Дорога была сухой. У нее должно было быть каменное основание, заложенное много лет назад, но сейчас оно было покрыто слоем пыли, песка, измельченной грязи. Под тяжестью, которую он нес, его ботинки тяжело передвигались по ней, поднимая облака кровавой жижи, такой же, как и у всех остальных членов патруля. Она попала ему в глаза, уши, рот и в ноздри, и единственным звуком, который он издал, был хриплый кашель, когда он пытался прочистить горло. То, что он проглотил, казалось, имело вкус смеси ослиного навоза, старого машинного масла и вони запекшейся грязи в придорожной канаве.
Он старался оставаться начеку. Нелегко, особенно в такую жару. Солнце стояло достаточно долго, чтобы обжечь подошвы их ботинок и ткань их униформы, мятую и в пятнах, и, казалось, прилипло к их бронежилетам, обжигая подбородки и щеки. Там, где в полумраке рассвета был размазан камуфляжный крем, пока они жевали еду и слушали инструктаж, теперь по их шеям беспорядочно текли ручьи пота. Их лейтенант сказал им, что необходима агрессия, "чтобы ни у кого из этих гребаных талибов не возникло ошибочного представления, что мы в любом случае отступаем от того, чтобы не застрять на их территории’. Лейтенанта сейчас с ними не было, зато был сержант, жалкий ублюдок, но он знал, что к чему в этом секторе Гильменда. ‘Просто перестань думать о трахающихся женщинах, чтобы добиться своего. Просто сосредоточься на дороге, там, где она была нарушена, где есть рыхлая почва, где есть что угодно, черт возьми, что угодно, что ненормально. Посмотри на это, подумай об этом побыстрее, выйди на гребаную палубу и крикни это мне. "Сержант не был человеком, которого стоило любить, но, вероятно, это был их лучший шанс остаться в живых и вернуться домой целым и невредимым.
Сержант был перед ним. “ Продолжай, черт возьми, наблюдать, Чоппер, не останавливайся. Продолжай в том же духе.
Что Чоппер и сделал, поводя глазами направо и налево, вглядываясь в дымку, чтобы разглядеть, что находится впереди, поворачиваясь, чтобы посмотреть назад. Он был в центре патрулирования, где ему нравилось находиться. Его универсальный пулемет был заряжен, готов к стрельбе, ремень висел на ремне, пули отскакивали от его колена. По его мнению, у него было лучшее место в патруле, который растянулся по обе стороны дороги. Он никогда не был в засаде, не знал, как это будет, но был знаком с глухим ударом зверя в плечо, и считался метким стрелком, экспертом в обращении с ним.
Они направлялись к деревне. С ними был медик, чей рюкзак был набит лекарствами, и они болтались поблизости, пока он проводил небольшую операцию, которая называлась "Сердца и умы", а затем убегали, оставляя за собой угрюмые и враждебные лица. Находиться в центре патруля было хорошим местом. Двумя худшими были разыгрывающие впереди или сзади, которым приходилось три четверти времени ходить задницей к остальным, словно на посту наказания. Через дорогу, на одном уровне с ним, возвышался Лофти во все свои пять футов и четыре дюйма – и это могло произойти, когда он встал на цыпочки. Лофти нес свое собственное снаряжение, а также три дополнительных минометных снаряга для 81-мм калибра и четыре снаряженных ремня, перекинутых через его плечи. Чоппер стрелял, а Лофти заправлял. У него также были запасные стволы на случай, если они стреляли так много и так часто, что эта чертова штуковина перегрелась и ее нужно было заменить. Лофти был лучшим другом Чоппера, возможно, его единственным другом.
Кличка Чоппер закрепилась за ним с тех пор, как он поступил в полк новобранцем. Его выбрали в футбольную команду роты, чтобы играть против команды "Браво". Один из противников ушел на носилках, а другой, прихрамывая, добрался до боковой линии в доказательство силы своего контакта, и его выбрали за батальон, и они играли за отряд коммандос, и его атаки были свирепыми и привели к жертвам. Это был Кенни Харрис, и он получил личные поздравления командира, когда был поднят легкий серебряный кубок, и там были морские пехотинцы, которые избили бы его до полусмерти, если бы нашли. Был парень по имени Рон Харрис, который играл за "Челси", был героем на их поле, и его хвалили как "Чоппера" Харриса за качество его подбора. Так что рота "Дельта" 2-го батальона парашютно-десантного полка создала свой собственный "Вертолет", и название прижилось. Он провернул дело в Гильменде против команды REME и подразделения материально-технического обеспечения. Его выделял футбольный мяч, и ему дали в руки автомат, и он выбрал Лофти своим кормильцем.
Все они в патруле искали следы кровавых ужасных самодельных взрывных устройств. Самодельные взрывные устройства были тем, из-за чего парни возвращались домой в коробках или без конечностей и искалеченными. Там, где над зарядом взрывчатого вещества или закопанной миной была установлена нажимная пластина, мог быть рыхлый грунт. Или там могла быть масса динамита для противотанкового укрепления, закопанного на обочине дороги, соединенного командным кабелем, который был протянут на пару сотен ярдов, чтобы прикрыть место, где находился поршень, и там могла быть банда, которая устроила им засаду и подавила огонь после того, как он был взорван, а они были в плохом состоянии. Патрулю нужно было прочесать и дорожное покрытие , и дерьмо , и пыль , и грязь , и канавы , и – надеюсь – обнаружить то , что они установили , прежде чем эта гребаная штука была запущена . ... С ними был мальчик-медик, и, если им повезет, они доберутся до деревни, и он совершит свое доброе дело. Никто из собравшихся мужчин не выразил никакой благодарности. И патруль не знал бы, кто из этих людей был звездой в маскировке небольшого углубления в пыли, покрывающей дорожное покрытие, и заросшей земли сбоку, и уходящего в сторону командного кабеля, ни у кого из них было достаточно острое зрение, чтобы пользоваться паяльником на печатной плате, и кто упаковал взрывчатку в пакет с гвоздями, шурупами и козьим дерьмом.
Чоппер начал думать ... Где, черт возьми, они были? Где дети? Где женщины? Где были мальчики, которым следовало быть в поле, выпалывать сорняки между рядами?
Дальше по дороге не было видно ничего, даже осла. Ни детей, ни женщин, ни оборванцев.
Чоппер увидел голову сержанта, пока тот ходил из стороны в сторону, услышал шипящую инструкцию, чтобы они держали свои гребаные глаза открытыми. Слева от него земля уходила под уклон, и на пару сотен ярдов не было укрытия для засады, а бежать за проволокой было бы долго. Справа от него, недалеко от дороги, росли посевы – пшеница, кукуруза или ряды посаженных маков, цветы которых еще не распустились. Чоппер помнил их первые инструктажи по развертыванию, еще в Колчестере, когда полная энтузиазма женщина читала батальону лекцию о пагубности торговли героином и о том, что одной из их задач будет "привлечь на свою сторону’ местных жителей и заставить их выращивать картофель и полезную зелень, разводить крупный рогатый скот, овец и коз, и стать настоящими фермерами – возможно, с рынком раз в неделю . . . но мечтать здесь было опасно. Его концентрация ослабла.
- С тобой все в порядке, Лофти?
“Нигде бы я не предпочел быть, наслаждаясь каждой минутой”.
“Держи ухо востро”.
Они продолжали идти, шаг за шагом, уверенные в том, что, будь это нажимная пластина, они бы поняли, что приняли неверное решение о том, куда наступать, примерно четвертью секунды позже.
Лофти и Чоппер были хорошими друзьями с момента призыва в парашютно-десантный полк и первого прыжка. Они держались рядом, прикрывали друг другу спины . . . общая часть не имела ничего общего с футболом, и ужасный рекорд Чоппера по отбору мяча. Лофти выходил на каждую игру, носил ведерко, губку и нарезал апельсины в перерыве. Они были близки к этому из-за фактора поджатия задницы, который у одних был сильнее, чем у других, когда новобранцев поднимали лебедкой в корзине, подвешенной под воздушным шаром. Он поднимался мучительно медленно и скрипел, потому что барабан был недостаточно смазан, и раскачивался при усилении ветра. Ему предстояло подняться на высоту 800 футов, и инструкторы сказали, что это ‘отделит мужчин от мальчиков’. Чоппер хорошо переносил высоту . . . видел, что Лофти был в ужасе, тем более каждый раз, когда корзина воздушного шара поднималась еще на несколько футов. Подъем стабилизировался, и они остановились, раскачивание корзины усилилось: перекладину поперек пропасти открыл дежурный капрал, который ухмылялся, как старый чеширский кот, и не выказывал никакого сочувствия. Трое вылетели, вращая руками и ногами. Чоппер увидел, что Лофти прижался к краю корзины, дальше всех от щели. ... Чоппер знал, что единственное, чего этот сморщенный маленький ребенок хотел больше всего на свете, – это получить красный берет, стать десантником - и он застыл как вкопанный, а капрал не собирался помогать. Он сосчитает до десяти, жестом попросит Чоппера взлететь в первый раз, а затем подаст сигнал к спуску воздушного шара, и Лофти погрузят в фургон, как только они коснутся земли, дадут три минуты на то, чтобы очистить его камеру хранения, а затем высадят на железнодорожной станции. Любой, зараженный страхом, был нежелателен, и унижение будет ощущаться годами. Итак, Чоппер взял мальчика за плечо, проверил, закреплена ли направляющая проволока, и, черт возьми, чуть не потащил Лофти вперед . . . Абсолютно запрещено, и ребенок не мог пошевелиться. Поэтому Чоппер подтолкнул его и отправил в свободное падение. Парашют открылся, Чоппер прыгнул и увидел, как Лофти плавно опускается под ним, неуклюже ударяясь о траву, затем поднимается на колени, триумфально бьет кулаком по воздуху и машет рукой . . . Всю ночь не переставал болтать, черт возьми, но выдержал испытание. Причина дружбы, и Лофти был кормильцем одного из лучших пулеметчиков в подразделении.
Через дорогу от него Лофти боролся, как и все они, и сержант еще раз прошипел им, чтобы они не спали, были начеку. Капельки пота на лбу Чоппера просочились сквозь бандану цвета хаки, которую он носил – в компании "Дельта" их босс был "спокоен" в отношении дресс-кода и внешнего вида, а не чертов офицер гвардии. Маскировочный крем попал ему в глаза, и он почувствовал себя почти ослепшим, моргая и пытаясь избавиться от непрекращающегося раздражения. Чопперу показалось, не был уверен, что сержант крикнул "лечь, лечь ровно, просто лечь", и его глаза прояснились, и он увидел Талиба в поле за Лофти, и он, казалось, сделал жест руками, как будто был установлен контакт, и раздался вопль, похожий на клич "Бог велик", который, как говорили, издавали мученики, и . . .
Лофти летел. Сержант раскачивался на ногах, как пьяный, возле казарм Колчестера, когда паб закрылся, а у медика, которого они везли в деревню, лицо было меньше, чем раньше, и оно было красным, кроваво-красным. Затем появился свет . . . яркий, чисто белый, освещающий дорогу, так что он мог видеть поднятые облака грязи с большей четкостью, чем раньше. Его ударили по затылку, и он подумал, что это похоже на руку, когда она упала перед ним. Вслед за светом появилось более темное свечение, а затем ударная волна взрыва, которая расплющила его, и он понял, что никто из остальных в секции не устоял на ногах. Возможно, он был последним из них, кто рухнул. Это было похоже на сильный ветер, более сильный, чем все, что он когда-либо знал, который бросил его лицом вниз на выщербленную поверхность дороги, грязь разлетелась вокруг него, и он ничего не мог видеть. Он не слышал шума взрыва. Рот сержанта находился примерно в футе от правого уха Чоппера, и он мог видеть перекошенный рот и трепещущий язык и чувствовать, как сержант хватает ртом воздух, но разобрать слова было трудно . . . ‘Включай гребаную пушку, надо держать тряпки на месте. Они окружат нас со всех сторон и порежут. Держи их на расстоянии, Чоппер. ... И голова сержанта поникла.
Они были его семьей: 3-й взвод, рота "Дельта", 2-й батальон. Расширенной семьей была Рота, а более широкой семьей, включая дальних кузенов, был Батальон. Он провел рукой по лицу и понял, что пленка на нем была не от пота и камуфляжного крема, а от крови. Он потерял контроль над пулеметом, когда его сбили с ног, но сработала старая дисциплина, приобретенная во время тренировок на Бреконах. Он поднял его, а биполярку опустил, быстро осмотрел и увидел клубы грязи справа, там, где в посеве был просвет. Ошибка рэгса, потому что его сержант всегда учил их наливать воду на землю под наконечник бочки или кружку с мочой, чтобы на песке или земле не образовывались маленькие прозрачные облачка. Он начал давать им что-то взамен. Вокруг него осели остатки почвы, пучки травы и камни с места взрыва.
Другие парни поняли намек Чоппера и начали стрелять, а парень с минометной трубкой смог поднять в воздух какое-то тяжелое снаряжение. Эффект очередей из пулемета Чоппера и грохот разрывающихся минометных снарядов воодушевили их. Но не Лофти, и не сержанта, и не медика. У кого-то была рация, и он орал: ‘Контакт. . . Контакт’. Парни подтащили то , что осталось от Лофти , поближе к Чопперу , и он перевернул тело и смог освободить два ремня , что дало ему достаточно . ... и он заметил, что у Лофти не хватало руки, а часть его кишок свисала свободно, остальное удерживалось ремнем и бронежилетом; но в тот момент Чопперу, похоже, было все равно. Количество атакующих было больше: если у оборванцев возникало ощущение, что сопротивление ослабевает, они приближались для убийства, и излюбленным оружием был нож. Казалось, прошла целая вечность, а возможно, и не было, и один из них из дальнего рва выпустил ярко-желтую сигнальную ракету, и Чоппер не услышал этого, но увидел, как подошел первый из "апачей", и команда наверху увидела бы огневые позиции, на которые были нацелены пулеметные пули и на которые падали минометы.
