, плевали в охранников, и их за это пинали ногами. Некоторые рухнули, потеряв ориентацию, и их погрузили на носилки на колесиках, привязали ремнями и увезли, он не знал, куда. Его обыскали, он стоял голый, пока пальцы в пластиковых перчатках залезали ему в уши, рот и задний проход, но он не сопротивлялся. Когда ему было труднее всего, каждый раз, когда было хуже всего, он перебирал в памяти каждую фразу, каждое слово из истории таксиста, каждую деталь и каждый факт из жизни таксиста.
- Послушай сюда, мальчик. Ты заключенный Соединенных Штатов Америки. Ты содержишься в лагере Рентген в заливе Гуантанамо. Вы, вероятно, не знакомы с географией, но залив Гуантанамо - это военная база под контролем Соединенных Штатов на острове Куба. Вы классифицируетесь не как военнопленный, а как участник незаконных вооруженных действий. У вас нет никаких прав. Вы будете содержаться здесь до тех пор, пока мы считаем вас угрозой для нашей страны. Вас будут допрашивать здесь, чтобы мы могли узнать всю степень вашей причастности к Аль-Каиде. Мой совет вам - сотрудничать со следователями, когда вы предстанете перед ними. Отказ от сотрудничества приведет к суровым мерам наказания.
В лагере Рентген ты - забытый человек, ты исчез с лица земли. Мы можем делать с тобой все, что захотим. Ты можешь думать, что все это дурной сон, мальчик, и что ты скоро отправишься домой - забудь об этом.
Голос переводчицы бубнил ему в ухо, как будто это была привычная рутина, как будто слова для нее ничего не значили.
Позади себя он услышал топот сапог, затем почувствовал, как что-то пристегнуто к его правому запястью.
- Уведите его.
Его отвели обратно в блок клеток. На его лице играли мухи, но он не мог отмахнуться от них, потому что его руки были прикованы цепями. Цепь на лодыжках ограничивала его шаг, и охранники тащили его так, что ему приходилось подпрыгивать, чтобы не поцарапать пальцы ног о гравий. Его провели по проволочным коридорам, покрытым зеленой пленкой. Он не имел представления о размерах лагеря, но отовсюду до него доносились стоны людей, у которых помутился рассудок. Он понимал невнятные слова охранников, что они будут есть в этот день, какой фильм они посмотрят вечером, но не подавал никаких признаков своего понимания. Он думал, что если они узнают, что он был Халебом, который стал Абу Халебом, то однажды на рассвете его вытащат и расстреляют или повесят.
Он думал, что все будет так, как сказал чеченец: следователи, когда он предстанет перед ними, будут пытать его. Его единственной защитой было имя таксиста и жизнь таксиста - каждая деталь того, что ему рассказали, когда он устало раскачивался в передней части фургона, была защитой от страха.
Его привели в клетку. Он осознал ненависть охранников. Они ничего так от него не хотели, как того, чтобы он дрался, пинался, плевался и давал им повод избить себя. Цепи были сняты с его лодыжек и талии, а наручники на запястьях расстегнуты. Его грубо втолкнули в клетку. Он присел на корточки, прижавшись к задней стенке рядом с ведром, и немного ветра с моря проникало сквозь проволоку по бокам клетки. Он поднес правое запястье к глазам. Он увидел свою фотографию на пластиковом браслете, регистрационный номер US8AF-000593DP, свой пол, рост, вес, дату рождения и свое имя.
Он попытался вспомнить все, что касалось Фаузи аль-Атех. Это была единственная ниточка, за которую он мог уцепиться.
Рассвет разгорался все ярче.
Впереди Калеб увидел серо-голубую полосу гор. Вершины отделяли от неба участки снега, увенчанные пучками облаков.
Его непосредственной целью была возвышенность. Он пересек пустынную голую местность, изрезанную низкими выступами скал. До пленения, до двадцати месяцев заключения в камерах Гуантанамо - сначала в так называемом лагере Рентген, а затем перевода в недавно построенный постоянный лагерь Дельта - он гордился своей способностью бегать или передвигаться форсированным маршем. Когда он с гордостью служил в бригаде 055 вместе с саудовцами и йеменцами, кувейтцами, египтянами и узбеками, он был одним из самых приспособленных. Двадцать месяцев в клетке - Фаузи аль-Атех, водитель такси, - лишили его ног сил, сократили вместимость легких. Если бы он не был дома, если бы ему не нужно было возвращаться в ряды своей семьи, он не смог бы передвигаться с такой скоростью по голой, усыпанной камнями земле. В тренировочном лагере чеченец, который завербовал его, всегда заставлял его первым проходить курсы рукопашного боя, снижающие выносливость, потому что чеченец знал, что он преуспеет и установит стандарт для других новичков. Афганистан был единственным домом, который он знал, а бригада 055 была единственной семьей, которую он признавал. Все, что касалось жизни до тренировочных лагерей, было изгнано из его памяти; ее не существовало. В течение двадцати месяцев его выводили на два сеанса в неделю по пятнадцать минут"
упражнение. Его ноги были скованы, шаги спотыкались и были короткими в пределах длины цепи. За каждую руку его держало по охраннику, и его сандалии ступали по утоптанной грязи дорожного поля во дворе. За эти двадцать месяцев его девять раз провожали на сто ярдов к блоку для допросов. Мышцы его ног атрофировались, но он все равно бежал.
