Джеральд Сеймур провел пятнадцать лет в качестве международного репортера телевизионных новостей в ITN, освещая Вьетнам и Ближний Восток и специализируясь на теме терроризма по всему миру. Сеймур был на улицах Лондондерри днем в Кровавое воскресенье и стал свидетелем массового убийства израильских спортсменов на Олимпийских играх в Мюнхене. Джеральд Сеймур ворвался на литературную сцену с массовым бестселлером "Игра Гарри", который с тех пор был выбран Sunday Times как один из 100 лучших триллеров, написанных с 1945 года. Он работает писателем на постоянной основе с 1978 года, и шесть его романов были экранизированы для телевидения в Великобритании и США. "Охотник на крокодилов" - его тридцать седьмой роман.
Также Джеральдом Сеймуром
Игра Гарри
Славные парни
Зимородок
Рыжий Лис
Контракт
Архангел
С Честью Связанный
Кровавое поле
Песня по утрам
С Близкого расстояния
Хоумран
Состояние Черное
Подмастерье Портного
Человек - Боец
Сердце опасности
Место Убийства
Время ожидания
Линия на песке
Удержание Нуля
Неприкасаемый
Поцелуй предателя
Неизвестный солдат
Крысиный бег
Ходячие мертвецы
Бомба замедленного действия
Соавтор
Дилер и Мертвец
Смерть, Которую можно Отрицать
Чужаки
Жена капрала
Бродяга
Нет Ничего Смертного
Война Иерихона
Чертовски Серьезное Дело
Боевой прицел Нулевой
Безвозвратно
Охотник на Крокодилов
Джеральд Сеймур
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Пролог
Многие другие праздновали, но только не Джонас Меррик. За его спиной раздавались крики групп, направлявшихся в бары на Хорсферри-роуд, а впереди слышалась какофония смеха и пения с корпоративных вечеринок на лодках с выпивкой, курсирующих по Темзе. В тот сырой вечер, с легким морозцем в воздухе, Джонас вполне мог решить, что дату стоит отпраздновать: его день рождения, шестидесятилетие. Не так . ... наименее желанный, на самом деле страшный. Отставка манила, и позже тем же вечером его удостоверение личности для въезда в Темз-хаус будет стерто. Он был бы существом из прошлого, незамеченным и забытым. Они называли его "Вечный огонь на Ветке", но не с любовью или уважением, а с насмешкой: он никогда не выходил на улицу, был прикован к письменному столу, представлял собой энциклопедию имен и лиц и долгое время был лишним, потому что компьютеры выполняли ту же работу.
Он выскользнул через боковую дверь, направился к залитому светом фасаду Здания парламента, пересек лужайки, сверкающие от послеполуденного дождя, и его не волновало, что его ботинки, всегда до блеска начищенные, будут испачканы грязью, когда он вернется на прием, запланированный для него в атриуме. Он чувствовал, как морось стекает по его щекам, а ветер треплет его редкие волосы. Вечеринка, только по названию, была всего в получасе езды. В помещении открытой планировки, которым пользовалось отделение А4, он слышал, как женщина жаловалась: “Боже, неужели нам обязательно идти на прощание к этому придурку?”, а молодой человек сказал, не заботясь о том, чтобы понизить голос: “Просто так скучно, и никогда ничего не добиваешься. ...” а другой пробормотал: “Там война, и он единственный пассажир в самолете А4, который не знает, как выглядит линия фронта – скатертью дорога”. Появлялся помощник заместителя генерального директора, задерживался на десять минут, изрекал банальности и уходил своей дорогой. Формальность. Он сбежал, чтобы убить время до того, как его ожидают унижения, смешки и неискренность происходящего.
Джонас направился к скамейке у стены у реки, большей частью в тени. Его жену Веру не пригласили - охрана и все такое. Он обошел скульптуру "Бюргеры Кале" в центре небольшого парка, подошел к скамейке и сел, почувствовав, как влага просачивается ему в брюки, негромко выругался и понял, что он не один. В темноте рядом с ним произошло легкое движение. Он извинился, но его не услышали.
Он проработал в A4 35 лет, динозавр. Знал цели и адреса, которые отслеживали люди слежки, просто сам не отслеживал, и у него выпирал живот, и он чувствовал ревматизм в коленях и бедрах. Он мало занимался физическими упражнениями, только ходил пешком от дома до вокзала, от лондонского вокзала до Темз-Хауса и ежедневно совершал обратный путь. Он понятия не имел, как сложится его жизнь и жизнь Веры после выходных, когда все эти личности и местоположения больше не будут иметь значения . ... Было бы предоставлено минимальное количество бутылок bottles provided, or cava, а помощник прокурора вяло улыбнулся бы и поблагодарил его за верную службу. Рядом с Джонасом кто-то скомкал и уронил пакетик с хрустящей корочкой, который подул ему на ногу. Еще одно извивающееся движение, и над ним протянулась рука, и он увидел лицо молодого человека, и носилки были подняты, и послышалось слабое извинение. Не волнуйся . ... те, с кем он работал, были в тот вечер на высоте, потому что хорошо видели встречу цели с дополнительным Танго, и это, казалось, связывало две цели наблюдения, что было большим шагом вперед, и это было трудное “слежение”, поскольку оба объекта использовали интеллектуальные процедуры управления. Команда считала себя – он не возражал против легкой вульгарности – “пчелиным дерьмом”. Ему нужно было убить двадцать минут. Рядом с ним лежал пакетик с хрустящими чипсами, а он изучал наручные часы, как будто мальчик, с которым он сидел на одной скамейке, тоже сверялся с расписанием.
Никто из них, вернувшись в рабочую зону после успешной операции eyeball и приложив к ней фотографии, не признал роли Джонаса в хорошем результате . . . Появление помощника прокурора было бы символическим. Его коллеги пробыли бы там минимум времени. Он был ранен, в синяках . . Изменил ли он ситуацию? Ни в чьих глазах. Будут ли по нему скучать? Нет. Ему когда-нибудь отдавали должное? Нет.
Он видел лицо мальчика рядом с собой всего мгновение, но начал глубоко погружаться в ту копилку черт лица и биографий, которые хранила его память. Когда он начинал, они были ирландцами, затем дипломатами времен холодной войны и курьерами из Восточной Европы, но теперь операции "А4" были почти исключительно нацелены на джихадистов.
Первоначально предполагалось, что это будет теплица для самостоятельной сборки. Но до него дошли слухи, что такая покупка превысит имеющийся бюджет: ему вручат ваучер Джона Льюиса в качестве награды за пожизненную службу в Службе безопасности.
Ему было знакомо это лицо, он узнал его. Мог вспомнить имя, адрес матери и возраст.
- Это Уинстон, да?
Он услышал рядом с собой прерывистое дыхание, и голова, которая до этого была низко опущена, резко поднялась. Момент совпал с тем, что фары развернулись в потоке машин и поймали бюргеров на постаменте, задержавшись на лице мальчика, а затем двинулись дальше. Довольно интересный момент для Джонаса . ... Там, где он работал, где оставалось всего несколько минут свободной работы, вид Уинстона Ганна – сына Бена Ганна, водителя грузовика белого цвета, и Фариды из Кветты, уроженки солидного пакистанского происхождения, семья которой сильно распалась в результате беременности от белокожего британца, – вызвал бы интерес. Отца давно не было в живых. Мама воспитывала мальчика, которого считали обиженным, враждебным к окружающему миру, отличным материалом для вербовки. Джонас сомневался, что кто-либо из других аналитиков в рабочей зоне смог бы идентифицировать оливковые черты лица мальчика, не роясь в архиве ноутбука.
- Сбился с проторенной дороги, Уинстон?
И там, на рабочем месте, если бы они знали, поднялась бы организационная давка в присутствии молодого Уинстона, предположительно втянутого в сеть активистов во время отбывания восемнадцатимесячного тюремного заключения за кражу с применением насилия в Пентонвилле, в двух шагах от Вестминстерского дворца, Матери парламентов, бьющегося сердца демократии. . . все это дерьмо. Окруженные теперь зубами дракона, бетонными баррикадами и полицейскими с автоматами H & K в руках, освещенные здания представляли собой важнейшую цель правительства страны . ... Нет никаких шансов, что присутствие Уинстона было невинным. Они вызовут дополнительные подразделения по борьбе с огнестрельным оружием, вызовут службу скорой помощи, предупредят министров, спланируют эвакуацию и потребуют немедленного присутствия команды психологов и экспертов по поведению. Как действовать дальше? Им можно было бы размахивать по кругу, пока тикали часы. Джонас не был ни полицейским, ни парамедиком, ни избранным секретарем, ни психологом или психиатром; он был маленьким человечком с уродливой родинкой на подбородке и в очках с камешковыми линзами, который сейчас выходил из отделения А4, не соответствуя требованиям. Казалось чертовски очевидным. Команда была бы охвачена страхом “ошибиться”: он помнил те дни после зверства, когда было ясно как божий день, что джихадист, достигший цели и совершивший самоубийство, был полностью зарегистрирован как вспышка на радаре. Они будут передавать посылку, надеясь, что решение – каким бы оно ни было – примет кто-то другой. Чертовски очевидно, что делать, и он справится с этим.
“Не беспокойся обо мне, Уинстон, я просто изначальное никто”.
На мальчике был большой анорак, но, насколько Джонас помнил его по снимкам с камер наблюдения, он был худощавого телосложения, без плоти на костях. Куртка, черная, с парой пятен краски на ней, казалась поношенной и готовой к утилизации – как и было задумано. Но мальчик вздрогнул, как будто холодный ветер с реки проник внутрь и обнял его. Его дыхание участилось. Рядом не было никого, кто мог бы взять его за руку. Молодой и напуганный, и слова ободрения, которые они использовали бы, быстро вылетели бы у него из головы.
“ Они вызвали тебя добровольцем, Уинстон? Сказали тебе, что твое имя будут помнить год за годом? Что однажды в твою честь повесят мемориальную доску на стену, и толпы людей будут читать молитвы в этот день?”