Земля вокруг них была покрыта слоем апачей, и затем Чоппер почувствовал какую-то тишину. Это был бы один из последних выстрелов " рэгс ", и, казалось, он оставил шрам на дорожном покрытии, достаточный, чтобы ударить его по левой лодыжке, но он не чувствовал боли , а его нога уже была залита кровью с тех пор, как он столкнулся с Лофти . . . Его палец соскользнул со спускового крючка, и он снял его с предохранителя, и ему пришлось помассировать его, чтобы палец снова выпрямился. Он отстегнул три ремня. ... апачи ходили кругами вокруг того, что осталось от патруля, как взбешенные собаки, решившие, что им нужна защита. Поднялось больше пыли, это было последнее, что можно было сдвинуть, и это были сдвоенные роторы "чак-чака", так они называли тяжелый подъемник Chinook, и он опустился посреди дороги, и команда высыпала с заднего пандуса с большим количеством оружия, чтобы обеспечить плотный периметр защиты.
Чоппер встал. Чувствовал себя чертовски уставшим; думал, что может упасть в обморок, но поскольку он оценил, что с ним все в порядке, решил, что это было бы не в порядке вещей. Бригада сортировки с "Чинука" решила, с кем нужно справиться в первую очередь, куда следует направить первоначальные уколы морфина. Они не стали возиться с Лофти, просто положили мешок для трупов рядом с ним, и еще один мешок для трупов накинули на сержанта, и еще один для медика. Были ранения в живот и конечности, а у кого-то была рана на голове, которая всегда занимала первое место в списке заслуживающих внимания. Чавыча не стала бы слоняться без дела, по крайней мере, в плохих землях . ... теперь он мог слышать лучше, и врач сообщил коллеге, что, по мнению боевых вертолетов, ‘около пятнадцати Томми талибов прямо сейчас летят в Рай’. Чоппер стоял на ногах, но нетвердо, и над тем местом, где упали минометы, был дым, а соседнее поле тлело. Он был удивлен, что потерял равновесие, и еще больше удивился, когда к нему подошли медсестры, вырвали пистолет у него из рук и отвели к трапу "Чинука". Он пытался протестовать, что с ним все в порядке, он невредим. Они не обратили внимания. Его уложили на каталку, и медсестра начала резать его правую штанину тяжелыми ножницами, и прошлась по застывающей крови, и вызвала врача, чтобы он присоединился к ней – и они были в воздухе, и все это происходило внутри большой птицы.
И услышал, как кто-то сказал: “Они выступили хорошо, но медалей за это не получат. Лучшим будет упоминание. Становится кровавая рутина, и становится чертовски бессмысленно. Что у нас есть?”
“Получил пулю в лодыжку, чистый вход и чистый выход. Что нужно посмотреть, так это на то, какое дерьмо попало в него, волокна брюк, носки – Боже, как от него воняет. Это не убьет его, но изменит жизнь ”.
“ Он продержится. Сделайте ему укол, пожалуйста.
Ему в ногу вонзили шприц с морфием, и он почувствовал, что сопротивление ослабло. Было принято решение доставить его в "Глобмастер", а не держать в и без того переполненном медицинском центре базового лагеря. Он не знал, что небольшая группа людей из его семьи, Штаб-квартиры компании, приехала проводить его и что ночью его доставят самолетом обратно в ВВС Брайз Нортон вместе с тремя коробками. Не знал он и того, что у переборки стоит мусорный бак с его личными вещами, и того, насколько близко он будет в пути к тому, что осталось от Лофти.
Медсестра в полете осмотрела его и сказала своему руководителю: “Спит как ягненок. Симпатичный мальчик, не правда ли? Я бы сказал, довольно лохматый. Извините, не следовало этого говорить, мэм.
“ Говорите что хотите, я не возражаю. Парас не захочет его видеть, только не с такой дырой. Карьера солдата пошла насмарку – да, еще больше жаль, – но симпатичный парень . ... Тебе лучше раздеть его, вымыть и переодеть во что–нибудь почище, прежде чем мы приземлимся, - не хочу их пугать. Бедняги, у крылатых десантников всегда сомнительные перспективы, они быстро получают отставку, неопределенное будущее – вероятно, остаются с грузом обид. Но симпатичный парень.
OceanofPDF.com
1
Его там не должно было быть.
Джонас Меррик – кавалер Королевской медали "За отвагу" и барной стойки, аналитик "Темз Хаус", отмеченный и превозносимый ЦРУ в Лэнгли и Управлением по борьбе с НАРКОТИКАМИ в Вашингтоне и внушающий немалый страх своему собственному народу, – в тот понедельник утром шел навстречу ветру, пересекая Ламбетский мост. Он не должен был лежать на тротуаре со своим старым портфелем, прикованным цепью к запястью, свободной рукой, вцепившейся в фетровую шляпу, отворотами пальто, распущенными за спиной, и фланелевыми брюками, прижатыми к ногам. Он должен был быть в недельном отпуске, и даты были бы занесены Отделом кадров в компьютерную систему Службы безопасности.
Река, загрязненная, как говорили, почти до отравления, текла далеко внизу, темная и угрожающая. Он не остановился на том участке балюстрады, где однажды его протащили, и он рухнул вниз, и ушел под воду, и благодаря стечению обстоятельств выжил. Прошлое, отброшенное в сторону. Что должно было занимать его мысли в начале той недели, так это то, что они с Верой будут делать после того, как он запрет Олафа в клетке, оставит фургон в поле на острове Пурбек, недалеко от руин замка Корф – отправится на бодрящую прогулку по прибрежной тропинке, посетит музей в Суонидже . ... Решение пойти на работу было принято из-за разочарования.
В портфеле, помеченном выцветшим оттиском EIIR, лежали его фляжка с кофе и пластиковая коробка из-под сэндвичей, в тот день в ней были курица и огурец со следами горчицы, а также яблоко и маленькая плитка шоколада. Никаких документов. При нем не было ничего, что указывало бы на операцию, спровоцированную Джонасом, которая балансировала на грани успеха - или провала. Джонас боялся провала и едва признавал успех. Он оставил позади себя, когда выходил из Темз-Хауса в прошлую пятницу днем, инструкции и биографии соответствующих директоров, потому что не видел в них необходимости, когда поднимался и спускался по сельским тропинкам в Дорсете. Но на переднем дворе его скромного дома в Рейнс-парке разразилась настоящая катастрофа. Перед двухквартирным домом из гальки в стиле псевдотюдоров, где они с Верой жили всю свою супружескую жизнь, стоял фургон. ‘Не волнуйся, дорогая, - сказал он с порога, собираясь направиться к своему поезду, - я все улажу, когда вернусь сегодня вечером’. И в тот февральский вечер, когда было ужасно холодно, он подошел к фургону с ключом в руке, чтобы подготовить его к погрузке этой ночью, и еще немного в субботу утром, перед отправлением в 10.00 утра, и хорошенько пробежаться на юго-запад по шоссе А31, и открыл дверь, чтобы приступить к мелким работам, которые ему следовало завершить неделей раньше, даже месяцем раньше . ... Но его мысли были сосредоточены на работе. Это была сложная операция, более сложная, чем большинство других, адски сложная. А у Веры были проблемы с бронхами, и она не взяла управление на себя.
И вот теперь, когда он направлялся на работу, бетонная площадка перед домом была пуста. В субботу днем фургон отбуксировали на ремонт. В субботу вечером их сумки были распакованы, еда, которую они должны были взять, возвращена в холодильник, а дьявольски дорогой кошачий корм Олафа вернулся в буфет, и вместо того, чтобы хандрить и постоянно выслушивать напоминания о его неспособности обеспечить функциональность фургона, он решил вернуться к работе.
Много лет назад, за несколько часов до того, как Джонас Меррик выпил теплое просекко и ему вручили конверт с ваучером Джона Льюиса и начался его нежеланный уход на пенсию, Джонас Меррик удивил себя и многих других. Сидя у реки и размышляя об ужасе быть бывшим сотрудником Службы безопасности, он обнаружил, что делит скамейку в темноте с Айвенго Ганном, подражателем террориста-смертника, который собирался вытянуть ноги и направить голову в сторону Матери Парламентов, а Джонас обезвредил бомбу в жилете и отвел парня обратно в Службу безопасности. И помощнику заместителя генерального директора "Темз-Хаус", словно небесный гром, пришло в голову, что Меррик действительно может быть человеком с талантами, за которые стоит ухватиться. Казалось, что каждая работа, которая попадалась ему на пути, требовала большей конкретизации, имела больше последствий, была более сопряжена с риском - и опасностью. Этот, подумал он, потенциально мог ознаменовать его звездный час – ну, что-то в этом роде. Детали были на месте, и ему оставалось мало на что повлиять.
На нем была печать Джонаса Меррика, что означало подготовку, методичное планирование и вкус чего-то необычного, выходящего за рамки условностей. Четыре месяца назад насыщенный выпивкой ланч между человеком, занимающим гораздо более высокое положение в "Темз Хаус", и старшекурсником из другого агентства означал, что ему на колени свалилось предложение - и подразумевалось это так: "не важно, как у тебя это получится, мне ужасно не хочется знать, так что просто смирись с этим’. Свободное время закончилось, и скука исчезла. За три месяца до этого его доставили в особняк для полицейского обыска, полицейские решили, что он был помощником фотографа и видел девушку, – и темп ускорился. Два месяца назад он выпросил приглашение на дружескую пирушку в пабе на севере Лондона, где детективы обычно носили в кармане высушенную раковину барвинка в знак того, кто они такие и их опыта, и заметили парня, который казался одиночкой и не вписывался в команду. Месяцем ранее он сфабриковал момент, когда встречаются двое молодых людей, та девушка и тот полицейский, совершенно незнакомые люди, и почти все ставки будут сняты, а бизнес выйдет за пределы досягаемости его вмешательства . . . он был уверен в себе. Должно быть, это было лучшее, на что он был способен.
Он занимался вопросами, отражающими три различных аспекта работы Службы безопасности. Существовала постоянная опасность терроризма, постоянного бедствия шпионажа, и то, что меньше всего интересовало его хозяев, но с чем ему больше всего нравилось сталкиваться, - преступность. Он вцепился в нее зубами . . . Он дошел до конца моста, и поток машин впереди него, как всегда, медленно продвигался вперед, и дорога была забита машинами. На дальней стороне, перед зданием Файверс-Билдинг, Темз-Хаус, он увидел вооруженных полицейских Кева и Лероя, которые осматривали дорожное движение, но не высматривали его, потому что его там не должно было быть. Он сам сказал им, что уезжает на всю следующую неделю со своим фургоном, женой и норвежским лесным котом, и они пожелали ему всего хорошего и надеялись, что с ним "ничего дурацкого" не случится . ... Они не видели его, не вышли вперед, чтобы проводить сквозь машины, фургоны и велосипедистов. Он рванулся вперед, с грохотом прокладывая себе путь сквозь поток машин, в туман выхлопных газов, под звуки клаксонов и ругань разъяренных водителей. Джонас был человеком плотного графика, как и Брайан из DepDG, сидевший в своей машине с шофером, когда его водитель резко затормозил, и Джонас увидел, как его подавленная неприязнь прижалась к стеклу уединения. Он почувствовал обычное возбуждение, когда добрался до другого конца дороги и направился к боковой стене здания.
- Здравствуйте, мистер Меррик, я думал, вы в отпуске, - сказал Кевин.
“ Рад вас видеть, мистер Меррик. Произошла небольшая заминка? ” спросил Лерой.
Он поморщился. Факт был в том, что он любил этих двух мужчин, возможно, был обязан им жизнью, безусловно, доверил им эту жизнь. Он состроил застенчивую гримасу и пошел в кафе купить себе капучино и датское печенье. Он брал их, как делал каждое буднее утро, при солнечном свете или в дождь – ему не нравилось работать дома, – в Сент-Джонс-Гарденс, где наблюдал, как садовник подметает и мотыжит, пока он ел и пил.
Он спустился в подвал Темз-Хауса, в Почтовое отделение, куда был сослан судом кенгуру за ‘вопиющее нарушение правил’. Его рабочее место находилось за баррикадой из картотечных шкафов. Среди персонала он был известен как Шеф, кукушонок, которого посадили на их территорию. Его встретили удивление и озадаченность, но он не обратил внимания на замешательство своих коллег и направился в свой кабинет, где его помощница стояла на четвереньках с кастрюлей, щеткой и влажной тряпкой, протирая его стул.
“ Здравствуйте, мистер Меррик. Каникулы прошли неудачно? - Спросила Эффи. “В любом случае, здесь, кажется, все идет хорошо – пока”.
Месяцем ранее (26 января)
“ Значит, ты в порядке, Чоппер, готов и способен? Спросила Эффи.
“Хорошо и готово”.
“И способный. Помните, кто вы есть, и что вы привыкли получать то, что хотите. Дерзайте. Старайтесь двигаться в темпе. Не нужно делать растяжку подколенного сухожилия, и ACL был бы катастрофой. Удачи, Чоппер ”.
Они сидели на скамейке, оба с зажженными сигаретами, и легкий ветерок, дувший с моря, дул ему в лицо. Он видел, как девушка трусцой бежит к ним. Они были в Дубае, этом непомерно маленьком уголке Объединенных Арабских Эмиратов, в курортной зоне Пальма Джумейра, где тусовались серьезные богачи, любуясь Персидским заливом. Эффи была со своим парнем, который служил в Специальном разведывательном полку и был кооптирован . . . Ему было мало что сказать, и он продолжал наращивать загар. Она говорила, была главной; она была там с самого начала, когда они связали его веревкой . ... Чоппер пришел достаточно охотно, у него не было большого выбора.
