Я думаю, что самая милосердная вещь в мире - это неспособность человеческого разума соотнести все свое содержимое. Мы живем на безмятежном острове невежества посреди черных морей бесконечности, и не предполагалось, что мы отправимся в далекое путешествие. Науки, каждая из которых работает в своем направлении, до сих пор мало вредили нам; но однажды объединение воедино разрозненных знаний откроет такие ужасающие перспективы реальности и нашего ужасающего положения в ней, что мы либо сойдем с ума от этого откровения, либо убежим от смертоносного света в мир и безопасность нового темного века.
Теософы догадались об устрашающем величии космического цикла, в котором наш мир и человеческая раса образуют преходящие явления. Они намекнули на странное выживание в терминах, от которых кровь застыла бы в жилах, если бы их не маскировал мягкий оптимизм. Но не от них пришел тот единственный проблеск запретных эонов, который бросает меня в дрожь, когда я думаю об этом, и сводит с ума, когда я мечтаю об этом. Этот проблеск, как и все ужасные проблески истины, возник в результате случайного соединения воедино разрозненных вещей — в данном случае старой газетной заметки и заметок покойного профессора. Я надеюсь, что никому другому не удастся собрать это по кусочкам; конечно, если я останусь в живых, я никогда сознательно не стану звеном в такой отвратительной цепи. Я думаю, что профессор тоже намеревался хранить молчание относительно той части, которую он знал, и что он уничтожил бы свои записи, если бы его не настигла внезапная смерть.
Мое знакомство с этим явлением началось зимой 1926-27 годов со смертью моего двоюродного дедушки Джорджа Гэммелла Энджелла, почетного профессора семитских языков в Университете Брауна, Провиденс, Род-Айленд. Профессор Энджелл был широко известен как специалист по древним надписям, и к нему часто обращались руководители известных музеев, так что многие помнят о его кончине в возрасте девяноста двух лет. Интерес местных жителей усилился из-за неизвестности причины смерти. Профессору стало плохо, когда он возвращался с ньюпортского парохода; по словам свидетелей, он внезапно упал после того, как его толкнул негр морского вида, вышедший из одного из странных темных дворов на крутом склоне холма, который образовывал короткий путь от набережной к дому покойного на Уильямс-стрит. Врачи не смогли обнаружить никаких видимых нарушений, но после сбивчивых дебатов пришли к выводу, что причиной смерти стало какое-то неясное поражение сердца, вызванное быстрым восхождением на столь крутой холм столь пожилым человеком. В то время я не видел причин не соглашаться с этим изречением, но в последнее время я склонен задаваться вопросом — и более чем просто задаваться.
Как наследник и душеприказчик моего двоюродного дедушки, поскольку он умер бездетным вдовцом, я должен был с определенной тщательностью просмотреть его бумаги; и с этой целью перевез весь набор его папок и коробок к себе домой в Бостон. Большая часть материала, который я сопоставил, будет позже опубликована Американским археологическим обществом, но там была одна коробка, которая показалась мне чрезвычайно загадочной и которую я испытывал сильное отвращение показывать посторонним. Она была заперта, и я не находил ключа, пока мне не пришло в голову осмотреть личное кольцо, которое профессор всегда носил в кармане. Тогда, действительно, мне удалось открыть ее, но когда я сделал это, мне показалось, что я столкнулся только с большим и более плотно запертым барьером. Ибо что могли означать странный глиняный барельеф и разрозненные записи, бредни и вырезки, которые я нашел? Неужели мой дядя в последние годы своей жизни стал доверчивее к самым поверхностным обманам? Я решил разыскать эксцентричного скульптора, ответственного за это очевидное нарушение душевного покоя пожилого человека.
Барельеф представлял собой грубый прямоугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; очевидно, современного происхождения. Его рисунки, однако, были далеки от современности по атмосфере и внушению; ибо, хотя причуды кубизма и футуризма многочисленны и диковаты, они не часто воспроизводят ту загадочную закономерность, которая скрывается в доисторических письменах. И, по-видимому, основная часть этих рисунков была какой-то письменностью; хотя моя память, несмотря на большое знакомство с бумагами и коллекциями моего дяди, никак не могла идентифицировать этот конкретный вид или даже намекнуть на его самую отдаленную принадлежность.
Над этими очевидными иероглифами была фигура, явно выполненная с живописным замыслом, хотя ее импрессионистское исполнение не давало четкого представления о ее природе. Казалось, это было своего рода чудовище или символ, представляющий чудовище, форму которого могло вообразить только больное воображение. Если я скажу, что мое несколько экстравагантное воображение одновременно рисовало осьминога, дракона и карикатуру на человека, я не обману сути дела. Мясистая голова со щупальцами венчала гротескное чешуйчатое тело с рудиментарными крыльями; но именно общие очертания делали его наиболее ужасающим. За фигурой угадывался смутный намек на циклопический архитектурный фон.