На его спокойные, обыденные вопросы ответов не последовало: он не ожидал и не хотел, чтобы они были. Джонас подумал, что лучше всего держать мальчику в ухе капельницу, чтобы подавить его решимость. Он был заинтригован тем, что Уинстон не отреагировал гневно, раздраженный использованием своего старого имени. В досье говорилось, что теперь его зовут Салах, с момента его вербовки. Практически все остальные, кто входил в зону А4 и выходил из нее, испытывали близость к тем, за кем они следили, имели возможность – иногда в течение нескольких часов подряд – наблюдать за их перемещениями. Только не Джонас. У него никогда не находилось времени выскользнуть из Темз-Хауса, доехать на автобусе до Ладгейт-Серкус, забрести в общественную галерею Олд-Бейли и присутствовать на судебном процессе: он придерживался буквы своей должностной инструкции. Теперь с новообретенным озорством он сбросил знакомые оковы. Его знания об Уинстоне, как и обо всех остальных, черпались из того, что он впитывал со своего экрана, а затем сохранял в бумажных файлах, которые вел он один. Дыхание рядом с ним участилось, глаза сверкнули в полумраке, и еще дважды проверили наручные часы. Как и следовало ожидать. Всего за несколько минут до семи часов движение вокруг Вестминстера было почти плотным, а лодки вели хорошую шумную торговлю. Джонас должен быть в атриуме с небольшим количеством коллег и чинно стоять в ожидании прибытия помощника прокурора ... Также в тот час сменилась смена вооруженной полиции вокруг Вестминстера. Из телефонных перехватов стало известно, что мудрость джихадистов заключалась в том, чтобы атаковать защищенную цель непосредственно перед появлением группы помощи и когда концентрация охранников ослабевала.
“Я полагаю, ты снял видео, Уинстон. Обычно требуется несколько попыток, чтобы довести его до совершенства. Я полагаю, они написали это для тебя? Обращаюсь с тобой как с вьючным животным на самом деле. Просто осел, чтобы нести поклажу. Уинстон, когда они тренировали тебя для видео, ты задавался вопросом, почему их собственных детей и племянников, похоже, никогда не просили надеть жилет? Присматривают за своими, не так ли? Иногда они думают, что осел не проедет всю милю и может свалить, поэтому тогда они садятся немного поодаль и наблюдают, и у них есть свой собственный электронный спусковой крючок. Вряд ли они по-настоящему доверяют тебе, Уинстон. Возможно, наблюдают за нами сейчас, возможно, вот-вот. . Не обращай на меня внимания.
Он протянул руку через тень, просунул кулак под застежку анорака на липучке и почувствовал, как мальчик отпрянул от него. Это был момент максимального риска. Мальчик, должно быть, держал руку на кнопке глубоко в кармане. Мог нажать на нее, мог нет. Пальцы Джонаса нащупали путаницу проводов, и его хватка сомкнулась на них. Получение урока по обезвреживанию зверя не было бы частью приобщения мальчика к мученичеству. Тыльной стороной ладони Джонас наткнулся на металлические строительные гвозди, шарикоподшипники и разный хлам для осколочных ранений и похуже. Мальчик не сопротивлялся, пока нет . ... Если бы Джонас не выбрал эту скамейку, Уинстон сейчас шел бы, словно в трансе, к входу в Вестминстерский дворец, где толпилась публика, выходили чиновники и политики и стояла вооруженная полиция. Но он невольно выбрал эту скамейку. Мальчик не сопротивлялся ему, не взрывался, не замахивался на него клинком, просто извивался, его дыхание участилось. У Джонаса в голове не было ни малейшего представления о деталях потенциальной проводки и о том, лопнет ли она, когда он потянет.
“Я думаю о том, как это было, Уинстон, когда они высадили тебя. Привезли тебя из Пекхэма или откуда там ты был в "обратном отсчете". Несколько слов ободрения, но не так много. Легкий шлепок по спине и небольшая лекция о зле крестоносцев. Дверь открылась перед вами, и вы выходите, и она захлопывается за вами, и вы, возможно, просто увидели, как исчезают задние фонари . . . Но один из них, возможно, все еще наблюдает – сейчас он волнуется из-за того, что ты опаздываешь. За исключением того, что здесь разбросаны части твоего тела и моего, вряд ли это имеет большое значение. Но это пустая трата времени и ресурсов, вложенных в тебя, Уинстон.
У него натянулись провода, и он сглотнул. Джонас никогда не предпринимал ничего, что подпадало под категорию Опасного, никогда не рассматривал действия, помеченные как Крайне опасные, и в последний раз, когда он был свидетелем драки у вокзала Ватерлоо, ему и в голову не пришло вмешиваться, а он перешел дорогу, посмотрев в другую сторону . ... Они, должно быть, уже были в атриуме. Просекко было бы откупорено, разложены закуски, и начался бы припев, а ассистент спускался бы на лифте с конвертом, в котором лежал ваучер, и листом бумаги, на котором было написано что-то болеутоляющее . ... Мешанина разговоров и нетерпения. “Маленький засранец, он свалил домой . . . Я не собираюсь слоняться без дела, не собираюсь пинать свою задницу здесь . . . Пустая трата места, никакого представления о реальности обеспечения безопасности на улицах . . . Просто манипулятор курсором . . . Сегодня у нас был блестящий результат . ... вы, наверное, заметили, что от него не было ничего, когда он сидел за своим чертовым столом – ни похвалы, ни насмешек, ничего – насколько грубым может быть парень?” Его вина, что у него там не было друга? Их вина, что он был не в курсе событий? Но, что бы там ни говорила Вера, наплевать.
“ Мне интересно, Уинстон, была ли у тебя возможность позвонить своей маме, или они этого не разрешили? Возможность немного потискаться перед тем, как ты отправишься в Рай, где тебя ждут все эти девственницы. Я думаю, твоя мама была бы по-настоящему расстроена, когда полиция пришла бы ломать ее входную дверь, расскажи ей, что ты натворил, покажи ей видео. Так будет лучше, парень. Я всегда говорю: лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Чтобы мы не попали в аварию ”.
Веришь в это? Не совсем . . . Он потянул. Его рот отвис. Ничего не произошло, за исключением того, что от этого движения мальчик наполовину оказался у него на коленях. Провода оторвались, а вместе с ними и маленькая бытовая батарейка. Его руки задрожали, и мальчик ахнул, но не было ни вспышки, ни раската грома, ни вознесения частей тела по спирали. Из-за уличного движения раздались гудки, и вечеринка на лодке была шумной.
“ Просто подними руки, Уинстон, пожалуйста. Не думай о том, чтобы сбежать туда, откуда ты пришел, потому что они тебя не полюбят. Они будут плохо говорить о тебе. Да, руки вверх”.
Покладистый, послушный. Именно так, давным-давно, солнечным воскресеньем на холмах Суррея, он, возможно, сшил бы кардиган с плеч Веры - без особой надежды на дальнейшие действия. Мальчик поднял руки, и Джонас сбросил куртку. Дождь усилился, воздух был прохладным, и мальчик дрожал еще сильнее. Шнурок с узлом обвязывал жилет вокруг груди мальчика. Пришлось немного повозиться, чтобы ослабить его. Затем Джонас снял жилет и услышал, как загремели гвозди и зазвенели шарикоподшипники, почувствовал запах взрывчатки и поперхнулся ею. Поскольку он никогда не участвовал в осаде или противостоянии, он не знал веса бронежилета, набитого кевларовыми пластинами. Машинально, естественным жестом, он похлопал мальчика по хрупкому плечу, как будто тот был хорошо успевающим учеником. Он встал и направился к низкой стене набережной. Он задрожал, подумал, что может упасть в обморок, поднял его, швырнул. Он услышал всплеск, выглянул из-за парапета и увидел потревоженную воду.
- Давай, Уинстон, отправимся в путь.
Брак Джонаса и Веры Меррик не был благословлен детьми, но он предположил, что говорил тоном и милосердием, которые родители используют по отношению к заблудшему ребенку. Он почувствовал сочувствие к мальчику. Они шли вместе, вдвоем, как будто покидали плохое место, где ни один из них не знал настоящей преданности. Что-то, что давным-давно прочитал классу школьный учитель, слова военного летчика. Тех, с кем я сражаюсь, я не ненавижу, Тех, кого я охраняю, я не люблю . . . Мальчик доверчиво держал Джонаса за руку. Он не испытывал ни ненависти к мальчику, ни любви к гулякам на реке. Они прошли по мокрой траве, вышли на тротуар, пересекли главную дорогу, оставив позади зону обстрела и заряженное оружие полиции, и свернули с кольцевой развязки.
Часто по вечерам, возвращаясь домой, он жаловался Вере на то, что те, с кем он работал, дистанцировались от него, игнорировали и редко хвалили, и она могла вскинуть голову, поморщиться и сказать ему, что “Проблема в том, Джонас, что ты не командный игрок, никогда не был и никогда не будешь, и ты никогда не появляешься до рассвета в кризисное время, и ты успеваешь вернуться в 5.49, независимо от того, рушится ли потолок на улицах Лондона. Ты недостаточно отдаешь взамен. Всегда жертва, никогда не виноват, Джонас, но посмотри в зеркало. Они хотят быть героями, сделать что-то особенное. А ты? Твой чай готов. Впереди виднелся фасад Темз-Хауса.
Он отвел Уинстона в кафе на соседней улице, оставил его там и вернулся на свое бывшее рабочее место. Атриум был пуст, но на столе стояло несколько пустых бутылок. На его столе лежал запечатанный конверт: это должен был быть его подарок на пенсию. Он позвонил дежурному офицеру, представился и коротко сообщил о взрывном устройстве, которое можно было найти на илистой косе во время следующего отлива, и рассказал об Уинстоне Гане, одиноком, напуганном, сидящем в соседнем кафе с чашечкой кофе и нуждающемся в немедленном внимании и доброте . ... На Джонаса обрушился шквал вопросов, но он положил трубку и направился к боковой двери. Его идентификатор доступа будет уничтожен электронным способом, когда он пройдет через него, подобно тому, как тушат пламя, даже Вечный огонь. Герой? Он рассмеялся, что было редкостью для него, и ступил на тротуар.
OceanofPDF.com
Глава 1
Он вышел на дорожку перед домом.
Он миновал клумбу с розами, всего три куста, затем прошел между припаркованной машиной и фургоном и вышел на тротуар. Он наклонил голову, не оборачиваясь, но этого жеста было бы достаточно, чтобы Вера поняла, что он благодарен за бутерброды, которые она приготовила для него в пластиковой коробке на дне его портфеля, зажатой между бумажными папками. Он нарушил правила Темз-Хауса, касающиеся выноса документов за пределы здания и доставки их домой, но, похоже, теперь к нему применялись лишь немногие правила на его рабочем месте. Фургон выглядел хорошо и пережил зиму в приемлемом состоянии, лакокрасочное покрытие в хорошем состоянии. Они с Верой только накануне вечером обсуждали , стоит ли раскошелиться и купить новую плиту или еще год обойтись нынешней , которой пользовались последние восемнадцать лет . ... Если бы он ушел на пенсию тогда, когда предполагалось, 34 месяца назад, то новая плита стояла бы на первом месте в их списке покупок.