Когда ему это изложили, он сказал им, что это самый глупый план, о котором он когда-либо слышал. Она сказала: ‘Что ж, это твое мнение, и старик, который его выработал, не будет меняться из-за этого. Сделай это или отвали и возвращайся туда, откуда пришел . . . Я слышал, он обычно все делает правильно. У него хорошая репутация.’ Это был самый глупый и нелепый план, который когда-либо приходил ему в голову, и, чтобы проверить, прав ли он, или "старина" был прав, его доставили самолетом из Хитроу в Дубай, проведя в воздухе более семи часов. Накануне они вместе обнюхали это место и увидели девушку на той же дорожке рядом с застроенными камнями, на которых был построен курорт. Она пробежала мимо них трусцой – приличные ноги, приличная талия, и вся она вполне приличная – и их маленькая группа притворилась, что увлечена беседой, отвернув головы, и она, казалось, не заметила их. Ходили слухи, что девушка была хорошо осведомлена о процедурах противодействия слежке, но она казалась расслабленной и, несмотря на жару, бежала с комфортом.
И в то утро она снова вернулась, а далеко позади нее был пожилой мужчина со слишком большим весом, который с трудом возился с велосипедом и собирался запаковать его, как и накануне.
Эффи сказала: “Это лицо для поцелуев. Не красивое, ничего классического, но милое лицо. Она бы подумала, что она вне твоей досягаемости, Чоппер. Не для таких, как ты.
Он полез в карман, достал мелочь и маленькую морскую ракушку и отдал их Эффи, чтобы она присмотрела за ним.
Саймон сказал: “Обними ее, чтобы она тебя запомнила”.
Он видел, как подрагивает ее зад. Он знал, что ее зовут Джули. Знал также, что ее отцом был Лахлан Уилсон. Знала по фотографиям дом, который был ее домом, и о двух ее старших братьях, и еще о двух мальчиках-подростках. Знала, чем занимался ее отец и почему он представлял интерес. Он бросился бежать.
Чоппер редко рассказывал главы и стихи о шраме, который он привез домой с дерьмовой дороги в дерьмовом месте. Он прихрамывал на похороны Лофти, которые были тихими, печальными и лишенными пышности, а также ковылял за гробом своего сержанта, опираясь на палку, и это была настоящая военная работа. Он двигался дальше, пытался найти другую "семью", которая могла бы его воспитать. Играл в футбол, но не часто, и время восстановления после каждой игры увеличивалось. Возможно, хирурги видели свою работу в том, чтобы просто сделать его мобильным, но не до уровня спортсмена. Возможно, рана на лодыжке была более сложной, чем казалось на первый взгляд. Его нынешняя "семья’, вероятно, вскоре заставит его двигаться дальше, потому что с каждым годом и, конечно же, с каждым месяцем ему было все труднее переносить боль, когда он заставлял себя . ... он хорошо это скрывал, вынужден был.
“ Поймать ее будет непросто. Пожелай мне удачи, Лофти . . . это самая глупая вещь, о которой я когда-либо слышал, но . ...” Чоппер часто разговаривал с Лофти.
Бывали случаи, когда рана сморщивалась, а затем заживала, превращаясь в маленькую дырочку, вмятину, которая была краснее кожи вокруг нее, и тогда он мог быстро передвигаться, почти забыв, что в момент взрыва бомбы рядом с ним находился талиб, который, вероятно, убил бы его, если бы взрывная волна не сбросила его с ног. На своем родном языке парень выругался бы, потому что стрелок всегда знал, убит он или только ранен в живот, и это было не более того, потому что пулемет подавил достаточный огонь, чтобы помешать им подобраться поближе с обнаженными ножами, а затем прилетели атакующие птицы.
Теперь стало еще больнее. Боль пронзила его голень, и с каждым глухим шагом по твердой дорожке становилось все больнее. Степень боли была его секретом, которым он делился только с Лофти, о ней не говорили в здании на окраине Лондона, где он цеплялся за место в 3-й команде Летучего отряда, лаял и каждый день глотал полпачки парацетамола, чтобы замаскировать это. В то утро он размялся, пробежал четверть мили трусцой и выполнил несколько старых футбольных упражнений для расслабления; если бы он что-нибудь сломал, это было бы катастрофой масштаба, стук по макушке.
Он побежал за ней . ... Он не понимал, почему девушка решила отправиться на пробежку, когда солнце уже взошло, температура повысилась, и с воды дул лишь легкий ветерок, а в поле зрения не было ни одного квадратного носового платка в тени. Он побежал, и боль пришла, как он и ожидал. Не в стиле Чоппера было бы сказать, когда ему сделали предложение: ‘Конечно, я бы хотел, но я получил небольшое ранение в Афгане, смотреть особо не на что, но оно меня огорчает, так что мне придется отказаться’. На ней были короткие свободные шорты функционального темно-синего цвета и футболка с надписью "Пепси". Он репетировал, что скажет. До того, как он побывал в Гильменде, он бы легко поймал ее. Но он был там, и то, что он считал своей семьей, отвернулось от него. Его дыхание участилось, боль стала острее и поднялась вверх по ноге, и он вспотел. Ему было неловко в женской компании, и он защищался. Он поравнялся с ней и почувствовал слабый аромат ее тела.
“Шнурок на твоих кроссовках развязался ... Ты споткнешься...”
Она остановилась, втягивая воздух в легкие. Посмотрела на свои шнурки, и они оба были надежно завязаны – и нахмурилась, и посмотрела на него, и нахмурилась еще больше, и щелкнула по своему телефону, чтобы остановить отсчет времени на пробежке, и пристально посмотрела на него. Это был момент, когда он должен был дать объяснение.
Он опустился на колени. Костяшки его пальцев затекли, и он стал неуклюжим. Она посмотрела на него сверху вниз, и ее лоб нахмурился сильнее, а глаза вспыхнули. Она могла бы дать ему затрещину. Он взялся за туго завязанные шнурки на ее правой ноге и безуспешно попытался развязать их, затем преуспел и освободил их. Он поднял глаза, и она нахмурилась, и он почувствовал, что у него есть всего несколько секунд. Мимо них прошел еще один бегун, а с другой стороны кто-то катил коляску, и никто из них не удостоил их взглядом. Он уже понял, что Дубай - уединенное место, и разглядывать его нежелательно. Он затянул шнурки, затем завязал приличный узел.
Он использовал улыбку, которой был знаменит, и все говорили, что у Чоппера это хорошо получалось. “Вот ты где, теперь у тебя нет никаких шансов пролиться”.
“ Я должен тебя поблагодарить? - спросил я. У нее был, как ему показалось, региональный акцент, возможно, что-то из Родных графств, но без намеков на местоположение или наследие.
Чоппер улыбнулся и пожал плечами. - Не обязательно...
Ее челюсть выпятилась, губы сжались, и ему показалось, что ее кулаки сжались, и она резко огляделась вокруг.
Она сказала: “Шнурок никогда не развязывался. Так что же это было?”
Более широкая улыбка Чоппера и пожатие плечами – все это было сделано так, как они практиковались в гостиничной спальне накануне вечером. “Ты самая красивая девушка на пробежке этим утром, безусловно, самая красивая. Я был со своими приятелями там, на скамейке, и это то, что я сказал о тебе. Они поспорили со мной.
Что-то от оборонительной натуры покинуло ее. - На что было заключено пари?
Может быть, она бы просто посмеялась над ним. “Дурацкое пари, не знаю, стоит ли . . .”
- Что это было? - спросил я.
Солнце казалось более яростным, блики на дорожке были ярче, а рябь воды на камнях - резче, и она могла бы ударить его по голове. “ Я не уверен , что мне следует это делать . . .”
Из того, что он знал о ней, она вряд ли была знакома с тем, что ее загоняют в тупик. Сказала то, что хотела и ожидала, что это будет сделано, то, что говорилось в информационном документе. То, что он должен был сделать, казалось еще более нелепым.
“Выкладывай, или я ухожу. . . стоит ли выигрывать пари?”
Он подумал, что она могла бы пнуть его, ударить кулаком или просто какое-то мгновение смотреть на него, как на какого-то жалкого маленького извращенца, и возобновить свою пробежку. “Определенно стоит выиграть”.
- Что это было? - спросил я.
“Я получаю от тебя поцелуй. Извини, чертовски грубо. Самая красивая девушка в округе, и они поспорили, что я не смогу получить от тебя поцелуй. Я сказал, что могу. Я. . .”
Она опустилась на одно колено. Казалось, не думала об этом. Положила руку ему на плечо, чтобы не упасть. Посмотрела ему в лицо, и он увидел каждую струйку пота на ее коже, а ее глаза были нежно-голубыми, и она улыбнулась.
Она поцеловала его. Она была Джули, третьим ребенком Лачи и Виктории Уилсон.
Он поцеловал ее. Он был Кенни Харрисом, или Чоппером.
Он не закрыл глаза, как и она. Просто безумный момент. Два незнакомца, которые встретились случайно, и он думал, что она в это поверила. Но она удивила его и запустила свой язык ему в рот, исследуя почти до задней стенки горла. Она отодвинулась, провела языком по губам и, хихикая, выпрямилась. Рука , лежавшая у него на плече , постучала Чоппера по лбу . ... У командира роты, когда он служил в "Дельте" в Колчестере, был спаниель, уэльский спрингер, и если он делал то, что ему говорили, редко, его награждали лакомством и таким же похлопыванием по макушке, и от удовольствия у него начинал поджиматься хвост ... Она притянула его к себе, еще шире ухмыльнулась, вытерла рот рукой.
Фотография, которую ему показали, фото с камер наблюдения или вид, который она видела накануне, когда пробегала мимо на пробежке: ледяные глаза, глаза из гранита, стальные глаза, глаза, которые не давали понять, кем она была, чем занималась, глаза важного человека в своей профессии, жестокие глаза – не сейчас, и они смягчились. Как будто их обменяли на глаза, которые были свежее, теплее, мягче и принадлежали девушке с нормальным образом жизни, не связанным с массовым отравлением химическими веществами, продаваемыми незаконным путем. Прекрасные глаза, которые говорили ему, что он затронул те стороны ее личности, которые оставались скрытыми, не были на виду у публики. Потому что то, что произошло, было настолько возмутительным? Его запомнят, в этом он не сомневался, и ее запомнят, в чем он был уверен. И его самого . ... зимний месяц, и никакого загара на щеках, и рабочий день, проведенный в офисе, уставившись в экран, или в машине, в куртке с капюшоном, согревающей его тело. Кожа пергаментного оттенка, которая показывала, что он только что выбрался из холода, туманов и заморозков далекого севера, и все же по его лицу разливался румянец – он краснел и не мог сдержать его, и кровь пульсировала в нем, буйствовала. Если бы затем он ударил кулаком по воздуху, что сделал пара, когда была достигнута успешная трата талибов, и что сделала его нынешняя толпа, когда был сделан хороший рывок, это было бы не потому, что цель миссии была выполнена, а из–за того, кем она была и что она сделала со своими глазами, голубыми, с оттенком цвета моря за прибоем. Была особенной для него и осмеливалась думать, что то же самое могло быть и для нее, особенной . . . и все кончено.
Поцелуй в щеку, глубокий вдох, затем она повертела в руках телефон, чтобы завести секундомер.
- Увидимся, - сказал Чоппер.
- Не рассчитывай на это, - сказала Джули.
Он сказал: “Пути часто пересекаются”.
- Как скажешь, - ответила она.
Она ушла, выбежав на жару. Он подумал, что поступил правильно, но это пусть скажет Эффи. У него болела лодыжка, и ему стоило больших усилий догнать ее. Он вернулся к скамейке чуть быстрее, чем шел пешком.
Заговорила Эффи. “Ты молодец. Немного издалека, но разве я не видела, как она целовала тебя по-французски? Языком тебе в горло? Не каждый день это буду делать. Слишком верно, что тебя запомнят. Большинство мальчиков ее возраста пробежали бы милю, если бы узнали, кто она такая и что-нибудь о ней. Она тебя не забудет ”.
Саймон пошел купить ему ванильное мороженое, потому что не хотел портить ее соленый вкус, а Эффи воспользовалась своим телефоном, и у нее была безопасная связь, чтобы позвонить в Лондон и парню, который все это придумал: тот, кто был в курсе, был чепухой, нелепостью, идиотизмом, но на самом деле был немного гениален. Это запомнится девушке, и он не забудет этого.
Грузовик продвинулся вперед на последние несколько метров, пока кабина не поравнялась с таможенником в форме. Пограничникам было заранее известно, что через границу проезжает тяжеловесный автомобиль Mercedes. Послышалась волна в сторону административного здания, и через несколько мгновений оттуда вышел пожилой мужчина и неторопливо направился к такси. Требовалось значительное планирование, чтобы гарантировать присутствие этого конкретного офицера КСИР на пограничном посту в тот день и в то время на этой нейтральной полосе между властями Афганистана и Исламской Республики Иран. Он был одет не в униформу своей организации, власти в стране, а в униформу таможенного чиновника. Грузовик был ему знаком, как и водитель и его коллега рядом с ним, ближняя боковая дверь была открыта, и они поздоровались. Пухлый конверт из манильской бумаги был передан им. На нем не было нацарапано никакого имени, только цифра – 2. Конверт был засунут в широкий карман туники. Взамен пассажир получил листок бумаги с двумя строчками фарси и официальной печатью, который он взял и аккуратно положил в свой бумажник. Транзакция была завершена . ... это был бизнес, не вопрос дружбы или доверия, а именно бизнес. Аналогичная процедура была проведена километром назад в афганском пункте Ислам-Кала, и на этом конверте была указана цифра 1 - начало путешествия. Офицер повернулся спиной к такси, вернулся в здание и прождал там еще несколько часов, пока не подъедет следующий грузовик. Таможенный досмотр проходил на историческом Азиатском шоссе AH1, которое теоретически проходило между Токио на дальнем востоке и Стамбулом, воротами в континентальную Европу. На протяжении веков использовались "механизмы", которые упорядочивали движение товаров, поступающих от производителей на востоке и потребителей на западе.