Он всхлипнул от боли. Перед другим человеком - инструктором в тренировочном лагере, арабом из бригады 055, охранником или дознавателем в лагере Рентген или лагере Дельта - он никогда бы не показал, как ему больно. Он был один. Боль отдавалась в ногах, в мышцах икр и бедер. Казалось, что неработающие мышцы кричат, когда он рванулся вперед. Когда он много раз падал, то ободрал кожу на коленях и локтях, и кровь запачкала хлопок его комбинезона.
Воды не было, и в горле у него пересохло. Легкие втягивали все более теплый воздух. Единственный раз он остановился, когда добрался до изрытой колеями дороги и лег в кустарнике рядом с ней, вдыхая аромат полевых цветов. Он подождал, пока утихнет сердцебиение, прислушиваясь, не появится ли машина, человек или козий колокольчик. Когда он ничего не услышал, только шум ветра, он пересек дорогу и пошел дальше.
Где-то впереди, у подножия гор, была семья, по которой он тосковал.
Над афганскими горами, иранским массивом суши и пропастью Оманского залива тот же рассвет вставал над бескрайней пустыней из соляных равнин и острых, как бритва, дюн из охристого песка. Пустыня, самый большой песчаный массив на Земле, граничила на севере с провинцией Саудовской Аравии А1 Неджд, на востоке - с богатым нефтью регионом Аль-Хаса, в котором расположен нефтеперерабатывающий комплекс недалеко от города Ад-Даммам и штатов Объединенных Арабских Эмиратов, на юге - с холмами Омана и Йемена, на западе - с саудовскими горами хребта Асир. Подгоняемые ветрами, пески пустыни постоянно перемещались, образуя новые вершины и узоры, а огромная территория шириной в тысячу километров и глубиной в шестьсот километров постоянно обжигалась свирепым солнцем. Кочующие племена бедуинов, которые одни могли существовать в лишениях пустыни, называли это место Руб-аль-Хали, Пустой квартал.
Низко упавший рассветный свет заиграл на крыльях красного дерева охотящегося орла. Он освещал темную верхнюю шерсть крадущейся лисицы и выделял следы тушканчиков, которые могли бы стать пищей как для лисицы, так и для орла. Там блестел еще влажный комок мокроты, выплюнутый верблюдом, который прошел мимо два дня назад. Свет падал на черную точку между расщелинами скал, где возвышенность возвышалась над западной частью песков.
За исключением тех нескольких минут, когда солнце всходило на востоке, вход в пещеру был скрыт. Из него вышел человек и заморгал, когда яркий солнечный свет ослепил его после ночи, проведенной в полутемном помещении. Позади него, в глубокой темноте, заработал бензиновый генератор и кашлянул, прежде чем двигатель заработал. Он выплюнул застрявшие между зубами отходы и закурил первую сигарету за день.
Оглядев пространство, он увидел одинокого часового, сидящего на корточках в расщелине под входом в пещеру, с винтовкой, небрежно лежащей у него на коленях. Он затушил сигарету, затем положил окурок в маленькую жестяную коробку; позже он вместе с другими отходами отправится в яму, вырытую в песке, а затем будет засыпан. Он свистнул часовому, который повернул голову, мрачно улыбнулся, затем покачал ею. Перед ними была только пустыня, а не опасность.
- Тихо позвал он обратно в пещеру.
Появились другие.
Когда пещеру нашли впервые, когда было принято решение, что она достаточно глубоко углублена в склон для их нужд, для определения направления на священный город Мекку использовали компас. В памяти каждого из них запечатлелась черта, когда они в полумраке вышли из пещеры на небольшой участок утоптанной земли между камнями. Они одновременно опустились на колени.
Среди пяти столпов их веры было требование молиться пять раз в день. Фаджр был первой обязательной молитвой на рассвете. Преклонив колени, они молчали, каждый был погружен в свои мысли, но общим для них была мольба к своему Богу о том, чтобы им была дана возможность отомстить, шанс нанести ответный удар по растущей мощи их врага. И обычным явлением среди них также был вид загнанных людей с осунувшимися лицами, худощавым телом, измученными духом.
О пещере знали очень немногие. В ней находился спутниковый телефон, но он покрылся пылью и не использовался. Генератор был способен подзаряжать батареи портативного компьютера, но он также оставался бездействующим. Раз в неделю или реже, если ситуация с безопасностью была сложной, через пустыню прибывали доверенные курьеры с сообщениями, едой и водой. Все те, кто находился в пещере, на кого охотились, изводили и приговаривали, знали, что их фотографии и биографии были занесены в списки наиболее разыскиваемых лиц на интернет-сайтах, и они знали размер - миллионы проклятых долларов - вознаграждения, которое будет выплачено за информацию, которая точно укажет местонахождение их логова, за их поимку или за их смерть.
Через несколько минут, когда взойдет солнце, тень от входа в пещеру исчезнет.