Через два дома от нас уезжал сосед из Дербишира, который продавал стеклопакеты для зимних садов.
- Доброе утро, Джонас.
- И тебе доброго утра.
Он небрежно улыбнулся и пошел дальше. Другие парадные ворота на этой пригородной улице южного Лондона с щелчком открывались и закрывались. Джонас Меррик знал большинство своих соседей в лицо и мог обменяться банальностями: о растущей стоимости топлива, количестве выбоин на дороге, все более неустойчивом движении тележек с мусором или прогнозах погоды на ближайшие выходные. Они знали о нем мало, почти ничего. Они считали, что были знакомы с Верой, были с ней в чем-то лучшем, чем дружеские отношения, но не были близки. Легко представить, какие сплетни ходили на улице, когда подавали рождественские напитки или от летних барбекю поднимался дым над задними заборами. “Забавный старина коув, никогда не знаешь, о чем он думает . . . Возможно, ни о чем не думающий, возможно, такой скучный, каким он выглядит . . . Никогда не был с ним в его доме, никаких приглашений, никогда не принимал ни одного от нас . . . С ней все в порядке, тихая и порядочная, но он настоящая мокрая тряпка . . . Я сочувствую ей, не понимаю, почему она с ним не расстается . . . Ты знаешь, что он делает? Нет, я не – распространяет газеты в Уайтхолле, но это только предположение . . . Да поможет нам Бог, блядь, если такие, как Джонас Меррик, заботятся о наших пенсиях или о чем-то еще . ... ” Он оставался для них загадкой и предполагал, что они рассматривают его как источник легкого развлечения. Хорошо, что они мало знали о нем и о характере его работы, и Вера всегда была дисциплинированной и застенчивой, когда другие жены приставали к ней с расспросами о том, где он работает и чем занимается. Это было то время года, когда в садах перед двухквартирными домами в стиле псевдотюдоров на улице начинали распускаться нарциссы, в некоторых распускались крокусы, а в доме № 49 подснежники все еще сохраняли свою форму и цвет. Он всегда шел вдоль улицы, в любое время года, выходя из дома каждое буднее утро в одно и то же время, в 48 минут седьмого. Шел снег, шел дождь, дул шторм или было прохладно, и он шел пешком, никогда не предлагая Вере отвезти его на станцию. И какими бы ни были условия, он придерживался того же дресс-кода – ни элегантного, ни повседневного, ни формального, ни скромно одетого. Этим ранним весенним утром на нем были серые фланелевые брюки и темно-коричневые туфли, рубашка в мягкую клетку, галстук шерстяной ткани, пиджак в мелкую крапинку, на нем был тяжелый макинтош, старомодный, но все еще изрядно поношенный, с застегнутым поясом, а на его редких волосах была фетровая шляпа, которая теряла форму, но была достаточно хороша, чтобы сохранить его щеки сухими или лицо в тени. Он шел быстрым шагом, потому что у него был график, и он не собирался отклоняться от него.
Поскольку плащ был ему слишком велик, рукава полностью закрывали запястья. Они спрятали часы на его левом запястье, а также металлическую застежку на правом запястье, от которой тонкая цепочка тянулась к ручке его портфеля. Уступка в том, что ему должно быть разрешено забрать домой секретные документы, была сделана при очень строгой гарантии того, что цепочка всегда будет на месте, когда он путешествует. Эта практика вызывала неодобрение у лиц старшего ранга, но была разрешена, и никому из остальных орд, которые каждое утро толпились в Темз-Хаус, не была предоставлена подобная привилегия, за исключением, возможно, помощника заместителя генерального директора AssDepDG и горстки мужчин и женщин, составляющих основу власти в здании. Этот портфель – подарок Веры, в то время его невесты, – принадлежал ему 34 из 38 лет, которые он проработал в Службе безопасности, носившей латинское название Regnum Defende. Задача защиты королевства была, по общему признанию тех, кто интересовался подобными вещами, примерно такой же чертовски сложной – в тот день, вчера, завтра, каждый час каждой недели, каждого месяца, – какой она была в любое время с тех пор, как он поступил на Службу в звании младшего клерка. Когда он сворачивал со своей улицы, оставляя позади последние деревья, на которых распускались почки и которые, если холода скоро ослабнут, могли бы зацвести, Вера закрывала за собой входную дверь, оставляя ее только в присутствии их обоюдно любимого малыша – норвежского лесного кота, спящего на кухонном стуле. Вера работала в небольшой галерее в Мотспур-парке, где продавались акварели прошлого века. Она тоже несколько месяцев назад собиралась уйти на пенсию, отменила свое увольнение и осталась.
У Джонаса был сезонный абонемент. Он сядет на поезд в Рейнс-Парке, который доставит его до Ватерлоо за 26 минут. Путешествие займет столько же времени, сколько и более трех десятилетий назад, когда они с Верой наскребли задаток за свой дом: с тех пор они не переезжали, и расписание поездов не менялось. Обычно он мог рассчитывать на то, что ему достанется место в этом поезде, в пятом вагоне, и, возможно, ему придется использовать локти, но в большинстве случаев по утрам ему удавалось протиснуться сквозь толпу ожидающих пассажиров на платформе. Одновременно на станцию прибыло по меньшей мере с полдюжины других пассажиров с его улицы, но он никого из них не узнал. В вагоне будут знакомые лица, с некоторыми из которых он путешествовал бок о бок четверть века, но он будет держать голову опущенной и полагаться на то, что путешествие даст возможность поразмыслить. Он знал развивающиеся достопримечательности по пути следования, через Уимблдон, где началась давка, а затем Клэпхэм, знал каждое новое здание, втиснутое в минимум места, и хотя в вагоне всегда было жарко, он не снимал макинтош, а правый рукав скрывал цепочку из закаленной стали, прикрепленную к запястью, и старый потертый портфель, на котором не было этикетки и уж точно не было знака отличия EII выцветшим золотом. Он был анонимом, неизвестным. Джонас Меррик нес огромную ответственность на своих довольно сутулых плечах, и он не носил униформы, и никто из тех, кто теснился вокруг него, не понял бы, что они находятся рядом с человеком, на котором тяжким грузом лежат ответственность и бремя . ... Его работой было обеспечивать их безопасность, а угроза росла с каждым днем и никогда не уменьшалась . ... Было приятно провести немного времени в тишине, чтобы подумать, представить себя в их сознании, предугадать их шаги.
Он подъехал и припарковал фургон на поросшей травой обочине.
Позади себя он услышал шепот, нервное хихиканье и вздохи предвкушения. Он заглушил двигатель, открыл окно. Вокруг них воцарилась тишина.
В документах значилось, что это Кэмерон Джилкс, 25 лет. Среди фотографий были те, на которых он был ребенком, затем подростком в школе, и одна, сделанная почти четыре года назад у выхода на посадку в аэропорту. Для своих бывших друзей он был Ками аль-Британи. Для своей мамы, которую он любил, которая была источником утешения в годы его отсутствия, с которой он не разговаривал и не писал с тех пор, как поднялся в воздух, он был Кэмми.
Он достал сигарету из пачки в нагрудном кармане. На пачке были изображения свирепствующих раковых заболеваний, которые, как предполагалось, должны были отпугивать курильщиков. Где был Кэмми, и что он видел, и что он сделал, и какую цену он заплатил, разрушительные последствия неизлечимой болезни были второстепенными. Позади него группа, которую он привез из Бордо, вылезала из фургона и потягивалась; казалось, они уловили его настроение, их голоса звучали приглушенно, а дети притихли. У Кэмми была старая зажигалка, которая давала всплеск пламени, когда топлива было много, но сейчас его запас был почти исчерпан. Ему пришлось обхватить пламя свободной рукой от ветра и поднести зажигалку поближе к груди, рискуя подпалить куртку и щетину вокруг рта, а также места, где солнце выжгло участки, где волосы едва росли, и места, где холод еще больше подстриг их. Он затянулся сигаретой, а затем выплюнул пары никотина. Он представил, что позади него они тесно прижались друг к другу, их волосы треплет ветер, а одежду развевает ветер. Возможно, тогда они поняли бы, что итог их путешествия был ничем по сравнению с тем, с чем они столкнулись сейчас; то же самое было и с Кэмми.
Он путешествовал почти год. Они были в разъездах – так ему сказали - половину этого времени. Кэмми приехала из точки на Евфрате, где проходила граница между сирийской и иракской территориями. Они начали из иранского города Тебриз, расположенного далеко к северу и востоку от Тегерана. У них обоих была цель.
Он курил и смотрел в окно. Они были еще за первыми лучами солнца. Путешествовать ночью было разумно. Они были в 500 милях от Бордо, и он проделал это путешествие в три этапа. Они были привязаны к нему, могли быть прикованы к нему цепью, казалось, они боялись, что внезапно потеряют его из виду и он исчезнет. Все началось в кафе у доков, на другом берегу Гаронны, и его деньги были израсходованы, а документов у него не было. Он был в кафе, потому что там было тепло, а он замерз и проголодался. Покровитель поднимал шум, собираясь вышвырнуть его вон. Если бы крепко сложенный менеджер средних лет положил на него руку, если бы была предпринята попытка подтолкнуть его к двери и вышвырнуть на улицу, тогда он, вероятно, оказал бы сопротивление: если бы Кэмми сопротивлялась, была большая вероятность, что он ударил бы мужчину тыльной стороной правой руки в шею и парализовал его, возможно, убил. Для него было нетрудно лишить человека жизни, если бы он захотел.
Они толкнули дверь. Это были иранцы. Двое мужчин, две женщины, двое детей. Мигранты, которые добрались до Франции и нуждались в помощи, чтобы приблизиться к тому, что могло бы стать "точкой отсчета”. Когда продавец в кафе бросил ему вызов, иранцы сидели за соседним столиком, и детям дали меню, а на столе лежала пачка евро. Ему бросили вызов . . . Заказывал ли он кофе, алкоголь, еду? От Кэмми ответа не последовало. Как ему сказали, кафе не было ночлежкой на трамвайной остановке . . . Он выплюнул в ответ, негромко, но отчетливо, по-английски, что этот человек может “идти нахуй”. Высказался один из иранских мужчин. Кэмми должна была быть включена в их счет . . . Почему? Он говорил по-английски. Он водил машину? Он умел водить: мог управлять мотоциклом, автомобилем, пикапом, бронетранспортером, мог управлять трактором, к которому была приварена стальная обшивка толщиной в полдюйма. Да, он умел водить.