Почерк, сопровождавший эту странность, был, если не считать стопки газетных вырезок, написан самым свежим почерком профессора Энджелла и не претендовал на литературный стиль. То, что казалось основным документом, было озаглавлено "КУЛЬТ КТУЛХУ" иероглифами, старательно напечатанными, чтобы избежать ошибочного прочтения столь неслыханного слова. Эта рукопись была разделена на две части, первая из которых была озаглавлена "1925 год — Сон и работа во сне Х. А. Уилкокса, ул. Томаса, 7, Провиденс, Р.И.", а вторая - "Рассказ инспектора Джона Р. Леграсса, ул. Бьенвиль, 121, Новый Орлеан, Лос—Анджелес, в 1908 году A. A. S. Mtg. - Заметки о нем и проф. Дж. Обвиняемый Уэбб". Все остальные рукописи представляли собой краткие заметки, некоторые из них представляли собой описания странных снов разных людей, некоторые - цитаты из теософских книг и журналов (в частности, "Атлантида и затерянная Лемурия" У. Скотта-Эллиота), а остальные - комментарии о давно существующих тайных обществах и скрытых культах со ссылками на отрывки из таких мифологических и антропологических источников, как "Золотая ветвь" Фрейзера и "Культ ведьм в Западной Европе" мисс Мюррей. Вырезки в основном касались крайних психических заболеваний и вспышек группового безумия или мании весной 1925 года.
Первая половина основной рукописи повествовала об очень странной истории. Оказывается, 1 марта 1925 года худощавый смуглый молодой человек невротического и возбужденного вида пришел к профессору Энджеллу с необычным глиняным барельефом, который тогда был чрезвычайно влажным и свежим. На его визитке значилось имя Генри Энтони Уилкокса, и мой дядя узнал в нем младшего сына из прекрасной семьи, которого он немного знал, который в последнее время изучал скульптуру в Школе дизайна Род-Айленда и жил один в здании Флер-де-Лис неподалеку от этого учебного заведения. Уилкокс был не по годам развитым юношей, известным своей гениальностью, но большой эксцентричностью, и с детства привлекал внимание странными историями и сновидениями, которые он имел привычку рассказывать. Он называл себя "психически сверхчувствительным", но степенные жители древнего торгового города называли его просто "странным". Никогда особо не общавшийся с себе подобными, он постепенно исчез из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Художественный клуб Провиденса, стремившийся сохранить свой консерватизм, счел его совершенно безнадежным.
По случаю визита, прочитанного в рукописи профессора, скульптор внезапно попросил воспользоваться археологическими знаниями своего хозяина для идентификации иероглифов на барельефе. Он говорил мечтательно, высокопарно, что наводило на мысль о позе и отчужденном сочувствии; и мой дядя проявил некоторую резкость в ответе, поскольку бросающаяся в глаза свежесть таблички предполагала родство с чем угодно, только не с археологией. Ответ юного Уилкокса, который произвел на моего дядю такое впечатление, что заставил его вспомнить и записать его дословно, был фантастически поэтичным, что, должно быть, характеризовало всю его беседу и что с тех пор я нахожу в высшей степени характерным для него. Он сказал: "Это действительно ново, потому что я сделал это прошлой ночью во сне о незнакомых городах; а сны старше, чем задумчивый Тир, или созерцательный Сфинкс, или окруженный садами Вавилон".
Именно тогда он начал свой бессвязный рассказ, который внезапно затронул спящую память и вызвал лихорадочный интерес моего дяди. Накануне вечером произошло небольшое землетрясение, самое сильное в Новой Англии за несколько лет, и это сильно повлияло на воображение Уилкокса. Выйдя на пенсию, он увидел беспрецедентный сон о великих циклопических городах из титановых блоков и устремленных в небо монолитов, покрытых зеленой слизью и зловещих от скрытого ужаса. Стены и колонны были покрыты иероглифами, а из какой-то неопределенной точки внизу доносился голос, который не был голосом; хаотичное ощущение, которое только фантазия могла преобразовать в звук, но которое он попытался передать почти непроизносимой мешаниной букв: "Ктулху фхтагн".
Эта словесная путаница была ключом к воспоминанию, которое взволновало и обеспокоило профессора Энджелла. Он расспрашивал скульптора с научной скрупулезностью и с почти безумной сосредоточенностью изучал барельеф, над которым юноша обнаружил себя работающим, замерзшим и одетым только в ночную рубашку, когда к нему неожиданно подкралось пробуждение. Позже Уилкокс рассказывал, что мой дядя винил свою старость в том, что он медленно распознавал как иероглифы, так и рисунки. Многие из его вопросов показались посетителю крайне неуместными, особенно те, которые пытались связать последнего со странными культами или обществами; и Уилкокс не мог понять неоднократных обещаний молчания, которые ему предлагали в обмен на признание членства в какой-либо широко распространенной мистической или языческой религиозной организации. Когда профессор Энджелл убедился, что скульптор действительно ничего не знал о каком-либо культе или системе тайных знаний, он осаждал своего посетителя требованиями будущих отчетов о снах. Это принесло регулярные плоды, поскольку после первого интервью в рукописи были записаны ежедневные звонки молодого человека, во время которых он рассказывал поразительные фрагменты ночных образов, бременем которых всегда была какая-то ужасная циклопическая панорама темного и мокрого камня, с подземным голосом или разумом, монотонно выкрикивающим загадочные смысловые воздействия, которые невозможно описать иначе, как тарабарщиной. Два звука, которые чаще всего повторяются, - это те, которые передаются буквами "Ктулху" и "Р'лайех".
23 марта, продолжалась рукопись, Уилкокс не появился; и расспросы в его квартире показали, что он заболел неясной формой лихорадки и был доставлен в дом своей семьи на Уотерман-стрит. Он кричал ночью, разбудив нескольких других художников в здании, и с тех пор проявлял лишь чередование бессознательного состояния и бреда. Мой дядя сразу же позвонил семье и с этого времени внимательно следил за случаем, часто заходя в офис доктора Тоби на Тейер-стрит, который, как он узнал, был главным. Лихорадочный ум юноши, по-видимому, размышлял о странных вещах, и доктор время от времени вздрагивал, говоря о них. Они включали в себя не только повторение того, что ему приснилось ранее, но и дико касались гигантского существа "высотой в несколько миль", которое ходило или неуклюже передвигалось. Он ни разу не описал этот объект полностью, но случайные неистовые слова, повторяемые доктором Тоби, убедили профессора, что он, должно быть, идентичен безымянному чудовищу, которое он пытался изобразить в своей скульптуре-сновидении. Упоминание об этом предмете, добавил доктор, неизменно было прелюдией к погружению молодого человека в летаргический сон. Температура у него, как ни странно, была ненамного выше нормы, но в остальном все было таково, что наводило на мысль о настоящей лихорадке, а не о психическом расстройстве.