Водитель подождал, пока будет поднят шлагбаум, затем двинул грузовик вперед. Это был Мехмет, турецкий курд, маленький и жилистый, и ему понадобились две подушки, чтобы подняться достаточно высоко, чтобы видеть сквозь ветровое стекло. Рядом с ним сидел Драган, этнически что-то вроде дворняжки, но числящийся сербом по национальности. В кабине, на случай срыва деловых договоренностей, находилась кожаная сумка, в которой находились светошумовые гранаты и парализующий газ, а также пистолет Махарова ПМ калибра 9 мм с восемью патронами в магазине. В фальшпанели за спиной пассажира была спрятана старая штурмовая винтовка АК47, заряженная, и два магазина, соединенные вместе.
Они отправились в путь. Указанный в списке груз, который они перевозили, составлял 32 500 кг кедровых орехов, изюма и фисташек. ‘Указан’, но с лицензией. Содержимое конвертов 1 и 2 по обе стороны от пограничной линии, проведенной в плоской, однообразной пустынной местности, гарантировало, что груз не был снят, тщательно взвешен до последнего ореха и изюминки и не был поврежден в процессе. Если бы были приняты такие меры, то было бы обнаружено несоответствие. За переборкой были спрятаны 1000 тщательно взвешенных килограммов, стоимость которых значительно превышала стоимость орехов и изюма. На афганской стороне границы, без соответствующей договоренности, их двоих – Мехмета и Драгана – ждал бы печальный конец, возможно, забивание камнями со смертельным исходом, в то время как на иранской стороне им вполне могли накинуть петлю на шею перед тем, как поднять с помощью подъемной балки крана . . . Но он был на месте. Деньги были выделены, приготовления приняты. Грузовик рванулся вперед и вскоре скрылся в мареве жары.
Выехав на открытую дорогу, водитель и пассажир взялись за кулаки, включили музыку и направились на запад. Они оба были в своем роде наемниками, доступными для найма, и не хуже других знали, как пройти некоторые из наиболее ‘сложных’ территорий региона. Их услуги и навыки были известны нескольким избранным работодателям, и они находились на постоянной работе почти девять лет, но это было не навсегда. Придет время, когда Мехмет вернется в Догубейезит на северо-востоке Турции, в Анатолии, а Драган ускользнет обратно в Воеводину, среди рек и озер северной Сербии, и один из них сможет водить туристов на склоны Арарата и продавать им настоящие бревна от Ковчега, который принадлежал Ною после того, как был заброшен высоко на эту гору, когда спали воды от наводнения, а другой будет выращивать помидоры и огурцы и делать козий сыр . ... но не в этом году. Они были избирательны в выборе работы, осторожны и хотели, чтобы в будущем их ждали туристы и продовольственные рынки, а не тюрьма строгого режима в Турции, на Балканах, в Германии или Бельгии.
Это назначение удивило их: они имели дело с этим человеком раньше, когда он поднимался в своем мире, и часто имели с ним дело, когда он был на вершине своего могущества. Затем линии связи прервались, до недавнего времени. Возможно, уход на пенсию был для него таким же тяжелым, как и для них, возможно, его одолел зуд, и поэтому была организована еще одна поставка. Они не стали бы работать ни на кого, ни на человека или картель, в подготовку которых они не полностью верили. Не их дело решать, то ли им овладела скука, то ли инвестиционная возможность показалась слишком хорошей, чтобы ее игнорировать.
Один откусил яблоко, другой выкурил сигарету.
Если бы у них не было веры в человека, который их нанял, они бы не заключили этот контракт, не поехали в Афганистан, не загрузили грузовик продуктом и не проследили за тем, где он был спрятан, а затем не внесли мешки с орехами и изюмом в помещение позади них. Он был человеком, на чье мнение можно было положиться.
Потенциальное вознаграждение было значительным – должно быть, из–за территории, которую они пересекали, - и мужчина это понимал.
Поднявшись рано и направляясь к сараю, где хранилось зерно, принюхиваясь к утреннему холоду и сырости, Лахи Уилсон пустил своих собак по пятам и зашагал пружинистым шагом.
За неделю до этого он отпраздновал свой 53-й день рождения. С его богатством он мог бы, сам того не замечая, занять солидное крыло отеля в Марбелье, заполнить авиалайнер теми, на кого он, возможно, хотел произвести впечатление, угостить своих гостей долгими выходными в роскоши, кабаре, обжорстве. Вместо этого он отправил Мягкотелого в ресторан "Рыба с чипсами навынос" в Доркинге, в одиннадцати милях отсюда, с заказом, которого хватило бы ему, его жене, дочери и двум мальчикам, а также профессору, миссис Пламб и Мягкотелому, чтобы они могли поесть за кухонным столом. И это был предел. Его не интересовали хорошие, плохие или безразличные вина, он не курил и не пил, тратил деньги только тогда, когда согласовывал расходы с Виком. Дом, который он оставил позади, выйдя на холодный и сырой рассвет, с угрозой мокрого снега в воздухе, и направился к курятнику, где он держал своих птиц и где Софтбойщик стрелял в крыс и наслаждался их предсмертными муками, можно было бы оценить примерно в пять миллионов. Если бы он находился в Вентворте или Уэйбридже, его стоимость была бы ближе к десяти миллионам. Но одиннадцать лет назад Лачи Уилсон перевез свою семью с окраины Эппинг Форест на холмы в той части Суррея, которая известна меловым ручьем Тиллингборн, земельными участками и уединением, и купил дом с восемью спальнями и пятью ванными комнатами, расположенный на тринадцати акрах земли на границе прихода Абингер Хаммер. Вик, его партнерша и жена тридцать четыре года из этих пятидесяти трех, решила, где будут золотые краны, а где хромированные, но соответствовала настроению своего мужчины, и "Гейблз" был обставлен так, как будто это был обжитой дом, а не макет из брошюры дизайнера интерьера. Всем тем, кто сохранял интерес к его делам, казалось странным, что Лачи, казалось, так не интересовался атрибутами богатства. Но большую часть времени бодрствования он тратил на то, чтобы изо всех сил стараться его приумножить. Он не читал ничего, кроме Financial Times, никаких книг, кроме тех, которые посвящены созданию богатства, не ходил в ночные клубы, которых у него было четыре. Кажущимся хобби был еженедельный раунд игры в гольф, и небольшая постоянная команда, игравшая с ним, все из которой состояли у него на жалованье, всегда могла инсценировать поражение, и он неизбежно выигрывал. Но причина, по которой он играл, заключалась в том, что ему нужно было дистанцироваться от возможных жучков, трекеров, микрофонов, записывающих устройств, передатчиков – всего, что могло быть использовано против него - при обсуждении его деловых отношений. Он подумал, что цыплята выглядели неплохо . . . Софтбой был отличным стрелком с .22 пневматическая винтовка, но иногда целилась в задние лапы крыс, так что они становились искалеченными, беззащитными, но все еще живыми и визжащими, а затем их вешали на стену курятника, что, казалось, не беспокоило цыплят. Это была работа, которую он взял на себя. Лачи каждое утро ходил за яйцами, и, скорее всего, миссис Пламб приготовила ему одно из них на завтрак.
Пять цыплят, все род-айлендского красного цвета, все с именами, которые дали им дети. Дорис выглядела осунувшейся, и это встревожило его. В свое время Лачи стрелял в людей, резал мужчин ножом для резки картона достаточно глубоко, чтобы кожа отваливалась и свисала свободно, бил мужчин по головам с такой силой, что проламывал им черепа, топтал ноги с такой силой, что они больше не могли ходить без костылей. Тем не менее, он испытывал глубокую любовь к каждой из цыплят и был бы раздражен неспособностью Дорис полностью оправиться от какой бы то ни было злокачественной болезни, поразившей ее. За цыплятами был открытый загон. Однажды у Джули там был пони, но ленивый малыш отказался убирать за ним по ночам, отказался расчесывать шерсть животного – просто хотел вступить в пони-клуб и приобщиться к этому набору. Пони был продан, и это причиняло боль, потому что он ушел за меньшую цену, чем он заплатил за него. На загонах не было скота, но у них был небольшой трактор с косилками, чтобы тащиться за ним, который поддерживал траву в чистоте, и земля тянулась вверх по склону к Норт-Даунс, и вниз по склону на дальней стороне, к линии деревьев, а затем к главной дороге, соединяющей Гомсхолл с Шером. Открытая территория была покрыта датчиками и балками, которые, если бы их сломали, включили бы сигнализацию, а на границах участка стояло высокое ограждение, усиленное мотками колючей проволоки большой длины. Это было место, где он жил и где чувствовал себя в такой безопасности, в какой только мог. Его дом, дом его жены, дочери и двух сыновей, садовая хижина рядом с курятником, где у профессора была мастерская, и еще одна рядом с ней, которая использовалась Softboy как тренажерный зал. Ночью Программист находился в сторожке у подъездных ворот Гейблз, выходящих на главную дорогу, и следил за экранами.
В его жизни были области невежества, и он упорно трудился, чтобы сохранить их.
Лачи Уилсон никогда не слышал слов, произносимых судьей в мантии и парике на голове. -Вы, Уилсон, угроза обществу, человек чрезмерного высокомерия - и высшей жестокости. Ваше поведение, отмеченное нечеловеческой жестокостью и жадностью, является позором. За то, что вы сделали, а именно за изъятие яда, которым торгуете, вы отправитесь в тюрьму на минимальный срок в двадцать пять лет.
Сразу после оглашения приговора Лачи Уилсон никогда не чувствовал, чтобы судебные чиновники хватали его за руки, разворачивали и подталкивали к ступенькам, ведущим со скамьи подсудимых. -Сюда, парень, и давай не будем тебя отвлекать.
Лачи Уилсон никогда не испытывал одиночества в те мгновения, когда дверь камеры закрылась за спиной его адвоката, который пожал плечами, отвернулся и пробормотал через плечо: "Ни за что на свете, мистер Уилсон, не могу сказать, куда мы пойдем дальше, только не после этого подведения итогов со скамьи подсудимых. Упал сам, чтобы не было оснований для апелляции. "Боюсь, вам просто придется извлечь из этого максимум пользы – это риск для вашего образа жизни".
Мокрый снег колол ему щеки, но холод в то февральское утро его нисколько не беспокоил. Собаки держались поближе к нему, обе немецкие овчарки – Ульрих и Густав. В то утро он чувствовал себя хорошо, потому что знал о продвижении тяжелого грузовика Mercdes BharatBenz 4828R с двигателем 7200 куб.см, шестнадцатью колесами и двумя хорошими парнями в кабине, хорошего, но дорогого. Впервые за год в его походке появилась пружинистость, потому что он так долго был вдали от своей прежней жизни. Но зуд никуда не делся, он стал раздражающим, а затем невыносимым. Ему сказали, что груз ему не нужен, и сообщили, что его инвестиционные портфели здоровы и приносят прибыль. Но он пошел на это, вернул себе прежнюю жизнь. Грузовик был на ходу, и собаки, уловив перемену в его настроении, навострили уши и завиляли хвостами.
Соратники Лачи Уилсона называли его самым большим и лучшим, но свирепым ублюдком, если ему перечить. Его оппоненты и конкуренты, будь то в торговле дубинками, девушками, огнестрельным оружием или хлебом с маслом "коричневого" импорта, называли его плохим ублюдком, если какой-нибудь идиот бросал ему вызов. Его досье в охраняемых полицейских помещениях пылились на полках и были вытеснены из компьютеризированных списков приоритетов, а детективы в пабах понижали голос, когда говорили о нем, и говорили: Вы не узнаете, кто у него берет, вплоть до высокого уровня, что делает его слишком большим, чтобы его можно было уничтожить, таким, каким он, черт возьми, является.
Он улыбался, когда вернулся на кухню и отдал яйца миссис Пламб, которая занималась домашним хозяйством. Его газета ждала его на его месте за столом, и домочадцы суетились вокруг него, и мальчики орали из-за школы, и место девочки было пустым, и его жена чмокала его в щеку – и профессор присоединялся к ним, и Софтбойчик. ... и мир казался в хорошей форме с точки зрения Лачи Уилсона.
Джонас Меррик придерживался мнения, что отдел кадров, расположенный на первом этаже "Темз-Хаус", допустил ошибку – довольно серьезную – принимая перевод на временные обязанности Юфимии Беллингем из "Сиксерс" за рекой. Он предположил, что намерение состояло в том, чтобы твердо удерживать его в рамках правил корпоративного поведения, не позволять ему выходить на улицу и тем самым ставить под угрозу доброе имя Службы безопасности. Они должны были понимать, что у помощника заместителя генерального директора в этом процессе были липкие руки: заместитель генерального директора долгое время поддерживал "Уайлдер авантюризм" Джонаса, был его защитником-чемпионом и наслаждался высшими моментами триумфа, которые доставлялись домой, иногда ценой собственных зубов, или "чертовски близким ходом’. Возможно, дежурные из отдела кадров не смогли прочитать ее предыдущую историю болезни, возможно, им ее не показали.
Его стол, клавиатура, экран и ящик стояли у стены в почтовом помещении на цокольном этаже, а его небольшое помещение было отгорожено от остальной части комнаты множеством стальных картотечных шкафов, некоторые из которых были доступны ему, а некоторые открывались с другой стороны. У нее был стол поменьше, достаточно большой для ноутбука и с местом для кофейной кружки, а также табурет, на котором можно было сидеть. Придурок описал ее Джонасу как ‘твердую, как гребаный каменный гвоздь", но затем Эффи пересказала Джонасу то, как этот придурок описал его ей: ‘У него нет друга в целом мире, есть жена, заслуживающая канонизации, и угрюмый кот. Привлекательный? Примерно в той же лиге, что и скользкая черная мамба, и с такими же неприятными глазами.