Он обратил внимание на ветер и почувствовал, что дети дрожат, и страх, возможно, соперничал с холодом. Они рискнули. Это было бы как-то связано с его внешностью: суровой, незамысловатой, опустошенной, и как-то связано с ясностью его глаз, и с тем фактом, что он не моргал и не отводил взгляд, а удерживал их взгляд и смотрел прямо в их собственные глаза, и как-то связано с медленной, уверенной и обаятельной улыбкой. Предложение было сделано. Отвезет ли он их на север? Он сказал, что да, именно туда он тоже направляется.
Один из мужчин сказал: “Но мы должны перейти границу хитростью, а не каким-либо законным путем, и . . .”
Кэмми сказала мягко, без драмы: “И я”.
Недоумение. “Но ты возвращаешься в свою страну. Зачем тебе ехать так, как едем мы?”
Слегка пожимаю плечами, им необязательно знать ответ. Ему сказали, что у них есть контактное лицо на севере, на побережье, человек, который облегчит переправу, если ему достаточно заплатят. Кэмми обедала с ними. Он сказал им, что они должны быть на углу улицы через 25 минут, и оставил их. Поехал на парковку, подключил горячую проволоку, вернулся с фургоном, у которого были раздвижные двери и два ряда сидений позади водителя. Отогнал их подальше от Бордо и поехал второстепенными дорогами, где какая-либо система распознавания автомобильных номеров была маловероятна.
Дул сильный ветер. И сила ветра имела значение.
В тот момент Кэмми игнорировал своих иранских попутчиков. Они были ему полезны. У них были деньги, они двигались в одном направлении. Но он отказывал им в привязанности или дружбе . . . Они ничего не знали о нем, если только не строили обоснованных предположений, но явно благоговели перед ним. Они соответствовали его целям. Они стояли у него за спиной. Он был один. Единственные люди в его недавней жизни, которым он отдавал свою верность, любовь и уважение, ушли. Их было шестеро, и всех забрали. Когда его гнев был горячим, он взрывался в его голове, а когда он был холодным, тогда он мог планировать, что он будет делать, продумывать программу этого и осмысливать случившийся хаос. Возможно, из-за силы ветра, налетевшего с моря, примявшего траву на дюнах и засыпавшего песком его глаза, или из-за гнева и потери, от которых увлажнились его щеки. Он бросил сигарету. Там были он сам и его шестеро друзей, а также эмир, который был их номинальным командиром, но предоставил им полную свободу действий. Он ушел первым в прорыв после того, как стало ясно, что битва проиграна.
Они вшестером и Кэмми должны были выступить следующим вечером, но их эмир уехал еще до наступления сумерек.
Он был Руханом, иракцем, искушенным в жизни, он взял эту отброшенную группу под свое крыло.
Теперь среди иностранных боевиков пошли разговоры о последней битве. Аламо, расположенный на западном берегу великой реки Евфрат, или кусочек Кастера. Мужчины хвастались тем, как они пали в бою, а их женщины в черных плащах подстрекали их к тому, что они славно умрут во имя дела, и в промежутках между непрекращающимися воздушными ударами дети обезумели и кричали от страха или голода. Общим для всех них в группе было обожание острых ощущений боя, восторг от их новой свободы, братства и высеченная из твердого старого камня вера в то, что пострадают только “другие”.
Ими были Томас и Питер, Микки и Дуэйн, Станислав и Ульрике - и негласной первой среди равных была Кэмми. Они покинули свои дома так далеко друг от друга, как канадские Алгонкинские озера и северные оконечности Эстонии, и пришли сражаться под черным флагом. Сначала это была серия побед, почти в сфере развлечения, затем последовали серьезные бои, которые стали испытанием для каждого из них, затем поражения и отступления. Как будильник на наручных часах, это казалось подходящим временем, чтобы найти другой угол для борьбы . . . оставь фанатиков на мученическую смерть или позор капитуляции. Рухан двигался среди них, и были поцелуи, и объятия, и похлопывания по спине, и разговоры о воссоединении, но не о том, где. Йемен, Афганистан, Ливия? Везде, где братьям были рады.
Ситуация изменилась. Самолеты прилетали снова и снова, возвращались на авианосец или взлетно-посадочную полосу для дозаправки и перевооружения и прилетали снова. В анклаве не было еды, не было возможности оказать медицинскую помощь, и раненые кричали по ночам . . . Время двигаться дальше. Они были бы вместе, могли бы зависеть друг от друга, были бы братьями.
Они считали Рухана непревзойденным бойцом, доверяли ему и верили в него. Он был старше их, научил Кэмми всему, что знал о ведении боевых действий небольшими подразделениями, о безопасности и о том, как оставаться в безопасности как от бомбардировщиков, так и от ублюдков из внутренней безопасности, которые патрулировали, чтобы предотвратить дезертирство, но никогда не были на передовой. Рухан сказал, что “когда-нибудь” состоится встреча в баре, “где-нибудь”, и это может быть пятизвездочное заведение с Chivas Regal или old malt в Мексиканском заливе . . . В свое время он был суровым человеком. Теперь его интересовала только победа, и у него не было времени на то, чтобы быть согнанным в анклав у реки. Говорит другим продолжать сражаться, говорит своим младшим братьям отправляться в путь. Сам он собирался домой, в город Анбар, к своей жене и детям. Он был неуязвим с тех пор, как получил место в охране Саддама Хусейна, когда-то был полковником разведки ВВС. Был эмиром, командовавшим батальоном иностранных боевиков. Он рассказал им, куда они должны пойти следующим вечером, насколько безопасно в этом секторе периметра. Как он любил их, говорил им также, что они дерьмо и без него не знали бы, как подтереть свои задницы, и Ульрике смеялась не меньше мальчишек, и падали большие бомбы, и артиллерийский обстрел был постоянным. Они смотрели ему вслед.
Еще одна ночь. Еще один день. Еще одна стопка подтверждающих сигналов о том, что маленький уголок у реки обречен. Еще одна безнадежная охота за едой и водой. Еще несколько часов ожидания, пока раненый умрет и заткнется нахуй.
Они заберут все боеприпасы , которые смогут унести . ... Мог бы просто уйти в сирийскую пустыню и сражаться там бок о бок с умными парнями, которые бросили женщин, детей и сопровождающих в лагере, и начали бы все сначала, но в более сдержанном тоне. Мог бы . ... Рухан подробно рассказал о маршруте, по которому они должны были пройти через линию фронта, и о том, где, по словам разведчиков, враг был немногочисленным.
Пробираясь через бункеры, окопы и воронки, держась подальше от горящих пожаров. Хуже, чем что-либо раньше. Подходящее время уходить. Эта потерянная часть мечты.
Кэмми был в центре линии, Микки - перед ним, Ульрике - позади, Питер, Томаш - впереди, Станислав - замыкающим. Они следовали маршрутом, указанным им Руханом, продвигаясь вперед в темноте. Обошел ребенка, безмолвного и умоляющего, который еще не был мертв, но был выпотрошен, и прошел мимо женщины, которая прижимала к себе младенца, и оба были мертвы, но без опознавательных знаков. Офицер умирающего халифата кричал им, чтобы они шли налево, где траншеи нуждались в укреплении, а другой требовал, чтобы вперед доставили больше боеприпасов. Все это проигнорировано . ... они отправились туда, куда их проинструктировал Рухан.
И они подошли к нему, узнали его.
Рухан отличался жестокостью, но любил эту банду неудачников и доверял ей. Много лет назад он избежал смерти на эшафоте в тюрьме Абу-Граиб, потому что у его побитого "Пежо" спустило переднее колесо. Он установил его на обочине грунтовой дороги, а затем поехал по пальмовой аллее. Вертолеты "Блэк Хоук" загружались, готовясь к взлету, и он мельком увидел этого крупного мужчину, человека, которого он должен был защищать. Еще один телохранитель беглого президента был схвачен, подвергся суровому допросу и выкашлял из грязи убежище Саддама. Если бы шина не опустела, Рухан, скорее всего, сам попал бы в сетку: ему нравилось рассказывать эту историю. Он больше не жульничал.
Когда-то у него было волевое и впечатляющее лицо, выступающий подбородок, крепкие кости, подстриженная борода и глубокие глаза. Он всегда носил с собой отделения для ремней, в которые могли поместиться восемь, даже десять заряженных магазинов к его винтовке. Оружие и боеприпасы ему не помогли, и его лицо было искажено из-за того, что ему засунули в рот . ... Его камуфляжные брюки были спущены до лодыжек, серые трусы - до колен, а пах представлял собой месиво из засохшей крови, и насекомые уже пировали.
Сказала Кэмми хриплым шепотом, и Микки пропустил ее вперед, а Ульрике - позади: “Но он не был нами. Мы идем вперед, мы остаемся сильными. Мы вместе. Мы есть друг у друга”.
Они были типичной семьей, жившей в поместье высоко на холме над деревней Старри, откуда открывался вид на сельскую местность Кента, откуда открывался потрясающий вид на башню Кентерберийского собора. Это было то время утром, когда все они направлялись на работу или в колледж. Папа был помощником бухгалтера, выполнял тяжелую работу, которой избегали партнеры. Мама сдавала наличные в кассу магазина кормов для домашних животных по дороге в город, и однажды ее признали Работником месяца. Брэдли был их старшим ребенком, и у него была работа на стройке, пока он ждал ответа, примут ли его в Королевский военно-морской флот и будут ли обучать оружейной электронике, а их младшей была Карен, которая училась в шестом классе колледжа и хотела стать медсестрой-стоматологом. Они отсутствовали весь день, вернулись домой измотанными, но попытались организовать семейное мероприятие в выходные. Они были Охотниками и в финансовом отношении опережали почти все Управляющие домохозяйства в кирпичных двухквартирных домах под ними, спускающихся с холма. Успокаиваться не на чем, кроме как хорошо справляться с трудными временами.
Трейс отвезет Брэдли на строительную верфь, где он узнает о строительных лесах, затем Карен в колледж, и последним будет Дэйв, который высадит его на автобусной остановке на главной дороге в город, а затем она отправится на парковку магазина кормов для домашних животных. Всегда опаздывает, всегда немного не в себе - и Дэйв задерживает их сегодня, потому что не может найти свой телефон, и . ... затем он оказался в машине, и Трейс выехал из гаража, но ему пришлось резко затормозить, потому что соседка через дорогу, тащившая за собой корзину с покупками, не заметила их. Трейс затормозил. Они все уставились в окно. Сэйди могла быть в миле отсюда, или, возможно, наполовину спала, или, возможно, так и было . ... Как всегда говорил Трейс, в юности Сэди, должно быть, была очень красивой девушкой и обладала таким прекрасным лицом, но, Боже, время обошлось с ней не лучшим образом. Дэйв всегда говорил, что им следовало приложить больше усилий к Сэйди, потому что много лет назад она была лучшей, самой популярной и надежной няней, которая у них когда-либо была.