2 апреля около трех часов дня все признаки болезни Уилкокса внезапно прекратились. Он выпрямился в постели, пораженный тем, что оказался дома, и совершенно не понимая, что произошло во сне или наяву с ночи 22 марта. Врач констатировал его выздоровление, и через три дня он вернулся в свою квартиру; но профессору Энджеллу он больше ничем не помог. Все следы странных сновидений исчезли с его выздоровлением, и мой дядя не вел записей о своих ночных мыслях после недели бессмысленных и неуместных рассказов о совершенно обычных видениях.
На этом первая часть рукописи заканчивалась, но ссылки на некоторые разрозненные заметки дали мне много материала для размышлений — на самом деле так много, что только укоренившийся скептицизм, сформировавший тогда мою философию, может объяснить мое продолжающееся недоверие к художнику. Записи, о которых идет речь, описывали сны различных лиц, относящиеся к тому же периоду, в который юного Уилкокса посещали странные видения. Мой дядя, по-видимому, быстро навел чрезвычайно обширные справки почти среди всех друзей, которых он мог расспросить без дерзости, запрашивая еженощные отчеты об их снах и даты любых заметных видений за последнее время. Реакция на его запрос, по-видимому, была разной; но он, по крайней мере, должен был получить больше ответов, чем любой обычный человек мог бы получить без секретаря. Эта оригинальная переписка не сохранилась, но его заметки составили тщательный и действительно значительный сборник. Обычные люди в обществе и бизнесе — традиционная "соль земли" Новой Англии - дали почти полностью отрицательный результат, хотя отдельные случаи тревожных, но бесформенных ночных видений появляются то тут, то там, всегда между 23 марта и 2 апреля — периодом бреда молодого Уилкокса. Ученые были затронуты немногим больше, хотя четыре случая с расплывчатым описанием предполагают мимолетные видения странных пейзажей, а в одном случае упоминается страх перед чем-то ненормальным.
Соответствующие ответы пришли именно от художников и поэтов, и я знаю, что паника разразилась бы, если бы они могли сравнить свои впечатления. Как бы то ни было, из-за отсутствия их оригинальных писем я наполовину заподозрил составителя в том, что он задавал наводящие вопросы или редактировал переписку в подтверждение того, что он подспудно решил увидеть. Вот почему я продолжал чувствовать, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный о старых данных, которыми располагал мой дядя, навязывался ученому-ветерану. Эти ответы эстетов рассказывали тревожную историю. С 28 февраля по 2 апреля значительной части из них снились очень странные вещи, причем интенсивность сновидений была неизмеримо сильнее в период бреда скульптора. Более четверти из тех, кто что-либо сообщал, сообщали о сценах и полузвуках, мало чем отличающихся от тех, которые описал Уилкокс; и некоторые из сновидцев признались в остром страхе перед гигантским безымянным существом, видимым ближе к концу. Один случай, который подробно описывается в заметке, был очень печальным. Субъект, широко известный архитектор со склонностями к теософии и оккультизму, жестоко сошел с ума в день припадка молодого Уилкокса и скончался несколько месяцев спустя после непрекращающихся криков о спасении от какого-то сбежавшего обитателя ада. Если бы мой дядя назвал эти случаи поименно, а не просто по номеру, я попытался бы найти какие-нибудь подтверждения и провести личное расследование; но как бы то ни было, мне удалось проследить лишь за некоторыми из них. Все они, однако, полностью подтверждали примечания. Я часто задавался вопросом, все ли объекты расспросов профессора были так же озадачены, как и эта часть. Хорошо, что до них никогда не дойдет никаких объяснений.
Вырезки из газет, как я уже упоминал, касались случаев паники, мании и эксцентричности в течение данного периода. Профессор Энджелл, должно быть, нанял специализированное бюро, поскольку количество извлечений было огромным, а источники были разбросаны по всему земному шару. Это было ночное самоубийство в Лондоне, где одинокий спящий выпрыгнул из окна после ужасающего крика. Вот также бессвязное письмо редактору газеты в Южной Америке, где фанатик выводит ужасное будущее из видений, которые он видел. Депеша из Калифорнии описывает теософскую колонию как массово надевающую белые одежды для некоего "славного свершения", которое так и не наступит, в то время как в сообщениях из Индии осторожно говорится о серьезных волнениях среди местных жителей в конце марта. На Гаити множатся вудуистские оргии, а африканские аванпосты сообщают о зловещем бормотании. Американские офицеры на Филиппинах в это время находят определенные племена надоедливыми, а в ночь с 22 на 23 марта нью-йоркские полицейские подвергаются нападению толпы истеричных левантийцев. Запад Ирландии тоже полон диких слухов и легенд, и художник-фантаст по имени Ардуа-Бонно вывесил богохульный пейзаж-мечту в парижском весеннем салоне 1926 года. И так много зарегистрированных проблем в приютах для душевнобольных, что только чудо могло помешать медицинскому братству заметить странные параллели и сделать мистифицированные выводы. В общем, странная куча вырезок; и на данный момент я едва ли могу представить себе тот черствый рационализм, с которым я отбрасываю их в сторону. Но тогда я был убежден, что молодой Уилкокс знал о более старых вещах, упомянутых профессором.