Много часов спустя взошел тот же рассвет, на этот раз медленно разгорающийся свет, просачивающийся сквозь темные облака цвета оружейного металла, которые были достаточно плотными для второго сильного снегопада. Это был последний день аренды коттеджа, и через три часа Джед Дитрих должен был погрузиться в машину и повернуться спиной к диким озерам Висконсина. Было слишком поздно, чтобы по-настоящему надеяться подцепить приличного муски, но это было то, о чем он мечтал последние восемь месяцев службы далеко на юге. Он взял с собой Арни-младшего и оставил Бриджит собирать вещи и убираться в салоне. Ночной холод оставил после себя первый снег в виде замерзшей слякоти на земле, а вода вокруг понтонных причалов, где были пришвартованы лодки, покрылась тонкой коркой льда.
Он проверил спасательный жилет своего сына, затем свой собственный и увидел, что пятилетний ребенок дрожит от холода. Им предстояло недолго пробыть на воде, но он не мог упустить последний в этом году шанс поймать хорошую рыбу.
В лодке Джед ободряюще улыбнулся сыну, завел двигатель и устремился к более глубокой воде, лед потрескивал на носу.
Там, где работал Джед Дитрих без сопровождения Бриджит и Арни-младшего, было солнце, теплая вода и идеальные условия для ловли спортивной рыбы, но патрулирующая береговая охрана не разрешала прогулочным лодкам выходить из гавани, а пляжи были недоступны для военнослужащих и гражданских лиц, поскольку береговая линия была перекрыта инфракрасными лучами наблюдения и тепловизорами. Там он мог только смотреть на море, а не ловить в нем рыбу ... Они пытались завести еще детей, брата или сестру для Арни-младшего, но им не повезло, и это была недостаточная причина, чтобы проводить с ребенком все драгоценные часы, которые это было возможно. Он сбавил обороты двигателя чуть больше, чем на холостом ходу, выбросил приманку и выпустил с ней леску, чтобы она ушла на глубину. Затем он бросил маленькую блесну, без особой надежды на то, что стригун, окунь или сосунок окажутся более голодными, чем муски, и ободряюще подмигнул мальчику. Пока они плыли по озеру под густыми и темными облаками, они разговаривали на рыбьем наречии - так, как разговаривал с ним Арни-старший, когда он был ребенком, - о большеротых монстрах с рядами острых зубов и рекордным весом, затонувших рифах и скальных стенах, где могут собираться муски, об их привычках и образе жизни. Маленькому мальчику понравился этот разговор. Когда Джеда не было дома, и компанию ему составляли только фотография Бриджит и Арни-младшего и телефонные звонки, когда малыш, казалось, навсегда лишался дара речи, он наслаждался воспоминаниями об этих моментах.
На данный момент Джед Дитрих был спокоен. Ему было тридцать шесть лет, он работал специалистом по HumInt в штате Разведывательного управления Министерства обороны.
На солнце, у чистого Карибского моря, где он не мог ловить рыбу, то же самое умиротворение ускользало от него.
Он был высоким, хорошо сложенным, следил за собой и думал, что Арни-младший скоро наберет форму после него, будет полезен в футболе или софтболе и вскоре сможет самостоятельно управлять такой лодкой.
Арни-младший был его постоянной навязчивой идеей, точкой сосредоточения в рабочей нагрузке, которая теперь была утомительной, бессмысленной, занудной. Слишком часто там, на далеком юге, когда голос переводчика скулил у него в ухе, он думал о своем ребенке и обнаруживал, что его внимание ускользает от цели.
На воде, в тишине, которую окружали только детская болтовня и шум мотора, он почувствовал, как напряжение покидает его. Он чувствовал себя хорошо. Неважно, что там не было рыбы ... И тут его сын завизжал, выгнув удочку дугой. Они оба смеялись и кричали, и вытащили девятидюймового мелкозубого окуня, затем вернули его в воду, потому что Джед научил своего мальчика уважать добычу. Они рыбачили еще час. Больше никаких дублей, никаких откусов, но это не имело значения -
покой был тотальным. Они полетят в Вашингтон и поживут несколько дней у Арни-старшего и Вильгельмины, затем Бриджит вернется в квартиру с одной спальней, которую они снимали недалеко от Пентагона, а он отправится вспомогательным рейсом в Пуэрто-Рико, а оттуда в Гуантанамо.
Перемирие нарушила Бриджит. Она стояла на причале в своей ветровке, махала рукой и звала их заходить ... Праздник закончился. Впереди у него был лагерь, заключенные, монотонность, пресмыкающиеся ответы и затертая рутина хождения по земле, которая уже измучила его. Лагерь, казалось, позвал его, и он отвернулся от сына и тихо выругался, но малыш не увидел бы его раздраженного хмурого взгляда и не услышал бы непристойности. Лагерь Дельта оттащил его назад.
*
Прошел день и ночь. Еще один рассвет, еще один день, еще одна ночь, а затем выглянуло солнце.
Он проснулся. Калеб почувствовал, как кто-то резко дернул его за рукав комбинезона, дергая и настойчиво. Горячее дыхание коснулось его щек. Он открыл глаза и замахал руками.