Дэйв опустил окно. “ Доброе утро, Сэйди, что-то я тебя нечасто видел. У тебя все в порядке?
Трейс перегнулся через него. “ Сейчас немного неспокойно, Сэйди, но когда мы все уладим, ты должна зайти на чашечку кофе . ... Опоздал, извини – скоро увидимся, Сэйди”.
Они были вознаграждены отстраненной улыбкой, которая почти не выдавала ее мыслей, и легким пожатием плеч. Затем они прибавили скорость, и их соседка преодолевала последние ступеньки к своей входной двери, ступая по высокой траве. Они всегда называли ее Сэди. Не знал, была ли она миссис Джилкс или мисс Джилкс, знал не намного больше, чем ее имя Сэди, и что ее жизнь была тяжелой, на долгую милю тяжелее всего, что довелось пережить Охотникам. Она всегда выглядела так, словно ее подвергли кастрации: краска сошла с ее лица, плоть отлила от тела, а взгляд стал отсутствующим.
“Мы должны приложить больше усилий”, - сказала Карен.
“Один сын разбился, у ее дочери передозировка”, - сказал Брэдли. “Я не знаю, о чем мы раньше говорили . ... Что касается Кэмерона, что ж, он...
“Мы постараемся быть немного более общительными – ее жизнь - не ложе из роз. Этот парень, что он с ней сделал . . . - Сказал дэйв.
Разговор продолжился, и образ Сэди Джилкс, тащащей свою сумку с покупками по дороге, был отодвинут на задний план, с глаз долой и из сердца вон. Есть о чем еще поговорить. Не было в то время, не тогда, когда ее младшая дочь – Кэмерон - собрала на их маленькой дороге весь аппарат Службы безопасности и Контртеррористического командования.
“... что касается этого ребенка, крошки Камерона – извините за выражение – скатертью дорога, черт возьми. То, что он сделал со своей матерью, было постыдно”.
Дом на Темзе, расположенный на северном берегу Темзы, был построен 90 лет назад из чистого портлендского камня и гранита. Теперь в нижних окнах установлены усиленные стекла, защищающие от взрывчатки и высокоскоростного огнестрельного оружия, и закрыты ставнями; на верхних окнах установлены жалюзи, сквозь которые проникает тусклый свет, но лиц тех, кто внутри, никогда не видно. Это здание защищено законодательными актами и находится под усиленной охраной. Это рабочее место тех, кто находится на передовой линии обороны королевства. Там были как хорошие дни, так и плохие . ... Были ошеломляющие реакции, когда “враг” побеждал, и бомбардировщики атаковали поезда метро, концерты, автобусы, рестораны и бистро, и разгром был жестоким, а расследования открытыми и жестокими; и были также успехи, о которых мало кто трубит, когда катастрофа была предотвращена. Среди психологов, которые патрулируют коридоры и дают советы, приветствуются они или нет, говорят, что уровень стресса внутри крепости такой же высокий, как и на любой линии фронта, где идут прямые боевые действия. У защитников есть своя частная армия , обеспечивающая отдельный уровень безопасности вокруг Темз - Хауса . . .
Кевин и Лерой были новичками в полицейском отряде охраны, прикомандированном к зданию штаб-квартиры Службы безопасности одним зимним вечером три года назад. Им легко это запомнить. Это должен был быть не вызывающий восторга прощальный напиток в атриуме с одним бокалом дешевого испанского или итальянского шампанского, максимум с двумя, вручением прощального подарка и любезной благодарственной речью, которая была бы быстро доведена до конца. За исключением того, что уходящий так и не появился, и гости, окруженные прессой, разошлись по своим делам, и атриум опустел; было тихо, безлюдно, когда появился сам парень, немного косноязычный из-за объяснений, и свалил на них работу. Жалкий маленький негодяй сидел в кафе за углом, и они должны были прибыть туда как можно скорее и взять его под стражу. Они наблюдали за ним, как ястребы, и их указательные пальцы никогда не были дальше сантиметра от спусковых крючков своих H & K. Парень вышел из здания, а потенциальный джихадист закрыл лицо руками в наручниках, возможно, заплакал, смялся и потерпел поражение, и Кеву и Лерою не было дано никаких объяснений, кроме того, что “все улаживается”. Парень вышел через внутренние ворота, ввел свой идентификатор доступа, замигал красный огонек и зазвонил зуммер – знак того, что карточка была уничтожена электронным способом, – и он растворился в ночи. Появился взволнованный дежурный офицер, и это вряд ли можно было забыть. И – удостоверение личности парня было аннулировано, у него не было доступа в здание, но он вернулся через несколько часов, как раз перед окончанием их смены, и . . . так и не дождавшись объяснений. Они узнали, Кев и Лерой, что могут установить свои часы к тому времени, когда этот парень придет на работу. Прошло совсем немного времени, около четырнадцати минут, ни в дождь, ни в солнечную погоду, ничего не менялось.
Ничем не примечательный парень, вряд ли его можно было назвать весельчаком. Примерно раз в неделю с него снимали улыбку. Никогда не слышал его имени и никогда не видел, чтобы кто–нибудь приветствовал его - за единственным исключением того первого утра после отмены удостоверения личности, когда Дейдре на ресепшене сняла трубку, как только он прошел через внешнюю дверь, и позвонила наверх, и один из полицейских с верхнего этажа выскочил из лифта, чтобы поприветствовать его, и проявил большое очарование – и парень, казалось, был едва ли благодарен. Нелегко забыть, но они по-прежнему ничего не знали ни о нем, ни о том, в каком отделе он работал. Кев был капралом в парашютно- десантном полку, а Лерой дослужился до сержанта в стрелковом батальоне, и оба побывали в Афганистане, и каждый считал себя хорошим знатоком людей: ни один из них не мог прийти к единому мнению об этом парне . . .
Он всегда приходил рано, опережая основную гонку: если бы он опаздывал, то в этом были бы виноваты сигналы или точки на трассе. И еще одной вещью, которая отличала его, был браслет на правом запястье и цепочка к портфелю, которые нанесли кровавый ущерб арке металлодетектора. Всегда приятно видеть это довольно знакомое лицо, хотя ни один из них не имел ни малейшего представления о том, что он делал внутри здания.
В тот день точки были хорошими, сигналы работали, и поезд пришел вовремя. Джонаса Меррика вынесли из вагона и посадили на платформу, и ему пришлось быстро идти, иначе он был бы сбит с ног в давке, чтобы убраться подальше от Ватерлоо. Никто не удостоил его взглядом. Он спешил, крепко держась за потертую ручку своего портфеля, и цепочка блестяще свисала с рукава его рубашки.
Каждый рабочий день мы ездили по одному и тому же маршруту. Если бы тротуары не были сделаны из потрескавшегося от непогоды бетона, а дороги, которые он пересекал, не были сделаны из выщербленного асфальта, там был бы узор из его следов . ... вниз по ступенькам главного входа на станцию, мимо места, где грабитель поездов когда-то ограбил цветочный киоск, вниз по Ламбет-Пэлас-роуд, опустив голову и целеустремленно, слишком поглощенный своими мыслями, чтобы взглянуть на здания больницы Святого Томаса. Он не заботился о здоровье, казалось, чувствовал себя хорошо, и у Веры не было никаких проблем, о которых она удосужилась бы поговорить с ним. К тому времени, когда он увидел Ламбетский дворец, он почувствовал неповторимый острый запах реки, доносящийся из-за Ламбетского моста.
Ветер пронесся мимо него. В воздухе висел дождь, и он обжигал ему щеки. Свободной рукой он придерживал свою фетровую шляпу, не желая видеть, как она слетит у него с головы и будет поглощена рекой или упадет на палубу баржи. Он думал о своем дне и не обращал внимания на присутствие тех, кто был рядом с ним, кто также направлялся в Темз-Хаус: Джонас знал очень немногих из них. Он держался особняком. Здание было прямо перед ним; его рабочий стол находился на третьем этаже, рядом с замаскированным окном.
Если бы не события той ночи, его отправили бы на пенсию, и этот поход со станции стал бы частью его прошлого. Не то чтобы Джонас присутствовал на рождественских обедах для вышедших на пенсию сотрудников, где Генеральный директор кратко излагал проблемы, с которыми столкнулась Служба в предыдущем году. Разумеется, ничего секретного.
Его память была сильна, он ясно помнил ту ночь. Он поехал домой. Сел в поезд позже обычного. Шел по своей улице мимо дома Дербишир, из которого доносился рев телевизора, открыл собственную дверь. Вошел внутрь. Столкнулся лицом к лицу со своей женой.
Как все прошло? Джонас пожал плечами.
Была ли хорошая аудитория? Он поморщился.
Приличная речь от большого человека? Сделал жест, означавший, что он не может ответить прямо.
Были ли сказаны правильные вещи? Просто приподнял брови.
Что они ему дали? Тридцать пять лет работы, каким был подарок? Он пробормотал, что не знает, что это за подарок на пенсию, его не было там, когда его следовало преподнести, а затем отвернулся от нее, как будто этот допрос его раздражал.
Что случилось? Где он был? Были ли какие-то “трудности”? Плащ снят и висит на крючке, браслет на запястье отстегнут, портфель, пустой, если не считать коробки из-под сэндвичей, убран под столик в прихожей, а шляпа надета поверх пальто. Объяснений не последовало. За исключением того, что он довольно устал и ему нужно прилечь, а чашка чая была бы не лишней. На полпути вверх по лестнице он остановился. Он не повернулся к ней лицом, но заговорил уголком рта. “Это был забавный старый вечер, дорогая. Непредсказуемый вечер, и из-за него расписание стало немного абсурдным. То, что было запланировано, не произошло. Я расскажу тебе, что произошло, но это будет ‘однажды", не завтра. Думаю, лучшее место для меня - это постель. Она не приставала к нему. Он разделся, надел пижаму, почистил зубы и плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, размышляя о прошедшем вечере и своем контакте с Уинстоном Ганном. События прокрутились у него в голове, и он помнил каждый удар сердца в груди, когда взял жилет, перебросил его через подпорную стенку и услышал, как он упал в воду. Все еще бодрствуя, когда Вера поднялась, он видел, как ее тень двигалась, когда она складывала одежду на стул и надевала свою обычную длинную ночную рубашку, а потом скользнула в постель, отвернулась и, казалось, заснула или пыталась заснуть. Никакого разговора, ничего не сказано.