Он считал, что они хорошо подходят друг другу. Ей нравилось работать, втиснувшись рядом с ним. Он был одет в свои броги и фланелевые брюки, рубашку "Таттерсолл", скромный галстук и пиджак из твида "Харрис", на котором виднелись пятна крови, грязной речной воды, неочищенных сточных вод, которые не смогли отмыть неоднократные химчистки. На ней были кроссовки, джинсы с прорезями на коленях, нейтральные футболки и флисовые вещи. Его седые волосы были расчесаны и приглажены, и по дороге на работу и с работы их аккуратно поддерживала фетровая шляпа, в то время как волосы Эффи были собраны в свободную форму на голове с помощью небрежно расположенных заколок. Его голос был тихим, чуть громче шепота, и те, к кому он обращался, напрягались, чтобы уловить смысл его речи; у нее это был резкий лай с резким галифаксским акцентом. Каждое утро он аккуратно брился, но не с чрезмерной тщательностью, а она пользовалась минимумом косметики, и маленький камешек, который, как он предположил, был добыт в сирийской пустыне, болтался у нее на тонкой золотой цепочке на шее, а на пальцах не было колец . ... Он доверял ей; возможно, за последние пять месяцев она почти прониклась симпатией к тому, кого AssDepDG называл "этим сварливым старым ублюдком".
Ошибка отдела кадров заключалась в том, что Эффи теперь была зарегистрированной сообщницей в махинациях Джонаса Меррика. Как можно было бы сказать в этом хорошо освещенном и удобном рабочем помещении на втором этаже, она ‘стала туземкой’. Была ли она "егерем, ставшим браконьером"? Они не знали. Что еще привлекало в ней Джонаса, так это то, что у нее не было потребности в болтовне. Праздничные анекдоты были запрещены, о вчерашнем просмотре телевизора не упоминалось, диет, заработной платы, сверхурочных и расходов избегали. Они говорили о работе – ни больше, ни меньше. Когда они не разговаривали между собой или по своим зашифрованным телефонам, их молчание нарушала только негромкая музыка, которой наслаждались за баррикадой из картотечных шкафов сотрудники Почтового отделения. Когда он дремал, опустив голову, она не беспокоила его, но это было после обеда, а не раньше. Она вошла раньше него и ушла после него . ... это сработало хорошо.
Его объяснение, почему ему не нравились дождь и холод на тропинках над утесами острова Пербек, было кратким. Она присматривала за магазином, раскладывая последние кусочки для операции, которую они называли Пирогом смирения. Это было то, что, по их мнению, было подходящей едой в тюремной столовой в первую ночь тяжелого приговора, когда большой человек находился внутри и будет находиться там долгие годы, лишенный своей ауры непобедимости, силы, авторитета.
- Из-за резкого похолодания в трубах фургона образовался небольшой иней, они замерзли, затем оттаяли и немного лопнули, потребовался ремонт. Потратьте на это несколько дней.
Она не стала утруждать себя этим, пожала плечами и позволила ему вернуться на свое рабочее место. Но в середине утра чья-то тень пересекла вход на их территорию.
“Привет, Джонас, рад, что ты здесь! Я думал, ты должен был быть в отпуске, что замок Корф поманил тебя. Что пошло не так?”
“Небольшая утечка информации погубила нас”.
“ Ты не сделал все необходимое, когда у нас была эта мини-заморозка? Только не говори мне, что ты забыл позаботиться о системе водоснабжения в фургоне? Удивлен этим, Джонас . ... но это важная неделя, и хорошо, что ты снова у руля ”.
- Спасибо за беспокойство, но нам нужно продолжать работу.
“ Рад это слышать. ” Если бы Джонас повернулся в своем кресле и посмотрел на него, он увидел бы короткую ухмылку, но затем лицо омрачилось. AssDepDG санкционировал каждый шаг Скромного Пирога, взял бы кирпичи – тяжелые, – если бы это не удалось, как и Джонас. “Важная неделя. И мы в хорошей форме?”
“На данный момент мы в настолько хорошей форме, насколько это возможно”.
Тень прошла, и он услышал удаляющиеся шаги, а затем дверь в Почтовое отделение закрылась, и разговор между теми, кто там работал, возобновился. В очередной раз репутация Джонаса и его будущее висели на волоске.
Джули проснулась поздно, потянулась, выгнула спину. Она думала о нем.
Размышляя на протяжении всего этого пробега под вонючим жарким солнцем курортного города и во время встреч в течение следующих сорока восьми часов, когда авансовые суммы денег были переведены тайными путями, доступными в этом городе и при той банковской культуре, и думая о нем наедине в ее гостиничном номере, по пути домой, в машине, которую профессор вел из аэропорта. Думая об их поцелуях вместе, думая о его окровавленной щеке, о неуважении. Чего никто из ее знакомых не сделал бы с ней.
Ее звали Джули Уилсон. Дочь Лачи и Вика Уилсонов. Сестре Хэмиша Уилсона, погибшего через три года после аварии, когда он– накачанный выпивкой и каннабисом, съехал с дороги, оставляя за собой грязь: сейчас было бы тридцать. Сестра Грегора Уилсона, заключенная в тюрьму строгого режима с минимальным сроком в девятнадцать лет и осуждением за покушение на убийство: сейчас ей двадцать восемь. Также сестра Коннора и Дэвида, которые не проявили никаких "перспектив" в том, чтобы продолжить ремесло своего отца или приобрести его навыки, и, казалось, думали, что он купит им полупрофессиональную футбольную команду с гарантированными местами для них в стартовом составе: им было шестнадцать и пятнадцать, и они были бесполезны.
Она была будущим. Вбили бы ей в голову, что она возглавит семью, не допустит, чтобы все, что он построил, рухнуло, разложилось на части – это была лучшая надежда, единственная. Поэтому ее отделили, как чистокровного жеребенка, поместили в конюшню и загон, где жеребцов ограждала огромная стена. Держали там до тех пор , пока ее отец не решил , с кем ей следует сочетаться браком – что - то в этом роде . ... Помнила , как ей было 15 лет , и двое смышленых молодых парней из деревни остановились у ворот на MG с открытым верхом , позвонили в колокольчик и протрубили в клаксон , ожидая , что новый талант покатается . ... и ее отец послал Программиста по подъездной дорожке, и тот держал в сжатых руках железный угол, и обе фары MG были выбиты, и один из мальчиков описался, и больше их никто не видел. Клерк солиситора в Доркинге, который работал на нанятого ими юриста, Генри Лайонса, не знал о сложившейся ситуации и пару лет назад сильно наехал на автостоянке, и ее отец выбил из него все дерьмо. Больше никакого неожиданного внимания со стороны парней , которые хотели ее понюхать . ... Время от времени отец брал ее с собой на деловую встречу, и другая сторона брала с собой своего сына – обычно албанца, ливанца или разведчика, и она говорила потом в машине, возвращаясь домой, что находила этих мальчиков отвратительными: Лачи пожимал плечами, как будто для него это не имело значения – пока нет. Проблема была в том, что так и будет, поскольку годы шли, и его аппетит к работе уменьшался, и Вик ворчала на него, что им пора браться за дело, и его бизнес пошел на спад, а она – Джули – несла ношу, выполняла тяжелую работу.
Приняв душ и одевшись, она спустилась по широкой лестнице их дома, который был для нее как тюрьма, а в холле ее ждал профессор. Позвонил профессору, потому что он вел себя как дурак, наполовину идиот. Но это было не так . ... Уолли Гендж, пятидесяти трех лет от роду, который, как подобострастный ребенок, когда Лачи Уилсон позвонил ему, был ее опекуном. Она ушла, он ушел с ней. В Дубае, во время своей последней поездки, она побежала по дорожке, предназначенной только для пешеходов, и потеряла его. Он поедет с ней, когда они вылетят в Лейпциг, старую восточную Германию, через три дня. Его голос хрипел, изо рта пахло сигаретами, колени скрипели, но он был обязан позаботиться о том, чтобы она была в безопасности. Потому что она была будущим. Были времена, когда она считала себя такой же заключенной строгого режима, как и ее брат, чокнутый Грегор, который сидел взаперти. Возможно, она нуждалась в защите, потому что мужчины не поднимались так высоко, как это сделал Лачи Уилсон, не приобретая ‘врагов’. Настоящие, не только из Национального агентства по борьбе с преступностью и специалистов по специальным операциям Скотленд-Ярда, но и те, у кого был брат, унесший шрам на лице в могилу, или те, кто прихрамывал на палке, или те, кто больше не мог трахаться с женой из-за травмы от удара ногой, или те, кто ходил на кладбище, и некоторые, кто не знал, в какой части Эппинг Форест находится неглубокая могила. И как гром среди ясного неба, в Дубае появился этот напористый идиот со своей репликой в чате о распущенном шнурке на ее кроссовках, о том, как он встал на колени, а затем рассказал ей о пари. И поцелуй ... И он сказал ей, что она ‘самая красивая’, и она позволила своему языку вырваться наружу. Ее глаза закрылись. Она была будущим Лачи Уилсона, готовилась стать главой Организованной преступной группировки (не то чтобы ее когда-либо спрашивали, хотела ли она этого), а отец обращался с ней как с какой-то чертовой марионеткой, сажал ее к себе на колени и использовал как куклу чревовещателя. Она нечасто испытывала поцелуи и думала, что это лучшее, что она знала.
Он сказал, что увидится с ней . ... Она сказала ему не рассчитывать на это. Он сказал, что их пути часто пересекаются. Она сказала, Если ты так говоришь. Она не знала его имени, и он никак не мог знать ее, но она могла представить себе встречу – представить и помечтать.
Не забыла его. Все это было так нелепо, а поцелуй так хорош. Ей было 22 года, и она имела лишь слабое представление о том, насколько велики силы, которые могут быть направлены против ее отца – "слишком велики, чтобы их свергнуть".
Одна картина на стене. Шкафа не было, только открытая вешалка с висящими на железных вешалках костюмами и рубашками, которые гладила Агата, сундук, где лежали его нижнее белье, носки, футболки и свитера, а под вешалкой - его обувь. Односпальная кровать с больничными уголками, которые прошли бы проверку сержантом-новобранцем, стол рядом с ней с лампой и будильником. Столик на двоих и полка с микроволновой печью рядом с раковиной, в которой были отдельно стоящая сушилка и полки для кастрюль и сковородки. Семейных фотографий не показано.
Это был дом Кенни Харриса, детектива-констебля, члена Отделения полиции. По этой фотографии его можно было узнать. Он лежал полуодетый на кровати, в то утро никуда не спешил, а фотография висела на стене напротив него. Игрок в цветах "Челси", идущий в подкат, и мяч отлетает в сторону, а соперник оказывается вне поля, почти горизонтально, и это был Рон "Чоппер’ Харрис в пору своего расцвета, игравший на краю, и имя, переданное Командиром– ‘Молодец, Харрис, фантастический подкат. Удержал нашу полузащиту от разгрома. Благодаря тебе у нас есть этот кубок’, – и от тренера компании– ‘Ты хорошо их нарезал, Харрис, правильно нарезал’. После увольнения из Полка по инвалидности он играл за ряд полицейских команд, но когда его подвижность ослабла, а атаки стали более жестокими, он перешел в другие команды, не входящие в лигу, и снова стал ‘Рубящим’ . . . Только одна фотография, и я не увидел необходимости в других. Меня не заинтересовал один из семейных праздников детства на побережье южного Девона и ребенок с ведром и лопатой. Или о его маме и папе, держащихся за руки, испытывающих неловкость из-за того, что у них всего один ребенок, или о нем как о герое боевика, выпрыгивающем из самолета. Его бумажник с полицейским ордером лежал на столе, а единственный сувенир, которым он дорожил, морская раковина, была завернута в носовой платок на прикроватном столике.
Ванная, которой он пользовался, находилась дальше по коридору, первая направо, и он делил ее с Агатой и двумя ее дочерьми, которые все еще были дома. Им нравилось его присутствие. Ее мужчина, их отец, большую часть времени проводил на Карибах. Все работало хорошо. Чоппер мог бы позволить себе и получше.
Та небольшая почта, которую он получил, была оставлена внизу, в коридоре, у входной двери квартиры в квартале, зажатом между каналом Гранд Юнион и Кентиш-Таун-роуд на севере Лондона. Иногда он ел еду, которую покупала для него Агата, в другие дни покупал для себя на рынке на Инвернесс-стрит. Агата работала уборщицей в Новом здании Скотленд-Ярда и обслуживала "секретные’ офисы на верхнем этаже, поэтому ее устраивало, что у нее жил детектив. Ему хорошо платили, как детективу-констеблю в Летучем отряде, за обязательную сверхурочную работу: маленькое элитное подразделение, пользующееся большим спросом, с бюджетом на сверхурочные, которому другие командиры могли только позавидовать. Он мог заработать 65 000 фунтов стерлингов в год, и это не было чем-то исключительным. Он мог бы снять шикарную квартиру с двумя спальнями в Доках, возможно, уже купил бы ее. Вместо этого он платил Агате 100 фунтов стерлингов в неделю наличными, излишки откладывал в банк, и его представление о том, что накопилось, было смутным. Машины у него тоже не было, но был старый велосипед. Его офис, это подразделение Отряда, располагался на востоке города. Он доехал на велосипеде до Кингс-Кросс, затем оставил велосипед во дворе полицейского участка, ответственного за станцию, и сел на поезд на линии Хаммерсмит-энд-Сити до Баркинга. Боль стала сильной, когда он колотил по тротуару, и это было заметно.
Чоппер был занят и знал это. Даже те из Команды, у кого были проблемы с весом, все еще обладали достаточной подвижностью, чтобы передвигаться, отправляясь на то, что они называли "работой на тротуаре" – плохой мальчик, распластанный на улице. Принимал слишком много парацетамола, старался не хромать. Он видел признаки: его не допускали к работе, требующей большей ловкости. Травма его лодыжки никак не заживет, часы не повернутся вспять ... Его вызовут, предложат пройти медицинское обследование, сдать анализы и получат записку, в которой его исключат из Отдела и вернут к обычной детективной работе или даже вернут форму.
Нечему радоваться, есть над чем поныть – а потом повестка в суд, встреча с девушкой в кафе-баре и прогулка со стариком по одному из мостов через Темзу. Пять минут его времени и расставание на другой стороне. . . и самое дурацкое задание, которое ему дали, и перелет в Дубай.