Собаки попятились. Они были худыми, но их глаза блестели от возбуждения, шерсть встала дыбом. Зубы угрожающе обнажились. Он перекатился с боку на ягодицы, и они отступили еще дальше, все время рыча на него. Один, посмелее остальных, метнулся к его левой лодыжке и зацепил кожу под краем комбинезона, но он сделал выпад, и тяжелая сандалия ударила его в челюсть достаточно сильно, чтобы тот потерял мужество. Затем самая старая из собак с пожелтевшими клыками и поседевшей шерстью запрокинула голову и завыла.
Ночью он увидел тусклые огни деревни. Он, пошатываясь, добрался до ближайшего здания ярдов на сто и рухнул. Он лег на грязь и камни рядом с изгородью из подстриженных колючих кустов, услышал голоса и понял, что у него не хватит сил пройти последнюю сотню ярдов от изгороди до ближайшего здания - и заснул. Сон унял боль, пронзавшую каждую мышцу его тела. Если бы не собаки, тянувшие его, Калеб проспал бы до рассвета, пока солнце не поднялось высоко.
За лабиринтом небольших огороженных полей он разглядел дюжину низких домов из сырцового кирпича с плоскими крышами. Собаки настороженно наблюдали за ним, но на предупреждающий вой ответа не последовало: двери оставались закрытыми. Сбоку от домов общины, отделенный от них, находился комплекс, обнесенный стеной из камней и кирпичей - новых, как ему показалось, - а над стенами на шестах развевались яркие флаги белого, красного и зеленого цветов, и Калеб знал, что это недавно построенное кладбище, усыпальница людей, похороненных как мученики.
Если он хочет найти свою семью, Калебу нужны еда, вода и одежда, а также ему нужна помощь.
Он попытался подняться, но колени подогнулись, и он снова растянулся на земле. Со второй попытки он смог встать. Его ноги были в агонии, а также руки, плечи и грудь.
У него не было выбора, кроме как приблизиться к деревне. Он наклонился, поднял камень и запустил им в самую старую собаку, вожака стаи. Решение было принято: он должен приблизиться к деревне. За всю свою известную ему жизнь - два года и затем двадцать месяцев - решения никогда не давались ему с трудом. Он был слишком слаб, чтобы обойти деревню, чтобы оттянуть критический момент контакта. Он должен был верить и надеяться.
Он знал, что его прибытие вызовет панику. В лагерях Рентген и Дельта следователи сказали ему, что сила А1
"Каида" в Афганистане была сломлена навсегда, и он поверил им и в то, что лидеры его семьи бежали; это была история, которую они рассказали, чтобы побудить его признаться в причастности и контактах
... но он был всего лишь водителем такси, Фаузи аль-Атех, и он ничего не знал.
Чтобы вернуться к своей семье, он должен отправиться в деревню и надеяться на помощь.
Собаки бросились за ним по пятам. На полпути к деревне, шатаясь, не в силах идти ровным шагом, он увидел женское лицо в окне ближайшего дома. Она увернулась, и чем ближе он подходил к дому, тем громче становилась какофония лая. Открылась дверь.
В дверном проеме показался полуодетый мужчина, пробудившийся ото сна, с винтовкой, вскинутой к плечу.
Жизнь Калеба в тот момент висела на волоске.
Он знал, что в некоторых деревнях арабов из бригады 055 ненавидели, считали высокомерными иностранцами. Теперь его могли застрелить или связать и продать обратно американцам. Он выпрямил спину и улыбнулся. Он заговорил на языке, который выучил, на языке, которым пользовался в лагере Рентген и лагере Дельта, на языке Фаузи аль-Атех.
Он поприветствовал человека, направившего на него винтовку. - Мир тебе.
Ответ был подозрительным и неохотным. "Да пребудет с вами мир".
Калеб знал это оружие. Он мог снять его с завязанными глазами при свете дня или в темноте и собрать заново. Предохранитель был снят, палец лежал на спусковом крючке, а не на предохранителе. Он стоял на своем и протягивал руки, исцарапанные от бесчисленных падений; он показал, что у него нет оружия. Ствол винтовки опустился, затем опустился. Он склонил голову в позе смирения, но не выказал страха. Подобно собакам, этот человек ассоциировал страх с обманом. Калеб тихо попросил гостеприимства, крова и помощи.
Не отрывая глаз от Калеба, мужчина выкрикивал указания старшему ребенку. Калеб понял его. Ребенок вел, Калеб следовал за ним, мужчина позади него. Сарай магазина был кирпичным, обмазанным грязью. Ребенок открыл тяжелую дверь и выбежал. Калеб вошел внутрь. Он увидел коз и их корм, лопаты с длинными ручками и... Дверь за ним захлопнулась, темнота сомкнулась вокруг него, и он услышал, как дверь запирается. Окон не было. Снаружи мужчина теперь сидел на корточках со своей винтовкой, наблюдая за дверью, пока ребенок ходил за деревенскими старейшинами.
Он сидел на ковре из сена, и козы терлись о него носами. Они могли убить его и закопать тело на деревенской свалке, или продать, или они могли помочь ему.
Он заснул.
Позже Калеба разбудил звук открывающейся двери.