Часы в церкви к западу от центра Рейнс-парка пробили час. Она плохо притворялась спящей . ... она была хорошей женой для человека, работающего на Службе, и не ожидала, что ее проинформируют о секретной работе, которую он выполнял в Темз-Хаусе. Проблема заключалась в том, что он проснулся гораздо бодрее, чем когда ложился в постель, и последнее, что его беспокоило, был ли выключен будильник. На следующее утро ему не нужно было вставать без десяти шесть, а Вере не нужно было быть на кухне, готовить ему бутерброды и наполнять фляжку . . По дороге ползла машина. Ему показалось, что машина остановилась у Дербишира, затем двинулась вперед, затем замешкалась. Он услышал, как открылась дверь и послышался гул голосов. Он хорошо распознавал речь. Он включил ночник у кровати, велел Вере оставаться наверху, спустился вниз, отпер и распахнул входную дверь. Помощник заместителя генерального директора приближался к нему. Было уже больше четырех. Джонас чувствовал себя отвратительным, вялым и лишенным энергии. Он всегда считал, что ассистент скорее презирает его, возможно, именно он был инициатором насмешки над Вечным огнем, и речь в атриуме была бы короткой - минимум, которого требовала вежливость.
На коврике у двери ему сказали: “Прими мои самые искренние поздравления, Джонас. Ты в некотором роде пример для всех нас, мы у тебя в долгу. Что особенно впечатляет, так это то, что вы сделали устройство безопасным, когда обычная процедура потребовала бы массовой эвакуации Вестминстера, парламента, всех тех шутников, которые там слоняются. И вдобавок ко всему был бы карантин, в то время как маленький мастер Ганн был бы окружен стрелками и имел бы шанс обратиться к Богу, как любой добрый мученик. Вместо этого он жив и поет во всю мощь голоса канарейки . . . Не найдется ли какой-нибудь возможности выпить чашечку чая для меня и Гарри? Я недооценивал тебя, Джонас, и мне стыдно в этом признаваться. Сегодня вечером ты продемонстрировал инстинкт реагирования, с которым мало кто в этом огромном здании мог сравниться. Я обращаюсь к тебе с довольно скромной просьбой, Джонас. Сейчас суровые времена, как ты чертовски хорошо знаешь – я хочу, чтобы ты был там. Хочу, чтобы ты вернулся за свой рабочий стол. Извини, слишком ценный, чтобы его отправили на пенсию . ... Иными словами, если бы этот маленький попрошайка взорвался, репутация Службы была бы подорвана, доверие к ней исчезло. Пострадало бы целое поколение офицеров. Возвращайся за свой стол, Джонас, пожалуйста. Извините, что спрашиваю снова, но выпейте чашечку чая, если это возможно, для нас с Гарри. ” Именно тогда Джонас понял, что Вера была внизу лестницы, и она сказала что-то о том, что с его стороны было невежливо не приглашать гостей внутрь.
Они сели за кухонный стол. Вера заварила чай и положила на тарелку немного печенья. Гарри был водителем бассейна и промолчал, а Вера только поинтересовалась, добавляют ли к чаю молоко и сахар, а Джонас прикусил нижнюю губу и вспомнил насмешки и издевательские оскорбления, но, конечно, согласился.
Позже Джонас сказал: “Они хотят, чтобы я вернулся, чтобы отменить выход на пенсию. Это из-за того, что произошло сегодня вечером. Они хотят, чтобы я продолжал работать”.
Вера сказала: “Слава Богу за это”.
Они еще разговаривали, и кот пришел через клапан, и сигнал уже ушел наверх. Он принял душ, побрился и оделся, Вера приготовила для всех тосты и хлопья, а Джонас рассказал о своей системе хранения документов, ее ценности и о том, что он ищет. ... В то утреннее время мы быстро добрались до Лондона, и в машине было комфортно и гладко с Гарри за рулем. Но Джонас Меррик, верный своей форме, сыграл наоборот и позволил им отвезти себя только до станции. Он отправился на Ватерлоо в своем собственном стиле и в свое время, со своим портфелем и полной коробкой сэндвичей. Внутри здания, на внешнем столе, его ждало свежее удостоверение личности.
Теперь, почти три года спустя, Джонас Меррик проскользнул в кафе у боковой двери Темз-Хауса и заказал свой латте и датское печенье. Он попробует их и, возможно, прогуляется по саду дальше по Хорсферри-роуд, прежде чем предъявить свою визитку и отправиться на работу. В повестке дня ничего не говорилось о том, когда он может ожидать этого запоздалого выхода на пенсию . ... По его собственному мнению, уровень угрозы был самым высоким, какой он мог припомнить за все годы Службы.
Это была бы его третья сигарета. Он щелчком отбросил окурок, выкурив только половину.
Будь моим хранителем и наставником.
Выражение его лица, если бы они могли это видеть, было кислым, обиженным, переполненным ненавистью. Кэмми печально усмехнулась. Он подумал, что это тот молодой человек, который начал петь.
И услышь меня, когда я позову.
Кэмми пел про себя; в первую ночь, когда они ехали по второстепенным дорогам, ведущим на север от Бордо.
Не позволяй моим скользким шагам скользить.
Расслабленность на его лице была мгновенной. Группа присоединилась.
И обними меня, чтобы я не упала.
За дюнами паром пересекал Ла-Манш из Франции в Великобританию. Чтобы сесть на паром, Кэмми понадобились бы паспорт и билет; его группе потребовалось бы то же самое, а также действующие визы. У него не было ни того, ни другого; у них тоже. Он как бы взял это на себя, чтобы переправить их через Ла-Манш. Так отличается от того, когда он двигался в обратном направлении. Он совершил набег на жестянку из-под печенья своей матери, хранившуюся под ее кроватью, где она хранила наличные на “крайний случай”, съездил в Гатвик, вылетел рейсом в Вену. Это было бы примерно на высоте 10 000 футов над белыми скалами и узким каналом, а затем над французскими пляжами и дюнами – там, где он сейчас стоял. Не было никакой радости в том, чтобы прийти сюда и смотреть на море, зная, что дом, последний этап его путешествия, находится совсем рядом.
Обитают мир, плоть и сатана.
Все они пели. Он предположил, что это был его любимый гимн. Айзек Уильямс, 1802-1865, умер молодым по сегодняшним меркам ожидания, за исключением того места, где была Кэмми - когда он был Ками аль-Британи. Там, при штурме Кобани, ожидание могло растянуться на несколько часов. Это превратилось в мясорубку для иностранных парней, поскольку все начиналось в Баргузе еще до того, как они, он и его кровные братья, покончили с этим недугом. У Кэмми был хороший голос, недостаточно хороший для стандартов, установленных ранее в его жизни, но приятный. Слова Айзека Уильямса взяты из "Гимнов древних и современных", номер 116. Она нравилась ему больше всех тех, которые он когда-то знал наизусть.
По тропинке, по которой я ступаю.
Он тихо напевал себе под нос, когда ехал на север из Бордо, и голоса позади него подхватили гимн. Вначале нервничали, а затем обрели уверенность и запели твердо, хотя и не в лад, но, наконец, хором. И объяснили . . . они были христианами. Они почувствовали изоляцию от преследований. Они бежали из своей страны, полагая, что мужчины среди них столкнутся с преследованиями, арестами, пытками в физической и психологической форме, затем с тюремным заключением, детям будет отказано в высшем образовании, а женщинам, возможно, грозит арест или изгнание из их домов и голод. Удивительно, но они знали слова гимна. . . если бы он не напевал эту мелодию и не произносил эти слова одними губами, они бы не признали свою веру. Теперь зазвучал припев, и ветер взметнул траву на дюнах.
О, спаси меня от сетей ада.
Кэмми пел, когда был с братьями, когда маленькое подразделение было нерушимым, неприкасаемым и безопасным; когда они были далеко от ушей и досягаемости полиции безопасности в масках, одетых в черное, тех, кто не участвовал в боевых действиях, как он и те, кто был с ним. Это была хорошая мелодия, и слова были важны, и они подводили итог их существованию, поскольку они были отброшены назад и в конце концов обосновались на берегах Евфрата. Громким словом были “силки”, похожие на тонкую проволоку, затягивающуюся вокруг лодыжки, предназначенную для того, чтобы задушить кролика, выбирающегося из своего норы. Деревня Баргуз и анклав были “ловушкой”, и она превратилась в “ад”, поскольку бомбардировщики лениво кружили безнаказанно, а затем сбросили груз, и беспилотники прочесали небо крест-накрест, и артиллерия осыпала их снарядами, как это было в тот вечер, когда они ушли, и нашли тело их наставника, эмира, убитого охраной периметра в наказание за дезертирство. Все они были потрясены тем, что этот мужчина, сильный и боец, был пойман и убит, его яички и пенис были засунуты ему в рот так, что его щеки раздулись, он попал в “ловушки ада”.
Ты оживляешь мертвых.
Он прикусил губу и заглушил свой голос. Они начали следующий куплет позади него, но он не лидировал, и к третьей строчке их голоса запнулись и смолкли.
И если я склонен ко греху,
А внешне все очень сильно . . .
У Кэмми не было достижений в образовании. Позади него сидели школьный учитель и мужчина, который работал психологом в главной больнице Тебриза. Женщины не были увядшими фиалками, они хорошо говорили по-английски и, казалось, были осведомлены об основных принципах международной политики, а дети были смышлеными, щебечущими и постоянно задавали ему вопросы. Он ничего не сказал о своей роли командира взвода в международном батальоне под черным флагом, не сказал, где находится его дом, не сказал, почему он попытается пересечь Ла-Манш вместе с ними и что он намеревался сделать, когда прибудет. Они были умными людьми, и он считал их мягкими и достойными. Кэмми не считал себя ни умным, ни нежным, и у него не было достоинства, о котором он знал . ... Ему показалось, что, когда они посмотрели на него, мрачное настроение отразилось на его лице; они испугались его и притихли.
Он отошел от них. Они попятились. Он углубился в дюны, земля пошла под уклон, и они потеряли бы его из виду. Они не последовали за ним и боялись бы раздражать, разозлить его, а также знали бы, что без него они не пересекли бы Ла-Манш. Его гнев был невыносим, и он был одинок.
Джонас коротко кивнул паре вооруженных полицейских, стоявших на тротуаре, затем вытер лицо и убедился, что к губам не прилипло ни крошки.