OceanofPDF.com
II. История инспектора Леграсса
Более древние материалы, которые сделали мечту скульптора и барельеф столь значимыми для моего дяди, составили тему второй половины его длинной рукописи. Оказывается, однажды профессор Энджелл уже видел адские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие слоги, которые можно перевести только как "Ктулху"; и все это в такой волнующей и ужасной связи, что неудивительно, что он преследовал юного Уилкокса с расспросами и требованиями данных.
Этот более ранний опыт был получен в 1908 году, семнадцатью годами ранее, когда Американское археологическое общество проводило свое ежегодное собрание в Сент-Луисе. Профессор Энджелл, как и подобало человеку с его авторитетом и достижениями, принимал видное участие во всех обсуждениях, и был одним из первых, к кому обратились несколько посторонних, которые воспользовались созывом, чтобы предложить вопросы для правильного ответа и задачи для экспертного решения.
Главным из этих аутсайдеров и за короткое время центром внимания всей встречи стал заурядного вида мужчина средних лет, проделавший долгий путь из Нового Орлеана ради некой специальной информации, которую невозможно было получить ни из одного местного источника. Его звали Джон Рэймонд Леграсс, и по профессии он был инспектором полиции. С собой он привез предмет своего визита - гротескную, отталкивающую и, по-видимому, очень древнюю каменную статуэтку, происхождение которой он затруднялся определить.
Не следует воображать, что инспектор Леграсс имел хоть малейший интерес к археологии. Напротив, его стремление к просвещению было продиктовано чисто профессиональными соображениями. Статуэтка, идол, фетиш, или что бы это ни было, была захвачена несколько месяцев назад на лесных болотах к югу от Нового Орлеана во время рейда на предполагаемое собрание вудуистов; и столь необычными и отвратительными были связанные с этим ритуалы, что полиция не могла не понять, что они наткнулись на темный культ, совершенно неизвестный им, и бесконечно более дьявольский, чем даже самые черные из африканских вудуистских кругов. О его происхождении, кроме сбивчивых и невероятных рассказов, выуженных у захваченных членов культа, не удалось выяснить абсолютно ничего; отсюда беспокойство полиции по поводу любых антикварных сведений, которые могли бы помочь им установить местонахождение ужасающего символа и по нему проследить культ до его истоков.
Инспектор Леграсс едва ли был готов к сенсации, которую произвело его предложение. Одного взгляда на это было достаточно, чтобы привести собравшихся мужей науки в состояние напряженного возбуждения, и они, не теряя времени, столпились вокруг него, чтобы поглазеть на миниатюрную фигурку, чья крайняя странность и аура поистине бездонной древности так убедительно намекали на нераскрытые и архаичные перспективы. Ни одна признанная школа скульптуры не оживляла этот ужасный объект, и все же столетия и даже тысячи лет, казалось, запечатлелись на его тусклой и зеленоватой поверхности из непроницаемого камня.
Фигура, которую в конце концов медленно передавали от человека к человеку для пристального и тщательного изучения, была от семи до восьми дюймов в высоту и отличалась изысканным художественным исполнением. Он представлял собой чудовище смутно антропоидных очертаний, но с головой, похожей на голову осьминога, чье лицо представляло собой массу щупалец, чешуйчатым, похожим на резину телом, огромными когтями на задних и передних лапах и длинными узкими крыльями за спиной. Это существо, казавшееся наделенным устрашающей и неестественной злобностью, было несколько раздуто и зловеще восседало на прямоугольном блоке или пьедестале, покрытом неразборчивыми знаками. Кончики крыльев касались заднего края пьедестала, сиденье занимало центр, в то время как длинные изогнутые когти согнутых задних лап цеплялись за передний край и тянулись на четверть пути вниз, к основанию пьедестала. Голова головоногого была наклонена вперед, так что концы лицевых щупалец касались тыльной стороны огромных передних лап, которые обхватывали приподнятые колени крауча. Вид всего этого был ненормально живым и тем более неуловимо пугающим, что его источник был совершенно неизвестен. Его огромный, устрашающий и неисчислимый возраст был очевиден безошибочно; и все же не было видно ни малейшей связи с каким—либо известным видом искусства, относящимся к молодости цивилизации - или даже к любому другому времени.
Совершенно отдельный и обособленный, сам его материал был загадкой; ибо мыльный зеленовато-черный камень с золотистыми или радужными вкраплениями и бороздками не походил ни на что, знакомое геологии или минералогии. Символы вдоль базы были столь же непонятны; и никто из присутствующих, несмотря на представительство половины мировых экспертов в этой области, не мог составить ни малейшего представления даже об их самом отдаленном языковом родстве. Они, как и предмет и материал, принадлежали к чему-то ужасно далекому и отличному от человечества, каким мы его знаем; чему-то пугающе наводящему на мысль о старых и неосвященных циклах жизни, в которых наш мир и наши концепции не имеют никакого отношения.
И все же, когда члены совета по отдельности покачали головами и признали поражение в решении проблемы инспектора, среди собравшихся нашелся один человек, который заподозрил странную фамильярность в чудовищной форме и почерке и вскоре с некоторой застенчивостью рассказал о странной мелочи, которую он знал. Этим человеком был покойный Уильям Ченнинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета и выдающийся исследователь.