Он, пошатываясь, вышел на яркий солнечный свет и сел, скрестив ноги, на землю перед подковой деревенских мужчин. Самые старые мужчины были в центре. Он рассказал свою историю. Они могли ненавидеть арабов из "Аль-Каиды", они могли сражаться бок о бок с ними. Он говорил правду такой, какой знал ее. Его голос был мягким и без колебаний. Их лица были бесстрастны. Пока он говорил, высоко над головой пролетел вертолет. Его присутствие угрожало деревне. Если бы они продали его, деревня была бы богата так, как и не снилось никому из соплеменников. С того момента, как он протянул правую руку и показал им пластиковый браслет со своей фотографией, именем Фаузи аль-Атех и номером US8AF-000593DP, он знал, что ему поверили. Он был высок для араба, но у него была смуглая кожа, и за время своего пребывания в их стране он хорошо выучил их язык. Они слушали, как завороженные, но только в конце его рассказа, когда он наклонил голову, показывая, что признает, что его жизнь находится в их руках, что он знает, что его не застрелят и не продадут.
Самый старый деревенский житель подошел к нему, поднял на руки и повел на кладбище.
Годом ранее боевики были убиты в дне пути от деревни, их поймали пешком и на открытом месте вертолеты. Молодые мужчины деревни на мулах привезли сюда их тела. Они были похоронены с почестями. . . Бойцы были Шухадаа, мучениками во имя Бога. Их тела покоились на кладбище, их души были в Раю.
В тот же день посыльный покинул деревню с именем Абу Халеба в голове, наряду с именем чеченца, чтобы отправиться в горы, в лагерь военачальника.
В тот вечер был убит козленок, выпотрошен и освежеван, а также разожжен костер. Калеба накормили и напоили соком.
В ту ночь его оранжевый комбинезон бросили в догорающий костер, и он ярко горел. На нем была одежда молодого человека из деревни.
На той неделе он был защищенным гостем деревни, пока старейшины ждали инструкций о том, как осуществить поездку по возвращению Калеба в его семью. И он не знал, как долгим будет это путешествие, или куда оно его приведет, или к какой судьбе - но он знал, что совершит это путешествие.
OceanofPDF.com
Глава Вторая
Тело и лицо Калеба были залиты светом. Люди вокруг него бросились врассыпную.
Неделя в деревне пролетела незаметно. Он отдохнул, затем напряг свои силы и отправился в холмы над деревней, чтобы размять мышцы ног и расширить легкие. Он хорошо поел и знал, что жители деревни использовали драгоценные запасы мяса, риса и муки, чтобы прокормить его. Когда он покидал деревню, его сопровождали вооруженные люди; он никогда не терял их из виду. Он знал, что кодексом этих людей был пухтунзвали, и в нем было два принципа: обязанность оказывать гостеприимство незнакомцу без надежды на ответную услугу называлась мальмастия; обязанность сражаться насмерть, чтобы защитить жизнь незнакомца, нашедшего убежище среди них, называлась нанавати.
Дважды за эту неделю высоко над ними пролетали группы вертолетов. Однажды вдалеке он увидел движущееся облако пыли и подумал, что это боевой патруль вражеских бронетранспортеров. Соплеменники держались ближе к нему - они будут сражаться насмерть, чтобы спасти его жизнь, потому что он был их желанным гостем. Слепой старик, сидевший верхом на осле, которого вел мальчик, пришел в деревню днем седьмого дня с ответом на послание. В ту последнюю ночь в деревне они снова пировали, израсходовав еще больше своих драгоценных запасов. Никакой музыки и танцев, но двое мужчин постарше рассказали истории о боях против русских, а он предложил свои истории о боях против американцев. Пламя костров осветило их, и старик, слепой путешественник, прочел боевую поэму, которую все выслушали в тишине. В конце прошлого вечера, когда огонь в камине догорал, он понял, что все взгляды были прикованы к нему, и он видел в тени крадущиеся движения женщин и знал, что они тоже наблюдали за ним. Ему дали белоснежную мантию, и он встал, поднял ее через голову, через плечи и позволил ей упасть так, что она окутала его. Он не знал собственной ценности для семьи, но деревенские мужчины и женщины понимали это, и они смотрели на него, когда он стоял в мантии, пока последние языки пламени костра демонстрировали их благоговейный трепет перед ним. Каждый из деревенских мужчин подходил к нему, обнимал его, целовал в щеки. Он был избранным.
На следующее утро старик повел Калеба на полдня ходьбы от деревни. В том месте, где тропа, ведущая к горному перевалу, заканчивалась, он держал руку Калеба мертвой хваткой скелета. Слезы потекли из его мертвых глаз, и он оставил его. Он просидел час на камне, потом наблюдал, как небольшая колонна людей и мулов выходит из ущелья. Несколько сказанных слов, несколько кислых жестов - и он пошел дальше вместе с ними. Девять дней он был с ними, пока они с большой осторожностью вели его прочь от деревни на запад. Они держались предгорий, но также поднялись выше, где ночной воздух был морозным. С самого начала он знал, какой груз они хранят в набитых мешках, привязанных к спинам мулов. Он чувствовал запах семян опиума. Они были злодеями, он не видел милосердия в их лицах. У них на поясе висели кривые ножи, которыми они могли изувечить его. С момента их неохотного приветствия Калеб сомневался, что они признают кодекс пухтунвали. Они неохотно делились едой, не разговаривали с ним и не проявляли никакого интереса к его личности. Если бы он отступил, он не думал, что они стали бы его ждать. Он никогда не жаловался, никогда не сбивался с темпа марша, никогда не боялся их.