Он прошел через ворота безопасности и направился по коридору, который вел в атриум, где он должен был находиться в свою прощальную ночь . ... Если бы он был там тогда, ему вручили бы талон из универмага: он его так и не получил, вместо этого неделю спустя была доставлена теплица в плоской упаковке, и Вера оценила это. Гарри привез его в Рейнс-парк и установил на каменных плитах, собранных в садовом центре. Джонас поднялся на лифте. Он умел стоять в людном месте и избегать зрительного контакта, не говоря уже о необходимости говорить. По коридору в рабочую зону – третий этаж, южная сторона, 3 / С/12.
Ему был выделен излюбленный уголок. У него было окно с видом на реку, одна сборная стена из матового стекла, собственный ряд защищенных картотечных шкафов и собственный письменный стол. Искаженный экран отделял его от дюжины или около того людей, занимавших это пространство. Номинально этот конец коридора – комнаты 12, 13 и 14 - был территорией Филиала, который вел наблюдение . ... У Джонаса в его личной вотчине нашлось место для рабочего кресла, а также для складного брезентового сиденья, на котором он мог подремать днем. Электрическим чайником пользовались чаще, чем ноутбуком, предназначенным для обслуживания. На работе он постоянно пил кофе, но электронике предпочитал бумагу, а его банк знаний хранился в картотечных шкафах.
Джонас часто первым заходил в комнату 12 и обычно первым выходил оттуда, спеша успеть на поезд в 5.49, когда вечер только начался . ... осенью, зимой и весной большая часть работы команды проводилась под покровом темноты. Личности, представляющие Большой интерес, за которыми они наблюдали, за которыми следили, против которых строили заговоры, предпочитали укрытие в часы между закатом и рассветом. Для Джонаса Меррика это не составляло труда: он вставал рано, уходил домой в назначенный час и отрабатывал отведенные ему еженедельные часы.
На тот вечер был запланирован штурм. Те, кто работал в 3 / S / 12, будут задействованы на передовой.
Если бы подозреваемый находился в своем доме, среди террасных улиц девятнадцатого века к востоку от железнодорожного вокзала, там была бы форма, собаки и огнестрельное оружие для поддержки, а также изрядный переполох для 3 / S / 12 человек на месте происшествия. Он предположил, что это чувство похоже на выброс адреналина, который может испытать его кошка, огромная и сильная, когда выслеживает полевку, землеройку или мышь и приближается к добыче для убийства: она получит не еду от добычи, а чувство удовлетворения от обезглавливания маленького существа, раскроя ему череп, затем бросит труп и вернется к задней двери, а Вера отнесет ее на кухню, чтобы посмеяться над кошачьим кормом из супермаркета. Мужчина, за которым они собирались охотиться в тот вечер, смешанного сомалийского и эритрейского происхождения, позволил бы их возбуждению угаснуть. Они ворвались бы в дом в спешке, но возложение рук оставили бы полицейским в форме, и крики были бы оглушительными, и фонари освещали бы улицу, и оружие добавляло бы драматизма, и собаки натягивали бы поводки. Хорошее шоу, но не рассчитанное на большую отдачу.
Джонас знал немногих полицейских. Его выбор. Он не был знаком с культурой детективов. Однажды он слышал фразу, сказанную о сотруднике Филиала, который работал против первых активистов Временной ИРА пятью десятилетиями ранее. Мужчина был физически невпечатляющим, с круглыми плечами, тонкими руками, похожими на когти, и носом в форме клюва попугая, и носил очки с толстыми линзами: говорили, что детектив-инспектора перевели в Особый отдел, потому что он был несравненным "ловцом воров“. Хорошая фраза, полезное описание. У него было бы такое чувство, куда идти и где искать, когда действовать, а когда отступить и позволить цели убежать: человек, который мог бы чувствовать местоположение и контакты, используемые целью.
Американец, пришедший в "Темз-Хаус", открытый и откровенный, редко нарушавший партийную линию, рассказал о масштабных усилиях по электронной слежке, предпринятых для выслеживания Заркави, главной цели "Аль-Каиды" в Ираке. Американская разведка назначила награду в 25 миллионов долларов за его голову, живого или мертвого. Иорданский шпион завоевал доверие американцев; его пригласили войти, он подошел к большой карте на стене и ткнул пальцем в город, который и близко не подходил к провинции, контролируемой беспилотниками и их камерами: именно там они убили Заркави, заложив 500-фунтовую дорожную бомбу в его дымоход. Все дело в инстинкте и нюхе . . .
Тот, за кем они собирались охотиться в тот вечер в Лутоне, был облапошен Джонасом. Всего три недели как вышел из тюрьмы, отсидел минимальный срок за радикализацию и работу курьером, а теперь, возможно, занимается перевозкой прекурсоров для изготовления бомб по всему бедфордширскому городку, а может, и нет. Было принято решение поднять его, изводить, расспрашивать, позволить ему вспотеть и съежиться и, возможно, выболтать какую-нибудь полезную деталь. Если бы Джонас Меррик отказался поддержать swoop, этого бы не произошло. Он пожал плечами: человек, которого они должны были снять, был второстепенным игроком.
Были другие, которые значили больше.
Были те, о ком он знал, те, о ком у него было подозрение, и были те, о ком у него было скудное представление, и он не знал, где они были, что они планировали, или насколько велики были их сети; это были те, кто пугал его . ... не то чтобы Джонас Меррик когда-либо проявлял личный страх. Поскольку команда, работавшая за круглым столом с экранами в центре, была на работе до рассвета, их линейный менеджер разрешил им прийти на работу поздно. Джонас ценил тишину, царившую вокруг него. Он хорошо думал в поезде до станции и на обратном пути, и мог выстраивать идеи, пока шел от Ватерлоо и через Ламбетский мост, и ему было хорошо дома, когда кошка лежала у него на коленях, наполовину погребенная под папками и скрытыми фотографиями. Мальчик , которого они должны были арестовать сегодня вечером , не имел большого значения; арест попал бы в заголовки газет , потряс бы всю клетку и еще больше затруднил судебный процесс . . .
Важнее было то, что молодые люди возвращались домой. Они были в движении, возвращаясь к тому, что они знали. Поглощенный ненавистью и гневом, чувствующий себя комфортно при жестоком насилии.
Слишком многих, кого он не мог назвать, и слишком многих, к которым у него не было привязки. Он достал папки, а ящики его шкафов были открыты. Он был старомоден и использовал методы, которые давно были выброшены в мусорное ведро, но он верил, что у него есть нюх, и он поддержит собственное суждение. Вот почему заместитель директора теперь поддерживал его, стоял на своем. Он мыслил нестандартно, был нетрадиционен и нуждался в поддержке защитника, старшего по званию. У них не было общих черт, они были мелом и сыром, но теперь Джонас был благословлен тем, что за его спиной присматривали. Каждый питался от другого, но ни один из них никогда не говорил об этой связи. Джонас Меррик не считал бы себя уникальным в своих навыках, и по всему зданию были разбросаны другие люди, которые с трудом справлялись с подобными проблемами и у которых мог быть лучший показатель успеха, а мог и нет. Он мог только поддерживать себя и надеяться, что был прав в сделанных выводах. Если бы он и другие были неправы, то их оппоненты оказались бы в тени, и результаты были бы катастрофическими . ... Каждый день хуже предыдущего, и каждая неделя и месяц более отчаянные, чем предыдущие.
Он услышал шаги.
Размеренные шаги, открывающаяся и закрывающаяся дверь, а затем легкий стук по стеклу и ворчание Джонаса. Его защитник разыскивал его, часто разыскивал, и хотел, чтобы это было откровенно, без мягкого мыла.
- Доброе утро, Джонас.
В ответ я склонил голову.
- Есть что-нибудь свежее, что мне следует взять?
- Пока нет.
“Ни с того ни с сего?”
“Откуда это всегда берется”.
“ И пытаться сделать невозможное – каждый раз быть счастливым. Чего не может быть. Как поживает этот кот?
“ С котом все в порядке. . . Он всегда падает с ясного голубого неба. А потом мы должны бежать, и бежать быстро”.
“ Рад за кота, Джонас . . .”
И он ушел, а Джонас вернулся к своим файлам, и вокруг него снова воцарилась тишина, и только идиот мог поверить, что тишина означает, что улицы вокруг здания, и в их главных городах, и по всей стране окутаны миром. Джонас Меррик не был идиотом.
OceanofPDF.com
Глава 2
Время для обеденного перерыва, которым Джонас Меррик наградил себя сам.
Нет необходимости ходить в столовую и стоять в очереди. Вера приготовила бы для него что-нибудь к тому времени, когда он вернется домой ранним вечером, а пока оставались бутерброды, которые она приготовила, и фляжка, которую она наполнила.
Нотки нетерпения пробежали по его перегородке. В этом отделе Филиала они были в некотором роде дисциплинированной компанией, но в тот полдень время шло медленно, и они хотели, чтобы стрелки настенных часов двигались быстрее . ... Были ломтики холодной свинины с намазанным на них маринадом, и он жевал, рассматривал и грыз помидор, выращенный рано в теплице, за которой присматривала Вера, а потом получал свою фляжку, маленькую плитку шоколада и яблоко, которое брезгливо чистил. За пределами его непосредственной орбиты, за перегородкой, когда они натягивали защитные жилеты или проверяли каналы связи (на том основании, что сбои в работе связи мешали большему количеству операций, чем любая другая отдельная причина), они бы знали, что у него нет ни малейшего шанса выйти из своего логова и пожелать им всего хорошего, сказав, что искать. У него было новое имя. Среди них он теперь был известен как Вобби. Старое, которое относилось к нему с презрением, Вечный огонь, было выброшено.
Он знал, что его шатает, слышал это, когда сидел за своим столом и ненадолго сладко вздремнул, и они бы предположили, что за перегородкой он спит. Он был не в себе из-за описания, данного ему заместителем прокурора. Должно быть, это было на следующее утро после того, как его привезли обратно в Темз-Хаус, день выхода на пенсию отменили. Крупный мужчина, небритый, в той же рубашке, что и накануне вечером, и съехавшем набок галстуке, очевидно, зашел в 3 / S / 12 до того, как поезд добрался до Ватерлоо, или когда он все еще проходил мимо Ламбетского дворца, позже обычного, щелкнул пальцами, привлекая внимание. На этом этаже жила женщина, которая чинила неисправные компьютеры, и она была там, и у нее было такое же пристрастие к отдыху на колесах. Она рассказала ему. Редкость для такого рода обмена мнениями в Thames House, но любовь к стоянкам для караванов оказалась решающим фактором. Команде сказали, что Джонас Меррик вернулся и присоединится к команде. Были хмурые, вытянутые лица и фырканье, но здоровяк продолжал работать. “То, что произошло прошлой ночью, не для сплетен и не будет распространено, но это было важно. Джонас отсутствовал на вечеринке по случаю выхода на пенсию по очень веской причине. Правда в том, что у меня сложилось впечатление о его работе таково, что он превосходно проникает под кожу целей, лучше, чем любой из нас. Этому таланту нельзя научить, он врожденный. Я переоценил его ценность и больше не желаю слушать дерьмо о тупом маленьком подонке, который ничего не знает о том, что ждет за углом. У него будет больше ответственности и больше вклада. Он старая мудрая птица ”. Которая застряла. Старая мудрая птица, но неуверенная.