Чоппер лежал на своей кровати и думал о ней, о той девушке, у которой были идеально завязаны узлы на шнурках от кроссовок, и об ощущении ее языка на гладкой коже в уголке его рта. В его жизни не было другой девушки, которая могла бы соперничать с ней, и он думал о ней каждый день, утром, днем и вечером, и мечтал о ней, когда ему везло.
Он вставал с кровати, брелся, умывался и чистил зубы, брал на улице выпечку, затем уезжал на велосипеде, а после поездки на поезде ему предстояло освободить камеру хранения в охраняемом здании полиции. Может быть, он попрощался с кем-то, потому что не знал, когда вернется, если вернется.
Джонас открыл свой портфель, достал пластиковую коробку и достал сэндвичи. Его термос был откручен, а кружка наполнена. Он задумался. На его экране были Персоны, представляющие интерес для Humble Pie, разношерстная толпа, отличающаяся от всего, на что Джонас нацеливался раньше в Лондоне, и с большими способностями в каждом мизинце, чем корпоративная семья в Ливерпуле, которые были "побочными", уничтоженными в операции, которую он курировал на галисийском побережье, на северо-западе Испании.
Ради всего святого, это было в самом сердце пояса биржевых брокеров. Эта организация, или фирма, образно говоря, общалась плечом к плечу с банкирами и юристами, бухгалтерами и знаменитостями телерадиовещания, имела со всеми ними общее - набитую банковскую казну и портфели инвестиционных менеджеров. Дворец вместо дома, парк вместо сада, богатство безграничное и все же . ... Джонас Меррик, его жена и их кошка жили в трехквартирном доме, которому было уже девяносто лет, с эркерными окнами, балками в стиле псевдотюдоров и бетонной трибуной, где можно было бы разбить минимальную лужайку перед домом, но которую большую часть времени занимал фургон, который в настоящее время ремонтировался, потому что он, человек, который так редко допускал ошибки в своей жизни, забыл слить воду из системы во время недавнего похолодания. Эти ПОИ, его цели, будут отдаваться эхом вокруг той огромной кучи, которую они едва занимали, но Джонас считал необходимым продемонстрировать это изобилие и колючую проволоку по периметру участка как доказательство того, что успех пришел. Ни он, ни Вера не считали нужным говорить своим соседям, что их триумфы не измерялись стоимостью их автомобилей, стоимостью их отпусков и секретностью, с которой им приходилось скрываться. Он ни от кого не прятался, не боялся никаких угроз, каждый день ездил на работу регулярным поездом, не был "слишком большим, чтобы его можно было сбить", и он ел сэндвич с курицей.
Это была важная неделя. Неделя, когда все должно было сложиться. Он мало что мог сделать, чтобы повлиять на события. Авторитета ассистента и компетентности Эффи, которая тихо, как Траппист, сидела позади него, было бы достаточно, и он считал, что его вербовка более чем адекватна. В промежутках между обсасыванием пальцев и протиранием поверхности стола салфеткой он вывесил на экран фотографии семьи и ее сотрудников, использовал их так, как, по его предположению, поступил бы любитель порнографии, и получил небольшое удовлетворение от созерцания лиц. Было от самого низкого до самого высокого, и к тому времени, как он съест бутерброды и уничтожит свою плитку шоколада, осушит термос, вытряхнет крошки из коробки в мусорное ведро, запечатает его и вернет в портфель, он бы сожрал всю банду.
Знал их всех, видел их всех, вдыхал их запах и отмечал их – и никто бы его не вспомнил.
Их адвокатом был Генри Лайонс, 51 год, живущий в соседнем городке Доркинг и владеющий юридической практикой, но проводящий все свое рабочее время в защите интересов Лахлана Уилсона и получающий вознаграждение. У него было лицо игрока в гольф, пухлое, с обветренными щеками и невинной улыбкой. Опекуном, который заботился о наследнике престола, был Уолли Гендж по прозвищу Профессор, который создавал образ идиотизма, использовал его, чтобы замаскировать острую хитрость. У него были проблемы с подвижностью, неуклюжая походка и избыточный вес, но глаза выдавали его, острые и сверкающие. Экономкой была миссис Пламб, которая заправляла неопрятной кухней, казалось, жила в фартуке и занималась уборкой дома без посторонней помощи, которой разрешалось переступать порог черного хода, и должна была знать кое-что, но недостаточно, о доверии семьи, поэтому Джонас обошел ее стороной. Силовиком, от чьих кулаков и ботинок во многом зависела дисциплина, уверенность в экстремальном насилии, был Билли Джонс, известный им как Мягкотелый парень, чья внешность была потрясающе нормальной, без татуировок и небритой головы, но с волосами цвета соли и сланца с примесью перца, и без явного избытка мускулов или злоупотребления стероидами. Консильери поступил неразумно и должен был знать лучше: это был Ицхак Кон, загорелый на пляже на средиземноморском побережье Израиля и нервно барабанящий пальцами по столу, человек, который планировал будущее их денег и то, куда их следует вложить, и получал хорошее вознаграждение для себя. И там была семья, мальчики, старшая девочка и супружеская пара. Он видел их всех, вынес свое суждение . . . это был зазубренный крючок во рту Джонаса, а наживкой была леска типа ‘слишком большая, чтобы насаживать’. Без этой сочности он бы не поддался искушению. Он сглотнул, ему было очень интересно. И как это было возможно, эта награда, слишком большая, чтобы ее понизить?
Из-за коррупции. Не иначе. Из-за жадности. Должно было быть. Из-за предательства значка и должности. Должно быть. Судя по запаху нечестности, нечестные копы. Сделали семью стоящей целью. Джонасу было необходимо оставаться в тени и ничего не раскрывать о своей личности. В противном случае результат был бы плачевным.
OceanofPDF.com
2
Эффи и Джонас проверяли прогресс.
Было известно, что груз находится в пути, и можно было предположить, что он прибыл из неспокойной нарко-религиозной диктатуры Афганистана. Денежные средства, переведенные в Дубае месяцем ранее, к настоящему времени были бы переведены через системы hawal, пользующиеся популярностью на Ближнем Востоке, и был отмечен рост числа встреч с участием основных игроков из числа партнеров Лахлана Уилсона. Искусно скрытые камеры следили за дорогой в обоих направлениях от ворот особняка в деревне Суррей. Неизвестно, когда груз должен был быть доставлен в Соединенное Королевство, и неизвестно, какой маршрут будет использоваться для его перевозки. Все еще оставались некоторые незакрытые концы. Это была область анализа, предполагаемые навыки и талант Джонаса Меррика ... Это было то, кем он был, и уровень оплаты, который он занимал как аналитик, человек, который изучал доступную информацию, многие ее фрагменты, и придавал некоторый смысл тому, что находилось перед ним, переставлял строительные блоки . ... Но он взял на себя обязательства, глубоко изучил ресурсы, и ему нужно будет найти ответы: фатально, если бухгалтеры на первом этаже – их территория рядом с Отделом кадров – смогут найти недостатки в его работе. За исключением того, что Джонас Меррик, которого жена обвиняла в занудстве и предсказуемости, также был тем редким человеком, которого редко терпели: человеком, способным мыслить ‘нестандартно’. Его не терпели те, кто был на пятом этаже – генеральный директор и Брайан, генеральный директор DDG, – но он завоевал покровительство помощника заместителя директора, который будет прикрывать спину Джонаса так долго, как только сможет. Он спокойно указал бы тем, кто поселился рядом с ангелами правительства, на успехи, достигнутые Джонасом на Службе, но не смог бы прикрыть его, если бы все рухнуло в хаосе, что вполне могло случиться. В основе плана Джонаса, если бы он увенчался успехом, лежало бы сокрытие деталей методов, тактики, использованных для того, чтобы сбить с ног, пригвоздить к половицам человека, которого называют ‘неприкасаемым’. Если бы это провалилось, то умные юристы – и он полагал, что человек его цели, Генри Лайонс, был бы среди них – заползли бы в бизнес, который велся из почтового отделения в подвале Темз-хауса. Последовали бы обвинения в подстрекательстве, злоупотреблении властью и игнорировании инструкций полиции и уголовного розыска, которые имели почти библейское значение. Он должен был быть на острове Пурбек, должен был гулять по прибрежным тропинкам с Верой, исследовать живые изгороди на территории кемпинга с Олафом и наблюдать за жестоким истреблением землероек, полевых мышей и, возможно, даже молодого кролика – и было более чем возможно, что Эффи справилась бы с этим ожиданием и не нуждалась в нем . . . По мере того, как день сменял ночь, приходили сведения, и в тот момент, когда семья приступала к работе, они указывали, что дочь переезжает. Пока нет.
Списки были полными.
Он никоим образом не мог поторопить дело с выводом, который подходил бы ему больше. Вера сказала ему во время последнего обратного отсчета, когда не удалось сложить важные кусочки головоломки, что ‘наблюдение за чайником и шипение в нем не заставят его закипеть быстрее’. Он считал Эффи хорошей под давлением, способной, спокойной.
Номинально она работала в Министерстве иностранных дел, на самом деле была в "Сиксерс", побывала в Сирии в качестве агента-разносчика. В войне против ИГИЛ не принято было встречаться с официальными лицами в парках, барах отелей или на конспиративных квартирах. Это был вопрос уговоров, убеждения, угроз или подкупа мужчин и женщин, чтобы они отслеживали видных деятелей, представляющих интерес в рядах этой варварской организации, и узнавали их телефонные номера – человек звонит в определенное время и в определенном месте, и гигантские компьютерные системы имеют достаточные шансы определить, с какого номера был сделан звонок, а затем сохранить его. Всегда существовала вероятность, что с помощью уговоров, убеждения, угроз и взятки негодяй, получивший сообщение Эффи, сочтет целесообразным подобраться поближе к колесам известного ПОИ. У них мог быть камень в сандалии, и им нужно было наклониться, чтобы вытащить его, и сунуть руку под автомобиль и услышать глухой звук, когда намагниченный маячок встал на место. Наказанием за поимку была бы смерть. Джонас знал, что на базах королевских ВВС в восточной Англии есть переносные кабины, с которых запускались большие беспилотники. Беспилотники несли высокоточные ракеты класса "воздух-земля". Если бы у этого ПОИ был свой телефон в нагрудном кармане или он ехал в машине, у которой был маячок на металлической конструкции под сиденьем, беспилотник мог быть направлен на него. Предполагалось, что были предприняты все усилия, чтобы гарантировать отсутствие "невинных’ при запуске ракеты . . . фаталити, и следователи другой группы будут искать источник утечки. Если бы они нашли его, то прогноз для информатора был бы плохим, или хуже, чем плохим, и смерть пришла бы как благословенное облегчение. Это было то, что она сделала: играла в Бога с жизнями мужчин и женщин и оружием, имевшимся в ее распоряжении, и ее назойливая настойчивость в уговорах, убеждении, угрозах, подкупе сделала ее грозной. Стала бы она "терять’ людей? Конечно. Использовала бы она в игре не ту машину и не тот телефон? Конечно. Потеряла бы она сон из-за ошибок в "тумане войны"? Конечно, нет. Стала бы она беспокоиться о своей роли в ‘провокации" или "злоупотреблении властью"? Абсолютно нет. Они продвинулись в своих списках настолько далеко, насколько это было возможно.
Она не дала ему понять, что недовольна его возвращением на работу.
- Эффи, ты находишь это дело интересным, стоящим?
“ Да. Хорошая мишень, довольно забавно охотиться за ним, хотя и довольно сильно действует на нервы.
Таща собак, Лачи Уилсон шагал навстречу ветру и граду, направляясь от автостоянки, где был оставлен автомобиль "Форд", к бесчисленным тропинкам, которые пересекали утесник, ежевику и заросли деревьев. Именно эту часть Норт-Даунса он счел наиболее подходящей для встреч, на которых можно было обсудить его деньги – и импорт. За ним следил Softboy.
По расписанию, но вне поля зрения Лачи, серийный автомобиль Vauxhall доставил бы Ицхака Кона в место, известное как Ньюлендз Корнер, на 500 акрах общей земли, где некоторым тисовым деревьям насчитывалось более пяти столетий. Также вне поля зрения, но заезжающий на парковочное место автомобиль принадлежал адвокату, который считал себя слишком умным, чтобы совершить ошибку, которая могла бы отправить его на скамью подсудимых в судах Доркинга. С помощью курьера они узнали, какое из пяти мест встречи будет использовано, и каждый привез с собой собаку. У Лахи были немецкие овчарки. Кон тащил за собой игрушечное животное, которое обошлось ему в 1000 фунтови годилось только для женских коленей, а у Лайонса был сеттер, который хотел только бегать, и бегать, и бегать еще немного . . . они сошлись.
Лачи счел бы это надежным решением. Он был ‘неприкасаемым’, "слишком большим, чтобы его свергнуть’, потому что, как утверждали на верхних этажах Нового Скотленд-Ярда, ему принадлежало слишком много тамошних высокопоставленных лиц. Утверждал, что знал о любых расследованиях, которые были начаты против него, имел возможность проникать даже в те расследования, которые проводились в предположительно охраняемых помещениях и в которых использовались специально подобранные детективные группы, мужчины и женщины из разных сил. Он заплатил за это, заплатил дорого, и теперь достиг своего рода мира. Он считал, что на самом верху было принято решение, что преследование его открыло слишком много потенциальных зон для скандалов, выявило избыток коррупции, выявило слишком много острых проблем, из-за которых доверие к Столичной полицейской службе будет еще больше подорвано, что лучше сэкономить деньги, сохранить репутацию и оставить все как есть. И не увидел ничего, что могло бы изменить его точку зрения, поскольку последний обыск в его доме с ордером на обыск три месяца назад не нашел ничего компрометирующего, их усилия были потрачены впустую.
Но Лачи придерживался своих стандартов.