Но на восьмой день он почувствовал малейшее размягчение - во время вечернего привала ему бросили лишний кусок вяленого мяса сверх его собственного рациона, и ему передали флягу с водой, только что наполненную горным потоком; позже в его сторону бросили дополнительное одеяло, когда он лежал между камнями, пытаясь укрыться от мокрого снега. Он чувствовал, что прошлой ночью завоевал их уважение. Когда серый свет из-под мокрых облаков рассеялся, он увидел, что все четверо наблюдают за ним, как и жители деревни, - как будто что-то выделяло его из толпы. Он не знал, кто выделил его из толпы и по какой причине. В то девятое утро он почувствовал напряжение между ними. Днем они шли медленнее, и один из четверки был на четверть мили впереди, на самом дальнем расстоянии, на котором можно было услышать его пронзительный, отчетливый свист. В тот вечер они держали ружья наготове и с новой нервозностью рассказывали о предстоящих опасностях, когда они приблизятся к иранской территории.
С величайшим подозрением они приблизились к границе, где должно было состояться рандеву, за доставку которого им заплатили, где были частые и хорошо вооруженные пограничные патрули.
Они находились в овраге, двигаясь медленно, чтобы стук копыт мулов был потише, когда вспыхнул свет и осветил их.
Калеб поднял руки. Луч отразился от белой одежды, теперь испачканной потом, грязью и кровью из царапин на его руках.
Голос окликнул его из-за источника луча - сначала на пушту, затем на арабском, ему было приказано выйти вперед.
Калеб не мог видеть за пределами света. Он шел, высоко подняв руки. Позади себя он услышал шаги людей и мулов. В голосе была властность - команда отразилась от стен оврага вокруг него. Стоя перед собой, он должен вытянуть правую руку так, чтобы было видно запястье. Луч света скользнул по пластиковому браслету и фотографии и высветил имя таксиста, напечатанное печатными буквами. Его потянули вперед и приказали лечь. Он лег на камни дорожки. Прозвучала последняя команда на языке, которого он не знал. Краем глаза он почувствовал, как луч фонаря переместился дальше ... Затем заработал пулемет.
Трассирующие пули пронеслись над ним, шесть-семь выстрелов, затем секундная пауза, затем снова стрельба. Раздались два ответных выстрела, взрыв одной гранаты из гранатомета и тишина.
Ответил пулемет. Люди, которые сопровождали его последние девять дней, оказались в ловушке между стенами оврага. Калеб извивался всем телом, делая вид, что зарывается в камни и грязь тропинки. Мимо него быстрым маршем пронеслись сапоги, и он услышал последние выстрелы, которые должны были прикончить людей и избавить мулов от дальнейшей боли.
Ботинки вернулись за ним. Сзади в мантию врезался кулак, и его подняли на ноги. Кто-то схватил его за правую руку, и он почувствовал пальцы на пластиковом браслете.
- Не за что. - В голосе не было никакой заботы.
Не в упрек, а на самом деле, Калеб сказал: "Они относились ко мне с уважением, с вежливостью, они делились со мной своей едой. Они привели меня.
Теперь он увидел человека, который приветствовал его, офицера в опрятной форме с начищенным ремнем. К поясу была прикреплена кобура. Он почувствовал запах кордита. Офицер был щеголеватого телосложения, а над его верхней губой торчали подстриженные усы. Судя по отметинам на погонах, Калеб подумал, что он, по меньшей мере, майор, возможно, полковник. Офицер провел его мимо солдат к двум грузовикам и "Мерседесу" с затемненными стеклами. Водитель выскочил из "Мерседеса" и обежал сзади, чтобы открыть заднюю дверь. Офицер щелкнул пальцем, призывая Калеба следовать за ним.
"Мерседес" тронулся с места.
Подпрыгивая на сухой дороге, на пониженной передаче, они выехали из оврага и направились к равнине за ним. Предложили пачку сигарет, но Калеб отказался. Офицер прикурил сигарету, затем поддержал пламя зажигалки. Его тонкие пальцы подняли запястье Калеба, и он осмотрел пластиковый браслет. - Кто такой Фаузи аль-Атех? - спросил я
- Он был водителем такси. Он мертв.
-Вы взяли его фамилию?
- Я так и сделал.
- Вас привезли под его именем в американский лагерь в Гуантанамо.
-Да.
- Следователи в Гуантанамо не опровергли вашу версию о том, что вы были водителем такси?
- Они этого не сделали.
- Это замечательно. - По лицу Калеба пробежал смех. - Итак, я рассматриваю две возможности. Ты победил лучших следователей в Гуантанамо. Тебя выпустили шпионить. Я вешаю шпионов, я хороший друг тех, кто побеждает американцев . . . Что мне в тебе сразу нравится, так это то, что ты не задаешь вопросов без приглашения. Я приглашаю тебя".
- За что их убили? - спросил я.
Голос стал жестче. - Их убили не потому, что они были торговцами наркотиками, преступниками, они умерли, потому что были свидетелями. То, что их осудили, свидетельствует о важности, с которой к вам относятся, - я не знаю, кто вы, почему вас так ценят. Они видели ваше лицо".