Сорок восемь лет назад профессор Уэбб был занят путешествием по Гренландии и Исландии в поисках каких-то рунических надписей, которые ему не удалось раскопать; и, находясь высоко на западном побережье Гренландии, столкнулся с необычным племенем или культом дегенеративных эскимосов, религия которых, любопытная форма поклонения дьяволу, охладила его своей нарочитой кровожадностью и отталкиванием. Это была вера, о которой другие эскимосы знали мало и о которой они упоминали лишь с содроганием, говоря, что она пришла из ужасно древних эпох, еще до сотворения мира. Помимо безымянных обрядов и человеческих жертвоприношений, существовали определенные странные наследственные ритуалы, адресованные верховному старшему дьяволу, или торнасуку; и для этого профессор Уэбб взял тщательную фонетическую копию у престарелого ангекока, или волшебника-священника, выразив звуки латинскими буквами, насколько он умел. Но именно сейчас первостепенное значение имел фетиш, который лелеял этот культ и вокруг которого они танцевали, когда полярное сияние высоко поднималось над ледяными утесами. Профессор заявил, что это был очень грубый каменный барельеф, содержащий отвратительную картинку и какие-то загадочные письмена. И, насколько он мог судить, это была грубая параллель во всех существенных чертах звериной твари, которая сейчас лежала перед собранием.
Эти сведения, с тревогой и удивлением воспринятые собравшимися членами комиссии, вдвойне взволновали инспектора Леграсса, и он сразу же начал засыпать своего информатора вопросами. Отметив и скопировав устный ритуал среди приверженцев болотного культа, арестованных его людьми, он попросил профессора как можно лучше запомнить слоги, записанные среди эскимосов-дьяволиц. Затем последовало исчерпывающее сравнение деталей и момент действительно благоговейного молчания, когда и детектив, и ученый согласились с виртуальной идентичностью фразы, общей для двух адских ритуалов, находящихся на таком большом расстоянии друг от друга. То, что, по сути, и эскимосские волшебники, и болотные жрецы Луизианы пели своим родственным идолам, было чем-то очень похожим на это — разделение слов угадывалось по традиционным перерывам во фразе, произносимой вслух:
Леграсс опережал профессора Уэбба на одно очко, поскольку несколько его беспородных заключенных повторили ему, что, по словам старших участников церемонии, означали эти слова. Этот текст, как дан, звучал примерно так:
"В своем доме в Р'лайхе мертвый Ктулху ждет во сне".
И теперь, в ответ на всеобщее и настоятельное требование, инспектор Леграсс рассказал как можно полнее о своем опыте общения с болотными богомольцами, рассказав историю, которой, как я мог видеть, мой дядя придавал глубокое значение. Она отдавала самыми смелыми мечтами мифотворцев и теософов и раскрывала поразительную степень космического воображения у таких полукровок и парий, от которых меньше всего можно было ожидать, что они им обладают.
1 ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступил тревожный вызов из страны болот и лагун на юге. Тамошние скваттеры, в основном примитивные, но добродушные потомки людей Лафита, были охвачены ужасом от неизвестного существа, которое напало на них ночью. Очевидно, это было вуду, но вуду более ужасного рода, чем они когда-либо знали; и некоторые из их женщин и детей исчезли с тех пор, как злобный там-там начал свой непрекращающийся бой далеко в черных заколдованных лесах, куда не отваживался заходить ни один обитатель. Раздавались безумные крики и душераздирающие вопли, леденящие душу песнопения и пляшущее дьявольское пламя; и, добавил испуганный посланец, люди больше не могли этого выносить.
Итак, отряд из двадцати полицейских, заполнивший два экипажа и автомобиль, отправился в путь ближе к вечеру с дрожащим от холода скваттером в качестве проводника. В конце сносной дороги они вышли и несколько миль плескались в тишине по ужасному кипарисовому лесу, где никогда не наступал день. Их окружают уродливые корни и зловеще свисающие пучки испанского мха, а время от времени груда сырых камней или фрагменты гниющей стены усиливают намек на болезненное обитание - впадину, которую создают каждое уродливое дерево и каждый грибной островок в совокупности. Наконец в поле зрения показалось поселение скваттеров, жалкая кучка хижин; и истеричные жители выбежали, чтобы сгрудиться вокруг группы качающихся фонарей. Приглушенный бой тамтамов теперь был слабо слышен далеко-далеко впереди; и леденящий душу визг раздавался через нечастые промежутки времени, когда менялся ветер. Красноватый отблеск, казалось, тоже просачивался сквозь бледный подлесок за бесконечными аллеями ночного леса. Не желая даже снова оставаться в одиночестве, каждый из запуганных скваттеров наотрез отказался приблизиться хоть на дюйм к месту нечестивого богослужения, поэтому инспектор Леграсс и его девятнадцать коллег без руководства погрузились в черные аркады ужаса, по которым никто из них никогда раньше не ступал.
Регион, в который сейчас вторглась полиция, пользовался традиционно дурной репутацией, был практически неизвестен и не исследован белыми людьми. Ходили легенды о скрытом озере, недоступном взору смертных, в котором обитал огромный бесформенный белый полип со светящимися глазами; а скваттеры шептались, что дьяволы с крыльями летучей мыши вылетают из пещер во внутренней части земли, чтобы поклониться ему в полночь. Они говорили, что это было еще до Д'Ибервилля, до Ла Салля, до индейцев и даже до появления здоровых лесных зверей и птиц. Это был настоящий кошмар, и увидеть это значило умереть. Но это заставляло мужчин мечтать, и поэтому они знали достаточно, чтобы держаться подальше. Нынешняя вудуистская оргия действительно проходила на самой окраине этого отвратительного района, но и это место было достаточно плохим; следовательно, возможно, само место богослужения напугало скваттеров больше, чем шокирующие звуки и происшествия.