Его могли видеть в казино или изысканных ресторанах, он мог летать первым классом или на представительских самолетах, но старался не привлекать к себе внимания, что, по его мнению, было лучшим способом сохранить свою свободу. За исключением того, что он не мог избавиться от пристрастия к ‘еще одному перевороту" и еще одному триумфу . . . было о чем поговорить со своим адвокатом и со своим главным финансовым гуру.
Софтбой держал собак на поводках и не мог проклинать их, потому что в Сеттере и игрушке души не чаял, а Овчарки казались незаинтересованными.
Троица поговорила. Согласовала график следующего платежа, оценила график движения грузовика и поговорила о конечной точке на дальнем побережье Северного моря и пересадке. Рассказал о существующей системе разгрузки и распределения, о промывке наличных денег и о брандмауэрах, которые были установлены. Утро выдалось по-настоящему мерзким, и град, который до этого был просто досадным, теперь обрушился сильнее, и камни хлестали их по лицам, но именно так Лахлан потребовал, чтобы его дело было сделано.
Кто бы спорил? Только не Ицхак Кон. Только не Генри Лайонс. Ни тот, ни другой не стали бы спорить с решением Лачи о том, что его дочь теперь является главной фигурой в его организации. Возможно, им это и не нравилось, степень авторитета девушки, но Лачи было наплевать на их чувства. И он вознаградил их, как он выразился, по высшему разряду, и ни один из них не ушел бы от него, потому что оба были за пределами степени вины и не могли надеяться на незначительное наказание, если бы они обратились к Кингу.
- Кажется, все в порядке, Лачи, - сказал Кон. Наличные выплачены в соответствии с задолженностью, и последние переводы, оба из них, на месте и готовы к отправке. Тебя ничего не беспокоит?
- Никаких сокращений, Лачи, - сказал Лайонс, - просто соблюдай чистоту и сохранность. Это верно, Лачи?
Лачи Уилсон ответил им, распознал их нервозность и согласился с тем, что оба мужчины поднимут бокалы в тот день, когда он скажет им, что их услуги больше не требуются. Как будто они были на американских горках или в суматохе, во всем, что выворачивало им кишки и с чего некуда и некогда было сойти.
“ Все на месте. Все спокойны и осторожны. Вы, ребята, похожи на кроликов в свете фар. Все идет гладко, и у меня нет причин думать иначе.
Ему дали поводки для собак.
Лахи ушел, и град стих, превратившись в дождь, и он почувствовал, как у него промокают ноги. Был взволнован, потому что это было похоже на давно прошедшие дни, когда он был молод и когда боролся за свое выживание и всегда побеждал. Никаких рукопожатий, ничего, потому что они были просто служащими, которые брали его деньги и получали зарплату за то, что они делали, и у него в голове не укладывалось, что он сказал им что-то иное, кроме правды . ... Все идет гладко, и нет причин думать иначе.
“Привет, незнакомец, как у тебя дела?”
- Все в порядке, спасибо, - ответил Чоппер.
Он находился в приемной небольшого офисного здания в Баркинге, недалеко от столицы, где проживает одна половина Летучего отряда, а другая - в Патни на западе.
Девушка была настойчива. “Разве вас не перевели?’ Ваш пропуск все еще действителен?”
“ Должно быть. Меня перевели куда-то снаружи. Кажется, это может быть навсегда.
“Мы будем скучать по тебе”.
- Сомневаюсь ...
Чоппер ухмыльнулся, но у Даффс за столом был печальный взгляд, как будто он всегда ей нравился. Позади нее сидел парень, сотрудник службы безопасности, который наверняка был вооружен, потому что внутри здания находились файлы, разведданные и планы, которые было бы полезно прочитать ‘плохим парням’ на этой стороне города. Чоппер ввел свой пас в щель, и появилась планка. Он прошел рентген и удовлетворил парня. Он обернулся, улыбнулся Даффсу и направился в оперативную зону.
Возможно, до него еще не до конца дошло, что, скорее всего, это будет его последний визит в Отделение, последний раз, когда он предъявит свою визитную карточку и будет допущен. Ему нужны были семьи ... Его собственные в значительной степени отвергли его, но Парашютно-десантный полк был превосходным, и он был востребованным человеком, которого другие хотели знать. У него были небольшие привилегии, бонус в виде того, что его приняли, спорт был хорош, общение - блестящим, и он был слишком молод, чтобы думать о каком-либо долгосрочном результате. Все изменилось на пыльной трассе в Афганистане, после одного неудачного для него выстрела. Было больно думать об этом, потому что он помнил Лофти, как возвращался с ним домой в Брайз и ждал в самолете, пока Почетный караул не увезет его лучшего друга. Прошел набор в полицию, прошел стажировку в уголовном розыске и сделал достаточно, чтобы его заметили, а затем завоевали место в Отряде – элитное заведение, еще одну семью, верхушку общества, и это хорошо для его эго. Отличное место для работы: отделение занималось "серьезными преступлениями с целью наживы", похищениями людей, в которых обычно участвовала одна преступная группировка, похищавшая сына другой преступной группировки из-за непогашенного долга за наркотики, расследованиями краж со взломом, когда речь шла о насилии и риске для жизни, и ограблениями банкоматов. Техника, которую они использовали, заключалась в том, чтобы сбивать тех "плохих парней" на тротуаре, которые входили или выходили, что требовало быстроты реакции, чтобы великие немытые люди, занимающиеся своими делами, не получили ножевого ранения или пулевого отверстия. Но это гарантировало, что обвинения были предъявлены за ‘вооруженное ограбление" и страшное слово ‘заговор’ не понадобилось, что серьезно осложнило жизнь защитникам. Это было волнение, всплески адреналина, но требовало определенной физической подготовки . ... Было замечено, что боли в его лодыжке стали более острыми, но ему, похоже, удалось избежать встреч с полицейскими шарлатанами и отложить медицинское обследование. Он мог водить машину и стрелять (Отряду было разрешено носить пистолеты в обычном порядке), а также вести наблюдение, которым они гордились. Но бегать становилось все труднее, и за десять недель до этого его уволили с работы, потому что, должно быть, заметили, что он хромает и гримасничает.
До этого не дошло, потому что всплыло "другое дело’: встреча с девушкой по имени Эффи и прогулка по мосту со стариком, которого Чоппер называл Санрей – имя не называется, о котором Чоппер всегда думал как о военном командире, – а Эффи была Младшим Санреем. Это тоже, в меньшей степени, было знакомством с семьей поменьше, размером с пинту пива.
Он вошел в операционную. Мелок поднял голову. Он был детективом-инспектором, остался на работе после достижения пенсионного возраста и работал в качестве Золотого командира Отделения, а также руководил расстрелом на тротуаре. Камеры в банке перед ним сопровождались шипящими голосами очевидцев, которые должны были шептать в микрофоны на их воротниках, но напряжение искажало слова. Банкомат, в котором старая девица снимает несколько фунтов, пересчитывает их, затем кладет в карман наличные и карточку, а затем начинает уходить . ... экраны заполнились звуком проехавшего по улице бульдозера, его резким правым поворотом на тротуар и ударом, когда каменная кладка треснула и рухнула. Стеклянные окна рушатся, парни в балаклавах и защитных костюмах бегут с ломами туда, где банкомат находился под углом, безумный конец атаки и только начинают вручную перетаскивать машину и заложенный в нее бетон к малотоннажному грузовику, который теперь стоял на тротуаре. Белая, как мел, холодная, спокойная, и произнесено всего одно слово, мягко, но повторяющееся. . Иди . . . Иди . . . Иди . ... Перекрикивая звуковую систему. Еще больше фигур бегут и подбегают к ‘плохим парням’, объявляя, что они вооруженные полицейские, чтобы пасть ниц. Один парень побежал и попытался броситься в атаку по тротуару, а двое бросились за ним, оба старше Чоппера, тяжелее Чоппера, быстрее Чоппера, и поймали парня, связали его и надели наручники. Пока его не отстранили, они были почти его семьей, и он цеплялся за них. У них была своя форма: кроссовки, джинсы и толстые флисовые куртки, полицейские фуражки и нарукавные повязки. Их "Глоки" вернулись в кобуры, скрытые от посторонних глаз, и собралась небольшая толпа, с благоговением взиравшая на последствия, которая была бы наполовину оглушена сигнализацией и ревом экскаватора. Подъехала пара полицейских фургонов, из них вываливалась форма, разворачивалась лента, ‘плохие парни’ выглядели мрачными, и у них были на то причины, и семья Чоппера оставила их, не оглянувшись, набилась в фургоны и уехала.
Чоки прикрыл микрофон рукой, прикрывая его, и пробормотал: Чертовски хорошее шоу, отличный материал. . . Привет, Чоппер, как дела? Он пожал плечами, не зная, что сказать, и улыбнулся, что было самым хорошим ответом, который он знал. Чопперу не нужно было объяснять, что он не оказался бы на том тротуаре с "Глоком" и наручниками, ему бы не доверяли, когда ставки были высоки и между безопасностью общества и катастрофой была проведена тонкая грань. Возможно, сбился с темпа на пол-ярда или слишком много думал о боли, или . . . не был бы там.
Это была еще одна пропавшая семья.
Довольно скоро ребята вернутся, и воздух будет полон забавных шуток, а потом они выйдут через заднюю дверь, к пожарным лестницам, и закурят, потом будут написаны протоколы об аресте, а еще позже они будут в пабе. Чоппер чувствовал, что его присутствие не вызовет особого интереса, и они уже будут считать его посторонним. Конечно, будут расспросы – Привет, Чоппер, как дела? ... Надеюсь, у тебя все получится, Чоппер. ... Береги себя, Чоппер, следи за дорогой. У него не было к этому никакого аппетита, но он мог утешить себя тем, что сказал ему Санрей Майнор и что сам Санрей вкратце сказал, что то, во что его запустили, было стратосферой, более важной, чем валить подонков на тротуар и охранять банкомат.
Он подошел к своему шкафчику и достал свои личные вещи. Аптечку он оставил внутри, закрыв дверцу и вставив ключ в замок. Он быстро кивнул Даффс на стойке регистрации, но она бы уже поняла, что он в прошлом, и продолжила красить ногти, а охранник взял его визитку и ничего не сказал.
Он вышел из здания и стоял на тротуаре , когда мимо проезжали фургоны , опустив голову и сомневаясь , что его заметили . . . Он не знал, куда заведет его будущее, но помнил, как ощущался язык девушки у него во рту. Он помассировал морскую раковину в кармане брюк.
Его жизнь продолжалась, и вряд ли имело значение, рад он этому или нет.
Вернулся Раджа из Ланди Котала, района Хайберского перевала на северо-западе Пакистана. Самолет опоздал в Хитроу на девять часов, и встреча была отложена из-за его возможного прибытия. Он был детективом–сержантом в отделе ACU по борьбе с коррупцией Метрополитена, последнее звание, присвоенное офицерам, которым поручено искоренить "сеть" продажных полицейских, работающих в столице.
Доусон надулась на него. Ей было 40, и она отпраздновала свой пятидесятый месяц в разводе. Она тоже была детективом-сержантом и говорила, что работа ‘лучше секса’. Забрала своего сына, которого обычно размещала с родителями, на каникулы во время семестра, и ей было наплевать на жалобы школы, и она только что вернулась после недели в Богноре, где каждый день лил дождь. Она наслаждалась тем фактом, что они были "неприкасаемыми" в иерархии Скотленд-Ярда, к которым относились со страхом и недоверием. Ей нравилось говорить любому командиру ранга или выше, что "рыба гниет с головы", а потом она мило улыбалась.
“Сотворил чудеса с твоим загаром, Радж. С возвращением.”
Боссом был Планкет, самый молодой из них, новичок, достигший статуса детектива-инспектора. Его развод состоялся месяцем ранее, и считалось, что он этого почти не заметил, за исключением того, что теперь жил в студии с одной спальней и подскакивал на упаковочных ящиках. Он потребовал безопасных помещений для региональной части ACU, надежных замков безопасности, взрывозащищенных окон, регулярной проверки на наличие "жучков". Ему нравились записные книжки, средства связи, которые нельзя было взломать, и его считали лишенным чувства юмора, хобби и борцом с коррупцией.
– Если бы мы могли договориться о завтрашнем дне - времени и месте.
На этом этаже было с полдюжины похожих рабочих зон. При режиме Планкета все они назывались по фамилиям. Они могли бы произвести арест утром дома у объекта или в гольф-клубе, в баре, где их человек всегда был бы по вторникам из-за "гибкого списка’, действующего в отношении этого конкретного старшего детектива-инспектора. Вечеринки по случаю дня рождения в присутствии внуков были любимым местом проведения, но они хотели двигаться дальше и не желали задерживаться на годовщине. Рабочий лист был переполнен и нуждался в прореживании, как будто это были растения сахарной свеклы, и там было слишком много окровавленных растений, как заметил Раджа перед тем, как улететь на перерыв. Планкет мог бы перенести это дело на верхний этаж главного здания Скотленд-Ярда, если бы оно было проверено и одобрено исполняющим обязанности помощника комиссара, что избавило бы его от заложника фортуны, поэтому отказался от обычной процедуры. Сверху раздавался стон и что-то безумное из пресс-службы по поводу того, что они могли бы сказать, но он не отвечал на их звонки. Они втроем и пара полицейских в форме поднимутся наверх.
- У него нет шансов, босс, сбежать?
Никакого хриплого смеха, только холодные ухмылки в унисон, потому что перед ними лежали папки с фотографиями, в том числе сделанными в основном Доусон, которая гордилась качеством своих снимков с помощью длиннофокусного объектива, и на большинстве из них был изображен мужчина средних лет, ростом пятнадцать стоунов. Также показали, как он на парковке своего любимого гольф-клуба клал в карман конверт от старейшины клана Кортни, который занимался крышеванием, девушками и кокаином в районе Ротерхита. Они хотели знать, как обстоят дела с их личной безопасностью в этом полицейском подразделении.
“Медведи гадят в лесу?” Ответил Доусон. “Если идти задом наперед, я поймаю его, и если случится невероятное, у нас будут двое парней, чтобы выследить его. Я за гольф-клуб. Это лучший посыл ”.