- То же самое сделали жители деревни, у которых я пробыл неделю.
Сигарета была затушена. Офицер откинул голову назад, и его дыхание выровнялось. Калеб думал, что через несколько минут он уснет ... Он думал о деревне и доверии ее жителей.
Анонимно этот офицер передавал название деревни американским агентам, и над ней кружили бомбардировщики, и смерть сыпалась дождем с высоких небес - потому что там они видели его лицо. Он подумал о слепом старике и помолился своему Богу, чтобы старик, который не мог видеть его лица, остался жив.
- Куда мы направляемся? - спросил я.
Офицер пробормотал: "Вы отправляетесь туда, где от вас будет польза, если вы не шпион".
- Я боец.
"Мерседес" увез его далеко в Иран, и ночь была почти на исходе, когда они добрались до виллы с высокими стенами, где тяжелые ворота из листовой стали открылись, пропуская его внутрь.
Он стал на запятнанный кровью шаг ближе к своей семье.
Ночь опустилась на далекую пустыню. Взошла луна, усеянная узорами звезд, и тишина была абсолютной.
Два верблюда, на одном из которых сидел бедуин, двигались по песку пустыни, быстро удаляясь от обрыва и входа в пещеру. Было доставлено сообщение и отправлен ответ.
Далеко в глубине пещеры, при свете свечей, поскольку генератор выключался на ночь в целях экономии топлива, мужчина возился с внутренностями нового чемодана Samsonite, который был куплен семь недель назад на открытом рынке района Бир-Обейд в Сане, столице Йемена; на пограничных блокпостах солдаты хрипло смеялись, когда увидели, что бродячий туземец привез домой из пустыни сверкающий новенький чемодан, и позволили ему пройти и уехать в пустыню. Руб аль Хали. Мужчина, работавший над чемоданом, устанавливая печатную плату за подкладкой футляра, не обращал внимания на тихие разговоры вокруг. Он обладал знаниями, полученными в пражском университете по специальности "Инженер-электронщик".
В полумраке салона у него заболели глаза. Он ничего не знал о том, куда отвезут чемодан, когда его работа будет закончена, но генерал-эмир, который кашлял рядом с ним, потому что у него воспалилась грудь, сказал ему, что человек, который будет нести чемодан, начал свое путешествие, чтобы добраться до них. Ему также сказали, что опасности этого путешествия, которое все еще предстояло этому человеку, были огромны.
Но времени было мало - все в пещере знали это. За ними охотились, они отступали. Время утекало, как песок сквозь пальцы.
- Здравствуйте, мне сказали, что вы доктор Бартоломью. Это правда?
Он стоял на краю комнаты, больше похожий на подглядывающего на вечеринке, чем на участника. Он не заметил ее приближения. Он редко присоединялся к духу вечеринки, предпочитая оставаться с краю, прислушиваясь к разговорам, но не внося в них свой вклад. Его бокал был рядом с рукой, но стоял на книжных полках. Он расплескал саудовское шампанское, когда его трясли за руку, оставив на дереве запачканное кольцо. Кольцо волновало его так же мало, как и саудовское шампанское. Его всегда подавали рано на вечеринках для эмигрантов в Эр-Рияде - смесь яблочного сока, американского сухого имбиря и свежих листьев мяты; ломтики огурца плавали с кубиками льда. Он мог бы ходить на подобные вечеринки каждый вечер недели, если бы захотел, мог бы смешаться со знакомой толпой работников аэрокосмической отрасли, нефтяников, медиков и их жен, а также медсестер, которые присутствовали там для украшения. Разговоры вокруг него были обычной тупо-нудной чепухой - о стоимости аренды многоквартирных вилл, качестве местной рабочей силы, жаре, стоимости импортных продуктов питания.
Он не заметил, как она подошла.
"Доктор Сэмюэл Бартоломью, или Барт, для многих, кто меня знает, и для очень немногих, кто меня любит".
Он понял, что она загнала его в ловушку. Припертый к стене, он был свободным агентом на вечеринке, теперь он столкнулся лицом к лицу. Система hi-fi включала громкую музыку, как будто сочетание ее ритма и безалкогольного шампанского могло заставить гостей поверить, что они получают удовольствие ... Она отличалась от медсестер и жен.
Она блокировала любой выход, и ее поза, с немного расставленными ногами, почти пугала его. И это было помехой. Как он всегда делал на вечеринках, он внимательно прислушивался к обрывкам информации. Он втягивал в себя малейшие неосторожности, был рассказчиком историй и откровенностей, и его скрытое существование было единственным удовольствием, которое он получал от жизни: оно давало ему силу. Ему было сорок семь лет. При крещении его назвали Сэмюэлем Алджерноном Лейкером Бартоломью - его отец брал двухнедельный отпуск в год, одну из-за Гилдфордского фестиваля крикета, другую - из-за ежегодного контрольного матча "Овал", а третье имя он получил в честь игрока в крикет, который что-то сделал австралийцам в год своего рождения. Будучи школьником, с пухлыми щеками и отвисшим животом, он терпеть не мог организованный спорт. Его максимой, тогда и сейчас, было не бегать, если он мог ходить, не ходить, если он мог ездить верхом. Другие участники вечеринки бегали трусцой по тротуарам вокруг стен комплекса ранним утром, пока жара не стала невыносимой, или занимались в спортзале с кондиционером. Его покойный отец верил, что крикет дает человеку кодекс достойной дисциплины на всю жизнь - он перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что его сын предал оказанное ему доверие.