Только поэзия или безумие могли отдать должное звукам, которые слышали люди Леграсса, пробираясь через черную трясину навстречу красному сиянию и приглушенному тамтаму. Есть вокальные качества, свойственные людям, и вокальные качества, свойственные животным; и ужасно слышать одно, когда источник должен выдавать другое. Животная ярость и оргиастическая распущенность здесь доводили себя до демонических высот завываниями и пронзительными воплями экстаза, которые разносились по этим ночным лесам подобно смертоносным бурям из бездн ада. Время от времени менее организованные завывания прекращались, и из того, что казалось хорошо выученным хором хриплых голосов, поднимался нараспев этот отвратительный лозунг или ритуал:
Затем мужчины, добравшись до места, где деревья были пореже, внезапно увидели само зрелище. Четверо из них пошатнулись, один потерял сознание, а двое издали неистовый крик, который, к счастью, заглушила безумная какофония оргии. Леграсс плеснул болотной водой в лицо теряющему сознание человеку, и все стояли, дрожа и почти загипнотизированные ужасом.
На естественной поляне посреди болота стоял травянистый островок площадью примерно в акр, без деревьев и довольно сухой. Теперь на нем прыгала и извивалась более неописуемая орда человеческих аномалий, чем кто-либо, кроме Сайма или Ангаролы, мог бы нарисовать. Лишенное одежды, это гибридное отродье ревело и корчилось вокруг чудовищного кольцеобразного костра; в центре которого, сквозь редкие просветы в завесе пламени, виднелся огромный гранитный монолит высотой около восьми футов; на вершине которого, неуместная в своей миниатюрности, покоилась зловредная резная статуэтка. С широкого круга из десяти лесов, установленных через равные промежутки времени с опоясанным пламенем монолитом в центре, головами вниз свисали странно обезображенные тела исчезнувших беспомощных поселенцев. Именно внутри этого круга кольцо верующих подпрыгивало и ревело, общее направление массового движения было слева направо в бесконечной вакханалии между кольцом тел и кольцом огня.
Возможно, это было всего лишь воображение и всего лишь отголоски, которые побудили одного из мужчин, легковозбудимого испанца, вообразить, что он слышит антифонные отклики на ритуал из какого-то далекого и неосвещенного места в глубине леса древних легенд и ужасов. Этого человека, Джозефа Д. Гальвеса, я позже встретил и допросил; и он оказался поразительно изобретательным. Он действительно зашел так далеко, что намекнул на слабое хлопанье огромных крыльев, на проблеск сияющих глаз и белую громаду горы за самыми дальними деревьями — но я полагаю, он наслушался слишком много местных суеверий.
На самом деле, испуганная пауза мужчин длилась сравнительно недолго. Долг был превыше всего; и хотя в толпе было, должно быть, около сотни празднующих дворняг, полиция положилась на свое огнестрельное оружие и решительно ринулась в тошнотворный разгром. В течение пяти минут возникший в результате шум и хаос не поддавались описанию. Наносились яростные удары, раздавались выстрелы, совершались побеги; но в конце концов Леграсс смог насчитать около сорока семи угрюмых заключенных, которых он заставил поспешно одеться и выстроиться между двумя рядами полицейских. Пятеро верующих лежали мертвыми, а двоих тяжелораненых унесли на импровизированных носилках их товарищи по заключению. Изображение на монолите, конечно, было аккуратно удалено и перенесено обратно Леграссом.
Обследованные в штаб-квартире после поездки, полной сильного напряжения и усталости, все заключенные оказались людьми очень низкого, смешанного с кровью и психически ненормальными типа. Большинство из них были моряками, а небольшое количество негров и мулатов, в основном вест-индусов или брава-португальцев с островов Зеленого Мыса, придавали этому разнородному культу оттенок вудуизма. Но прежде чем были заданы многие вопросы, стало очевидно, что речь идет о чем-то гораздо более глубоком и древнем, чем негритянский фетишизм. Какими бы деградировавшими и невежественными они ни были, эти существа с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своей отвратительной веры.
Они говорили, что поклонялись Великим Старикам, которые жили задолго до того, как появились люди, и которые пришли в молодой мир с неба. Теперь эти Древние ушли в небытие, в землю и на дно моря; но их мертвые тела поведали свои секреты во снах первым людям, которые сформировали культ, который никогда не умирал. Это был тот самый культ, и заключенные сказали, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в отдаленных пустошах и темных местах по всему миру до того времени, когда великий жрец Ктулху из своего темного дома в могущественном городе Р'лайех под водами восстанет и снова подчинит землю своей власти. Когда-нибудь он позовет, когда звезды будут готовы, и тайный культ всегда будет ждать, чтобы освободить его.
А пока больше ничего говорить не нужно. Это была тайна, которую не смогли раскрыть даже под пытками. Человечество было не совсем одиноко среди разумных существ земли, ибо из темноты приходили фигуры, чтобы навестить немногих верующих. Но это были не Великие Древние. Ни один человек никогда не видел Древних. Резным идолом был великий Ктулху, но никто не мог сказать, были ли другие точно такими же, как он. Сейчас никто не мог прочесть древние письмена, но все передавалось из уст в уста. Ритуал нараспев не был секретом — об этом никогда не произносили вслух, только шепотом. Песнопение означало только это: "В своем доме в Р'лайех мертвый Ктулху ждет во сне".