“И джин, оставленный на холостом ходу на стойке – какая трата времени”. Раджа, возможно, и был номинальным мусульманином, но пил аккуратно. Его отец был старшим полицейским в подразделении Хайбер-Пахтунхва, политически чувствительным, со штаб-квартирой в Пешаваре, ходил по яйцам недовольных, пробирался по опасному минному полю – выжил и гордился своим сыном в далекой Англии. Раджа отсидел положенный срок в рядах, затем перешел в Управление профессиональных стандартов. Наскучив выяснять, кто кого ущипнул за задницу или сжал грудь, он пришел в ACU, и его этническая принадлежность была отмечена полезной галочкой.
“Он будет петь”.
- Они все так делают.
“Добиваюсь освобождения под залог”.
“Может превзойти самого себя”.
“ Мы хотим получить от него свидетельские показания. Предъявите ему обвинение только тогда, когда он поступит достойно.
- Хорошо, если он выступит свидетелем Короны против Кортни.
“Это усложнило бы его внутреннюю жизнь”.
Это было подтверждено для гольф-клуба. Девять лунок утром, потом обед и, вероятно, общая бутылка, затем бар, стаканчик - другой джина и ожидание, когда появится его жена, чтобы отвезти его домой . ... они могли бы подождать, пока она не окажется там, что только усугубило бы ситуацию. Не их дело, но Кортни были обсуждены и их значимость, грозили ли им арест, обвинения, обвинительные приговоры и их статус.
У Доусона была извращенная привычка портить настроение еще до того, как оно успевало стать благодушным. “Джокер, которого мы ловим, он ведь не залез ни в какие другие карманы, не так ли?”
Планкет запихивал папки в свой ящик и поворачивал ключ, который должен был дополнить висячим замком. - Что это значит?
- “Кортни" - это только среднего выгула. Он обслуживает рыбу покрупнее?
- Насколько нам известно, нет, насколько мы слышали.
“Тем более жаль”.
“ У тебя есть способ, Доусон, вылить на нас ведро ледяного дерьма именно тогда, когда мы чувствуем себя умными и жизнерадостными. Что за жалость?”
Она могла сделать милое лицо, почти ангельское. “Поднимаюсь все выше, выше, выше облаков, прямо туда. Где вы могли бы найти Лачи Уилсона, этого ядовитого ублюдка. У него, должно быть, в штате больше сотрудников Метрополитена, чем у любого другого злодея. Само собой разумеется.
“ Это кладбище, Доусон. Посмотри на историю. Все умные парни, которые считают, что у них есть безопасность и интеллект, идут за ним, и в конечном итоге они рано уходят на пенсию, на мусорной куче, сломленные. Это то, что он может делать, это то, за что он платит. Я бы отдал все свои яйца, чтобы быть так близко к Лэчи Уилсону, иметь одного из его информаторов, но в данном случае этого не происходит, насколько я знаю ”.
“ Извините, не хотела снимать позолоту с имбирного пряника. Доусон отодвинула стул и встала. - Не по порядку, прошу прощения.
Планкет покачал головой. “ Это нормально, и нет причин извиняться, Доусон. Когда-нибудь, когда-нибудь. ... нам позволено надеяться. А пока мы делаем свою работу и мешаем этим извращенным ублюдкам спать по ночам. Хорошего вечера ”.
Они ушли, Раджа тащил свой рюкзак, а Доусон - список покупок, но Планкет остался. Обычно так и было. Задерживалась допоздна с тех пор, как они расстались, и до этого. Он достал несколько фотографий из глубины ящика и посмотрел на лицо. Ему показалось, что он прочел на нем легчайшую усмешку, как будто передразнивал камеру. Долго смотрел на снимок, прежде чем убрать его. ... и начал думать о допросе объекта в комнате для допросов в присутствии адвоката, но обнаружил, что ему трудно сосредоточиться ... И это другое лицо, лицо Лачи Уилсона, вторглось в его сознание, и Планкет с такой силой вонзил ногти в ладонь, что чуть не пустил кровь. Уилсон был неприкасаемым, недосягаемым.
Двумя месяцами ранее (25 декабря)
Поскольку Джонас Меррик не посещал пабы, он был сбит с толку.
Он огляделся, когда дверь за ним захлопнулась.
Увидел футболки для регби, выставленные в застекленных рамах, и пару оленьих голов с оленьими рогами. Увидел флаги наций Соединенного Королевства. На экранах телевизоров показывали мужскую борьбу. Играла музыка, к счастью, та, что не была слышна в Почтовом отделении. Он не знал, что заказать. Он не останавливался ни в пабе по пути из Темз-Хауса в Ватерлоо, ни в тех, что были между станцией Рейнс-Парк и его домом. Никто никогда не приглашал его в паб. Паб был так же далек от его радаров, как гольф или беспокойство о результатах футбольного матча на выходных. Но вот он здесь, в пабе, проехал от Ламбетского моста до Ислингтона на такси. Эффи отказалась искать лучший маршрут под землей, но вместо этого вышла с ним на улицу, настаивая на том, чтобы он взял такси, и сунула ему в руку деньги, а Кев и Лерой были на дежурстве, они влились в транспортный поток и указали черному такси, где оно должно остановиться у обочины. Джонас редко пользовался такси. Почувствовал себя обманутым. Его высадили у паба, викторианского здания.
Барменша обратилась к нему с уважением, но с оттенком веселья.
Что он хотел? Что-нибудь безалкогольное. Хотел ли он фруктовый сок, кофе, газированный лимонад? . .?
Он бы предпочел безалкогольное пиво. Подумал, что это подходит для окружающей среды и для покрытия. Ему налили, он заплатил и, казалось, был удивлен стоимостью. Сел. К нему подошел довольно веселый мужчина, представился.
“ Старший инспектор Уайт, Меловой. Вы мистер Меррик. Я узнал вас по вашей одежде, по описанию вашего помощника. За эти годы мы достаточно часто разговаривали, но только по телефону.
У него забрали бокал и отвели в другую часть паба, за две колонны; там стояли обеденные столы и плита, и ему показали затененный угол, в дальнем конце горел камин, и там были рождественские украшения, экстравагантные, на его взгляд.
Старший детектив-инспектор сказал: “Всегда было приятно поговорить с вами, мистер Меррик, и я рад познакомиться с вашим именем и рад быть полезным. Думаю, у меня есть то, что вы, возможно, ищете, - подходящий парень.
Джонас склонил голову, выражая некоторую благодарность, но ничего искреннего, пока не увидел предлагаемый товар.
Между глотками из пинтового стакана Чоки заговорил. “Мы считаем себя, и вполне заслуженно, лучшими детективами столичной полиции, мистер Меррик. Мы делаем так, чтобы в него было очень сложно попасть. Высокие стандарты, и когда приходит время годности, мы не сентиментальны. Носок ботинка сильно бьет по заднице. У нас есть мальчик, который, я думаю, тебе подходит. Довольно симпатичный, с приятной улыбкой, девочки его обожают, но он не очень хорошо к ним относится. Но на него обращают внимание. У него травма. Неплохой, но достаточный, чтобы поставить в еще более затруднительное положение его перспективы остаться с нами. Получил пулю в лодыжку, когда был в параболическом подразделении в Гильменде. Для нас он Чоппер, и это отражает его футбольные достижения: количество нечестных действий увеличивается, чтобы компенсировать некачественную физическую форму и ухудшающуюся скорость. Откровенно говоря, мы собираемся бросить его, поэтому у нас есть мотив надеяться, что вам это нравится. Что еще? Бесстрашен, никаких вопросов о его личной храбрости. Честен, в нем никогда не сомневались. Умен в ограниченной степени. Не на высшем уровне, но достаточно умен. Его мотивацию заметил один из моих коллег: хочет быть частью семьи. Чего он жаждет. Как у меня дела?”
В мире Джонаса Меррика было множество мужчин и женщин, подобных старшему инспектору Мелки Уайту. Джонас не любил личных встреч, он ценил беспристрастные советы, и лучше всего делился ими по телефону. Детектив попал в поле зрения Джонаса , когда работал в Провинции пятнадцать лет назад ...
“Порядок вещей в Команде, мистер Меррик, таков, что два или три раза в год мы устраиваем запойный обед. Полдень в пабе и ресторан за углом забронированы на четыре часа, и нам повезет, если мы доберемся домой к десяти. Речь идет о сближении, о том, чтобы быть свободным от службы, о том, чтобы почти забыть привилегии ранга. Волосы, если они у нас еще остались, распущены. Просто присмотритесь к нему повнимательнее, мистер Меррик, почитайте его немного и посмотрите, что вы думаете. Хех, выпейте, это не похороны ”.
Его хлопнули по плечу , и он понял , что это знак дружбы . Джонас знал, что Отделение было профессионалом в своей работе, имело репутацию храбреца и тот факт, что он был в этом баре, который сейчас заполнялся коллегами Чалки – мужчинами в галстуках с изображением сидящего на корточках орла и женщинами, у которых был такой же рисунок на подвесках на цепочках на шее или брошках на лацканах пиджаков, и напитки лились рекой. Его глаза встретились с глазами Чоки. Он проследил за взглядом. Увидел группу, и один из них привлек его внимание . ... моложе большинства, с пышными волосами, в помятом костюме, как будто он не привык его носить, и с плохо завязанным галстуком, он стоял с краю группы. Возможно, он никогда не был частью этого – или, возможно, был когда-то. Мелок исчез из поля его зрения . ... Джонас счел необходимым продолжать пить из своего стакана, но когда он был почти допит, барменша протиснулась сквозь толпу, голоса и смех стали громче, и принесла Джонасу еще одно пиво и пакет чипсов. Он полез в карман, но она сказала, что об этом уже позаботились.
Он наблюдал за молодым человеком. Видел, как тот висел на краю толпы. Видел, как он сидел с группой, но не был включен в нее сверх того, что считалось вежливым.
Жестокий старый мир, подумал Джонас.
Он доел чипсы и второй напиток, нашел туалет и подумал, что ему нравятся улыбка и открытость лица, и увидел, как тот сменил позу и прикусил верхнюю губу, как будто это заглушало боль.
Увидел достаточно.
Он направился к двери, в баре теперь было шумно.
Его перехватили. “Как он?”
“ Он сделает то, чего я хочу. Вероятно, сделает хорошо.
Он вышел на улицу и, возможно, взял такси, а может, попробовал воспользоваться метро. Эффи узнает контактные данные.
С такой внешностью, скорее всего, все получится лучше, чем хорошо. Он стиснул зубы и почувствовал легкий стыд, потому что оценивал мальчика так, словно тот был быком на ринге на аукционе домашнего скота.
Обед Джули состоял из чашки супа и сэндвича с листьями салата и помидорами, тонко нарезанного черного хлеба.
Позже она отправится на пробежку по холму, по общественным пешеходным дорожкам за их участком.
Ее отец сказал, что она худенькая и ей нужно прибавить в весе.
Софтбой прямо ей в лицо сказал, что она "коротышка" и без мускулов будет просто уничтожена.
Ее мать разводила руками с беспомощным видом и говорила, что семья зависит от нее и ей лучше "привыкнуть к этому".
Миссис Пламб выглядела обиженной, когда заказывала обед - половину порции супа и сэндвич - и сказала: “Я не стану возражать тебе, Джули, потому что это не мое дело, но там, куда ты направляешься, нужно что-то существенное”.
К чему все сводилось – достаточно легко понять – так это к тому, что в ее роли "будущего" ей предстояло защищать интересы семьи, что могло заключаться в использовании ножа для резки ящиков или отбойного молотка, или могло включать в себя запихивание парня, который брыкался и кричал, в багажник машины и отвоз его к стапелю в пристани для яхт, мгновенную парковку, выпрыгивание, заглушение двигателя и отпускание тормоза – или бросание зажженной спички в бензобак. Как часто говорил ей отец, в детстве ему приходилось драться, как "гребаному дикому зверю", чтобы подняться с земли, и он делал это, потому что был умен, а также потому, что был известен как ‘жесткий ублюдок", и взрослые мужчины боялись его, ‘боялись до смерти’. Лежа на полу в своей спальне и делая зарядку, она могла видеть себя в зеркале в полный рост, и у нее было, по ее мнению, тело, на которое было так же приятно смотреть, как у актрис, моделей и влиятельных лиц в журналах . ... Теперь у нее было доказательство этого, потому что она была на пробежке, занималась своими делами и грелась на солнышке, и оставила профессора далеко позади, а парень, симпатичный мальчик, подошел к ней и сказал, что она самая красивая девушка на пробежке этим утром, безусловно самая красивая, и это была ее обязанность - следить за тем, чтобы его ставка была вознаграждена, что заставило ее слегка усмехнуться. Она была в достаточно хорошей форме для этого, но ее отец, и Софтбой, и профессором, ее мать и миссис Пламб, все хотели, чтобы она была накачана, как чертова штангистка, и сказали бы, что быть умной и самой красивой не поможет ей, когда придет время, и она возглавит семейную фирму – если только они не найдут для нее замужество, и ее отец с его отцом не сядут и не поторгуются об активах, движении наличности и территории, и ее не спихнут с каким–нибудь придурком, который будет проводить половину ночей с проституткой, - а любовь никогда не была в уравнении . . . все эти проблемы ей было трудно решить. Ее отец получил бы красный туман, если бы она отказалась от всего этого.
За ней ухаживали. На севере были девушки, которых готовили для клиентов: поближе к дому, часть их семейного состояния – того, что это было, состояния, – которое позволило ее отцу купить дом, где они жили, досталась от тяжелой работы девушек из Украины, Румынии и Болгарии в борделях, которые быстро зарабатывали серьезные деньги, потому что девушки хорошо выглядели и усердно работали . ... И за ней ухаживали, но для разных целей. Газеты, когда у них хватало смелости написать об этом, писали, что ее отец был "слишком велик, чтобы его свергнуть’, и он всегда приходил в ярость, если видел свое имя в печати.