- Я Бетани Дженкинс.
- Рад познакомиться с вами, мисс Дженкинс.
Барт всегда придерживался старомодных манер ... Это было началом его третьего года работы врачом общей практики в Королевстве. Он выступал связующим звеном между пациентами с реальными или воображаемыми симптомами и дорогостоящими иностранными консультантами в Медицинском центре имени короля Фахда, специализированной больнице и исследовательском центре имени короля Фейсала или глазной больнице имени короля Халида. Он передал их дальше и получил часть гонорара, выровнял ситуацию и был вознагражден. Он не уловил сути разговора справа от себя: двое мужчин из подразделения аэрокосмического программного обеспечения британской компании на полном серьезе обсуждали отказ бортового радара на ударном самолете "Торнадо", проданном ВВС. Он попытался переключиться на разговор, но она протянула ему руку.
Он вяло пожал ее, но она держала его за руку слишком крепко, чтобы он мог проигнорировать ее.
- Я договорился о встрече с вашей секретаршей на пару дней. Я приехал с юга, завтра еду в Бахрейн, немного пройтись по магазинам, а потом заеду повидаться с тобой перед возвращением.
- Буду с нетерпением ждать этого, мисс Дженкинс.
Похоже, с ней было не так уж и плохо. Она отличалась от других женщин в комнате: сильно загорела, ее ноги и лодыжки, руки и запястья, лицо под коротко остриженными светлыми волосами обветрилось от ветра и солнца. "Под тридцать", - подумал он, но очевидная жизнь на свежем воздухе состарила ее кожу. Другие женщины в комнате спасались от воздействия солнца, мазались защитными кремами, когда им приходилось выходить на улицу, носили платки и зонтики. И она отличалась еще и в одежде - другие женщины носили коктейльные платья, но на ней была чистая, но не отглаженная блузка и бесформенная джинсовая юбка, висевшая на бедрах. Она была коренастой, но ему показалось, что под блузкой и юбкой не было никаких складок, только мускулы. Другие женщины носили золотые цепочки, кулоны и браслеты, купленные на базаре, но у нее не было украшений.
- Не возражаете, если я кое-что скажу, доктор Бартоломью?
- Барт, пожалуйста, не стесняйся. - Он прервал разговор из-за сбоя радара в полете. Он мило улыбнулся. - Пожалуйста, говорите, что хотите, мисс Дженкинс.
- Хорошо, Барт. - Она посмотрела прямо на него, одного из тех несчастных, которые не умеют маскироваться. Он ненавидел честность. Она протянула руку и взяла его бокал, достала из кармана юбки носовой платок и вытерла основание, затем сильно потерла кольцо на книжной полке.
Его ухмылка была такой же вялой, как и рукопожатие. Ему не нравились женщины, которые смотрели на него горящими глазами. Он был кроликом. Он переминался с ноги на ногу. Люди Торнадо разделились и двинулись дальше. Он боялся женщин, особенно тех, которые, казалось, раздевали его, оставляли голым. Прошло много времени, так много времени с тех пор, как он был близок с женщиной - тогда были слезы, его, и споры, ее, и всепоглощающее чувство личной неудачи. Он не знал, где сейчас Энн, где она жила с детьми, и щит, которым он пользовался, чтобы защититься от этой неудачи, заключался в том, что ему было все равно.
- Ты не похож на человека, которому нравится быть гостем Королевства.
Это было необычное замечание. Она ничего не знала - ничего о его прошлом и ничего о его настоящем ... Он нахмурился, затем допил содержимое своего стакана и поставил его обратно на книжную полку. — Это так, мисс Дженкинс...
- Меня зовут Бет.
- Для меня, мисс Дженкинс, почти честь быть скромной частью этого средоточия утонченности и технологического совершенства Саудовской Аравии. Вообще-то, я ненавижу это чертово место и всех, кто в нем плавает -
вас, конечно, за исключением.
Ее брови изогнулись. Она раскатисто рассмеялась, как будто наконец-то он заинтересовал ее. Затем она засыпала его потоком вопросов. Когда он здесь появился?
Зачем он приехал? Какие у него были увлечения? Где он жил? Как долго он пробудет? Его ответы были отрывистыми. Он отклонял ее ответы, которые были грубыми в своей краткости, но она, казалось, не осознавала этого. Он боялся подробных расспросов. В сообществе экспатриантов он избегал бесконечных дискуссий о семье, условиях работы, сроках службы - всего, что могло бы разоблачить ложь, с которой он жил.
- Ты не должен обращать на меня внимания, Барт. Там, где я живу, на юге, у меня не так уж много возможностей поговорить с людьми. Это как в одном из монастырей с обетом молчания. - Она коснулась его руки, улыбнулась ... И тут пришло своего рода спасение.
Он не видел, как появился Броутон, не заметил его среди гостей. Пальцы Броутона потянули его за рукав, он кивнул головой в сторону двери. Никаких извинений за то, что прервал, но Эдвард ...