Только двое заключенных были признаны достаточно вменяемыми, чтобы их можно было повесить, а остальные были помещены в различные учреждения. Все они отрицали свою причастность к ритуальным убийствам и утверждали, что убийство было совершено чернокрылыми существами, которые прилетели к ним из их незапамятного места встречи в лесу с привидениями. Но об этих таинственных союзниках так и не удалось получить никаких вразумительных сведений. То, что удалось выяснить полиции, исходило в основном от очень пожилого метиса по имени Кастро, который утверждал, что плавал в незнакомые порты и разговаривал с бессмертными лидерами культа в горах Китая.
Старик Кастро помнил отрывки отвратительной легенды, которые меркли перед спекуляциями теософов и заставляли человека и мир казаться действительно недавними и преходящими. Были эпохи, когда на земле правили другие Существа, и у них были великие города. По его словам, их останки, о которых ему рассказали бессмертные китайцы, до сих пор можно найти в виде циклопических камней на островах Тихого океана. Все они умерли за огромные эпохи до появления людей, но существовали искусства, которые могли возродить Их, когда звезды снова займут правильные позиции в круговороте вечности. Они действительно сами спустились со звезд и принесли с собой Свои изображения.
Эти Великие Древние, продолжал Кастро, не были полностью созданы из плоти и крови. У них была форма — разве это изображение в виде звезды не доказывало этого? — но эта форма не была сделана из материи. Когда звезды располагались правильно, Они могли перемещаться по небу от мира к миру; но когда звезды были неправильными, Они не могли жить. Но хотя Они больше не жили, Они никогда по-настоящему не умрут. Все они лежали в каменных домах в Своем великом городе Р'лайех, сохраненные заклинаниями могущественного Ктулху для славного воскрешения, когда звезды и земля, возможно, снова будут готовы принять Их. Но в это время какая-то сила извне должна послужить освобождению Их тел. Заклинания, которые сохраняли их в целости, также не позволяли им сделать первый шаг, и они могли только лежать без сна в темноте и думать, пока проходили бесчисленные миллионы лет. Они знали все, что происходило во вселенной, ибо Их способом речи была передача мысли. Даже сейчас Они разговаривали в Своих гробницах. Когда после бесконечного хаоса появились первые люди, Великие Древние заговорили с наиболее чувствительными из них, формируя их сны; ибо только так Их язык мог достичь плотских умов млекопитающих.
Затем, прошептал Кастро, те первые люди сформировали культ вокруг маленьких идолов, которых показывали им Великие; идолов, привезенных в смутные эпохи с темных звезд. Этот культ никогда не умрет, пока звезды снова не встанут на свои места, и тайные жрецы не заберут великого Ктулху из Его могилы, чтобы оживить Его подданных и возобновить Его правление землей. Время было бы легко определить, ибо тогда человечество стало бы таким же, как Великие Древние: свободным и диким, по ту сторону добра и зла, с отброшенными в сторону законами и моралью, и все люди кричали, убивали и упивались радостью. Тогда освобожденные Древние научили бы их новым способам кричать и убивать, упиваться и получать удовольствие, и вся земля запылала бы холокостом экстаза и свободы. Тем временем культ с помощью соответствующих обрядов должен поддерживать живую память об этих древних обычаях и воплощать в жизнь пророчество об их возвращении.
В незапамятные времена избранные люди разговаривали с погребенными Древними во снах, но потом что-то произошло. Великий каменный город Р'лайх, с его монолитами и гробницами, затонул под волнами; и глубокие воды, полные единой изначальной тайны, сквозь которую не может проникнуть даже мысль, прервали призрачное общение. Но память никогда не умирала, и верховные жрецы говорили, что город восстанет снова, когда звезды будут в нужном положении. Затем из земли вышли черные духи земли, заплесневелые и призрачные, полные смутных слухов, собранных в пещерах под забытым морским дном. Но о них старый Кастро не осмеливался много говорить. Он поспешно оборвал себя, и никакие уговоры или тонкости не могли добиться большего в этом направлении. Размер Старых он, как ни странно, также отказался упомянуть. Говоря о культе, он сказал, что, по его мнению, центр находится среди непроходимых пустынь Аравии, где Ирем, Город Колонн, мечтает о скрытых и нетронутых мечтах. Она не была связана с европейским культом ведьм и была практически неизвестна за пределами его членов. Ни одна книга на самом деле никогда не намекала на это, хотя бессмертные китайцы говорили, что в "Некрономиконе безумного араба Абдула Альхазреда" есть двойные значения, которые посвященные могут читать по своему усмотрению, особенно широко обсуждаемое двустишие:
То не мертво, что может лежать вечно,
А в странные эпохи даже смерть может умереть.
Леграсс, глубоко впечатленный и немало сбитый с толку, тщетно расспрашивал об исторической принадлежности культа. Кастро, очевидно, сказал правду, когда сказал, что это было совершенно секретно. Власти Тулейнского университета не смогли пролить свет ни на культ, ни на имидж, и теперь детектив пришел к высшему руководству страны и столкнулся всего лишь с гренландской историей профессора Уэбба.
Лихорадочный интерес, вызванный на собрании рассказом Леграсса, подтвержденный статуэткой, нашел отражение в последующей переписке тех, кто присутствовал; хотя в официальной публикации общества об этом почти ничего не упоминается. Осторожность - это первая забота тех, кто привык время от времени сталкиваться с шарлатанством и самозванством. Леграсс на некоторое время одолжил изображение профессору Уэббу, но после смерти последнего оно было возвращено ему и остается у него, где я не так давно его рассматривал. Это действительно ужасная вещь, и она безошибочно напоминает скульптуру-мечту молодого Уилкокса.