Вопрос здравого смысла и понимания оппонента. Его картотека сказала ему больше, чем банки компьютеров, от которых зависела Служба. . Однажды сомневающийся бросил ему вызов. В ответе Джонаса не было раскаяния, потому что он не желал уступать: он рассказал о младшем армейском офицере в первые дни существования Ольстера, который сделал себе имя как эксперт по обнаружению вражеских тайников с оружием. Просто здравый смысл, просто вопрос расстановки маркеров, которые помогли бы курьеру приехать за товаром. ... ворота фермы в стороне от переулка, сухое дерево, оставленное в поле, и линия между ними доходила до живой изгороди, где, по-видимому, лиса вырыла логово – копайте дальше и находите две винтовки Armalite и полдюжины заряженных магазинов. Двухквартирный дом в самом сердце яростно националистического жилого комплекса на продуваемом всеми ветрами холме над городом Ньюри и участок улицы, где стояли телефонные столбы и фонарные столбы, и было одно место, где они находились точно напротив друг друга. Встаньте на одной стороне улицы, расставьте столбы в ряд и следуйте по этой линии к дому с бетонной плитой перед порогом. Офицер был там, неохотный гость Парашютно-десантного полка, встал на плиту, ритмично двигал бедрами и, обнаружив, что плита качается под его весом, велел взводным поднять ее . . . больше оружия, больше журналов и лучшая находка, которой добился Para Regiment за четыре месяца службы. То, что предложил Джонас, - здравый смысл.
Удар, к которому направлялась команда за матовым экраном, был нанесен ему. Своего рода прорыв. Упала сладкая бумажка. Упаковка для какого-то надувательства. Этот сорт сладостей продавался у кондитера, конкретного кондитера, а не в супермаркете. По соседству с этим магазином было кафе. Он сказал им, что именно там они должны установить наблюдение. Пешие наблюдатели, и две машины, и камера над навесом магазина напротив, и объект средней ценности зашел в кафе и выиграл время, и парень был опытен в процедурах противодействия слежке – но мошенники обманули его. Не нужно, чтобы одноразовый Вечный огонь покидал Темз-Хаус. Его не хвалили, он и не ожидал, что его похвалят . . Более десяти лет он делился своими небольшими идеями с командами, работающими вокруг него. Достаточно часто на них действовали, и успех сиял на всю команду, и отдельные люди ставили себе в заслугу предложение, а не говорили о нем как об источнике. Он не жаловался, не отстаивал свою точку зрения, смирился с этим. Теперь, когда у него была поддержка заместителя прокурора, его, по крайней мере, выслушали.
В перегородку постучали. Голос молодого мужчины. Удобно ли было с ним разговаривать?
“Нет, это не так. Я обедаю. Я закончу обед в два часа и тогда увидимся”.
У Джонаса был хороший слух. Мужской голос: “Сумасшедший старый попрошайка, почему он был таким грубым из-за своего гребаного обеда?” Женский голос: “Все говорят, что он никогда не менялся и никогда не изменится, и переход на работу к нему - серьезный дерьмовый момент”. Мужской голос сказал, громко и с излишней иронией, что ему очень жаль прерывать обеденный перерыв и он вернется в два часа. Острый слух означал отказ заботиться ни о вежливости, ни о чувствах оскорбленного. Ему платили за то, чтобы он думал, вглядывался сквозь облака и туман в хрустальный шар, предвидел. . . Неудача была бы разрушительной, а несколько ущемленных самолюбий были незначительным осложнением. Ответственность, не то чтобы он хотел это показать, давила на него тяжелым грузом.
Игрок среднего рейтинга будет снят в тот вечер. Возможно, позже, если команда вернется до “закрытия”, состоится короткий сеанс в баре рядом со зданием. Джонас искал более важных игроков, и их поиск тяготил его. Он смахнул крошки с колен. Невозможно быть Мудрой Старой Птицей каждый день, быть Неуверенной каждую неделю и каждый месяц, и ответственность, казалось, с каждым часом становилась все тяжелее. Не "волки-одиночки” из родных графств, Уэст-Мидлендс или Северо-Запада, не местные некомпетентные люди из британских городов; нет, Джонас Меррик боялся тех мальчиков и девочек, которые возвращались с войны, закаленные тем, что они видели и где они были. Он налил кофе из фляжки и закрыл глаза, до двух оставалось 38 минут, и он мог бы поспать . . . и не забыть фотографию в его портфеле.
- Я сейчас вернусь, - сказала им Кэмми.
Если бы кто-нибудь из них поверил в это, он был бы удивлен. Он подогнал фургон к краю парковочной площадки Природного парка; там был подлесок и своего рода уединение, предназначенное для отдыхающих, чтобы наблюдать за множеством чаек, которые слетались к дюнам и пляжам. Они столпились поближе к машине. Стало светлее, и сквозь них пробивался слабый солнечный свет.
Кэмми сказала: “Не разговаривай с людьми, не уходи. Я принесу молока, хлеба и немного сыра”.
Он протянул руку, и ему в ладонь вложили несколько евро. Дали достаточно наличных, чтобы купить ужин в ресторане и литр домашнего вина к нему. Он был скрупулезен на каждой остановке, чтобы показать, что он купил на их имя, и отдать им сдачу. Взять деньги и сказать, что он купит, вероятно, было недостаточно, чтобы успокоить их страх, что он бросает их. У них были сведения о "связном", который мог бы завладеть пачками наличных, которые они везли, и который помог бы им сесть в шлюпку для переправы через Ла-Манш.
“Вы поговорите со своим контактом, но я проверю их и приму решение по ним. Я вернусь”.
Он оказался в Бордо не случайно. Ему сказали быть там. Теперь Кэмми была ценным товаром. Он двинулся вперед с той же предусмотрительностью, которую применил бы специалист по игре в шашки, отправляя фигуру дальше на “вражескую” территорию на доске. Тем подразделением старой системы безопасности, которое теперь контролировало его, был Амайет аль-Харджи – глубоко спящие жители европейских городов, которые не подавали признаков пробуждения. Они собирали разведданные вдали от зон боевых действий в Сирии и Ираке, перемещали игроков, искали новые слабые места, которые можно использовать, и требовали готовых людей. У них был Ками аль-Британи, и они осознали глубину его ненависти. Телеканалы не знали бы ни его имени, ни цели, против которой он выступит. Когда он прибыл в Бордо, его путешествие было спланировано дополнительно.
Кэмми считала неизбежным, что иранская семья теперь поверит, что он собирается их бросить; они уже научились зависеть от него.
“ Я вернусь. Я тебе обещаю.
Он возвращался к ним, потому что был один. Раньше он был с Томашем, который ценил силу их группы иностранцев: Лучше держаться вместе, а не по отдельности – его коронная фраза, и за это его любили. Питер, неизменно жизнерадостный, когда этому не было оправдания: Никогда не оглядывайся назад, никогда не гонись за прошлым, какими бы мрачными ни были перспективы, и линия обороны прогибается, и воздушные атаки с ревом приближаются. Был с Микки, суровым, но сильным: Жизнь коротка, проживи ее, никогда не делая шага назад в перестрелке. Дуэйн, канадец, забавный и сухой, который использовал цитату из the Marx gang: Все станет намного хуже, прежде чем станет еще хуже, и однажды, когда вокруг них потрескивал огонь из стрелкового оружия, а американские рейнджеры были против, все они покатились со смеху, когда он сказал это с неглубокого дна самодельного окопа. Станислав, мечтатель, чувствительный парень, который мог заставить их остановиться и подумать: Я хочу поймать закат и удержать его, и все они, каким бы ужасным ни был день, посмотрели бы на запад и увидели, как солнце садится, небо становится багровым, и увидели красоту. И был с Ульрике, женщиной, которая сражалась вместе с ними, убивала вместе с ними, путалась с ними и принесла в партию то, что все они называли немецкой логикой: Сохраняйте спокойствие, кризиса никогда не бывает, и все они ей поклонялись. Был со всеми ними, одна битва за другой, одно отступление следовало за последним, и все они выживали вместе, как будто их руки были связаны. Он был один. Никогда раньше не был один, где бы он ни был, что бы ни стояло перед ним в очереди как вызов, что бы ни сбивало его с ног.
Быть одному было все равно что попасть в ловушку гимна “сети ада”.
У него был полный карман телефонов, которые ему дали в Бордо. Инструкция заключалась в том, как пользоваться и выбрасывать. Парень отказался от дополнительных денег, но дал ему телефоны. Встреча на улице Этранж, недалеко от старых немецких загонов для подводных лодок. Он ждал у нерушимых бетонных стен, а парень приехал на новеньком сверкающем скутере Peugeot. Сказал Кэмми, где он должен быть и когда, дал ему график возвращения в Англию и намекнул, что оборудование уже в пути. Как он мог добраться туда без проездных документов или наличных? Парень пожал плечами, это не его проблема. Кэмми думала, что парень, вероятно, знал продолжительность своей жизни, подсчитал, что он не стоит больших денег, и что у него будут навыки и ресурсы, чтобы добиться того, чего ему было поручено, и придерживаться графика.
Он не мог видеть моря, но ветер взъерошил его волосы и обдул холодом лицо, а в нос ударил его запах, когда начался прилив и понес его дальше по пляжу, ближе к дюнам. Он видел людей в углублениях в песке, небольшие группы мужчин, которые смотрели на него с подозрением, но он не смотрел им в глаза, а за спинами некоторых мужчин прятались их женщины и маленькие дети. Он думал, что это будет рынок продавцов для людей, у которых есть лодки, маленькие ялики ... Он войдет в воду вместе с иранцами, с которыми подружился. Он был один; он нуждался в них.
Номер, по которому он звонил, был заблокирован внутри телефона; ему нужно было нажать только одну клавишу. Он намеревался пересечь Ла-Манш на маленькой лодке, потому что говорили, что маршруты движения грузовиков и паромов, а также туннель теперь слишком тщательно охраняются полицией, чтобы у него были шансы на успех.