То, что мой дядя был взволнован рассказом о скульпторе, меня не удивляло, ибо какие мысли должны были возникнуть, когда я услышал, после того как узнал о том, что Леграсс узнал об этом культе, о чувствительном молодом человеке, которому приснились не только фигура и точные иероглифы найденного на болоте изображения и гренландской таблички с дьяволом, но и по крайней мере три точных слова формулы, одинаково произносимых эскимосскими дьяволицами и полукровками из Луизианы? Немедленное начало профессором Энджеллом предельно тщательного расследования было в высшей степени естественным; хотя в глубине души я подозревал, что молодой Уилкокс каким-то косвенным образом узнал о культе и выдумал серию снов, чтобы усилить и продолжить разгадку тайны за счет моего дяди. Рассказы о снах и вырезки из них, собранные профессором, были, конечно, убедительным подтверждением; но рационализм моего ума и экстравагантность всего предмета привели меня к тому, что я считал наиболее разумными выводами. Итак, еще раз тщательно изучив рукопись и сопоставив теософские и антропологические заметки с культовым повествованием Леграсса, я совершил поездку в Провиденс, чтобы повидаться со скульптором и высказать ему выговор, который я счел уместным за то, что он так смело навязывается ученому и пожилому человеку.
Уилкокс по-прежнему жил один в здании с лилиями на Томас-стрит, отвратительной викторианской имитации бретонской архитектуры семнадцатого века, которое красуется оштукатуренным фасадом среди прекрасных колониальных домов на древнем холме и в самой тени лучшего георгианского шпиля в Америке. Я застал его за работой в его комнатах и сразу же заключил по разбросанным повсюду образцам, что его гений действительно глубок и подлинен. Я верю, что со временем о нем будут говорить как об одном из великих декадентов; ибо он воплотил в глине и однажды отразит в мраморе те кошмары и фантазии, которые Артур Мейчен вызывает в прозе, а Кларк Эштон Смит делает видимыми в стихах и живописи.
Смуглый, хрупкий и несколько неопрятный на вид, он лениво обернулся на мой стук и, не вставая, спросил, по какому делу я пришел. Когда я рассказал ему, кто я такой, он проявил некоторый интерес, потому что мой дядя возбудил его любопытство, исследуя его странные сны, но так и не объяснил причину этого исследования. Я не стал расширять его познания в этом отношении, но попытался с некоторой тонкостью вывести его на чистую воду.
За короткое время я убедился в его абсолютной искренности, поскольку он рассказывал о своих снах так, что никто не мог ошибиться. Они и их подсознательные остатки глубоко повлияли на его искусство, и он показал мне мрачную статую, контуры которой почти заставляли меня дрожать от силы ее черного внушения. Он не мог вспомнить, видел ли оригинал этой вещи, кроме как на барельефе из своего собственного сна, но очертания незаметно сформировались сами собой под его руками. Это была, без сомнения, та самая гигантская фигура, о которой он бредил в бреду. То, что он на самом деле ничего не знал о тайном культе, за исключением того, что упустил из виду безжалостный катехизис моего дяди, он вскоре прояснил; и снова я попытался придумать какой-нибудь способ, которым он мог получить эти странные впечатления.
Он рассказывал о своих снах в странно поэтической манере; заставляя меня с ужасающей ясностью видеть влажный циклопический город из скользкого зеленого камня — геометрия которого, как он странно сказал, была совершенно неправильной — и с испуганным ожиданием слышать непрерывный, полубезумный зов из-под земли: "Ктулху фхтагн, Ктулху фхтагн".
Эти слова были частью того ужасного ритуала, в котором рассказывалось о бдении мертвого Ктулху во сне в его каменном склепе в Р'лайех, и я был глубоко тронут, несмотря на мои рациональные убеждения. Я был уверен, что Уилкокс каким-то случайным образом слышал об этом культе и вскоре забыл о нем среди массы своих столь же странных чтений и фантазий. Позже, в силу своей абсолютной впечатляющести, это нашло подсознательное выражение в снах, в барельефе и в ужасной статуе, которую я сейчас видел; так что его обман моего дяди был очень невинным. Этот юноша принадлежал к тому типу людей, одновременно слегка жеманных и слегка невоспитанных, которые мне никогда не нравились; но теперь я был готов признать и его гениальность, и его честность. Я дружески распрощался с ним и желаю ему всяческих успехов, которые сулит его талант.
Тема культа все еще продолжала завораживать меня, и временами у меня возникали видения личной славы благодаря исследованиям его происхождения и связей. Я посетил Новый Орлеан, поговорил с Леграссом и другими участниками того давнего рейдового отряда, увидел ужасающую картину и даже расспросил тех из пленников-полукровок, которые все еще оставались в живых. Старый Кастро, к сожалению, был мертв уже несколько лет. То, что я теперь так наглядно услышал из первых рук, хотя на самом деле это было не более чем подробное подтверждение того, что написал мой дядя, вновь взволновало меня; ибо я был уверен, что нахожусь на пути к очень реальной, очень тайной и очень древней религии, открытие которой сделало бы меня выдающимся антропологом. Моя позиция по-прежнему была позицией абсолютного материализма, как я бы и хотел, и я с самым необъяснимым упрямством отвергал совпадение записей сновидений и странных вырезок, собранных профессором Энджеллом.
Одна вещь, которую я начал подозревать и которая, боюсь, теперь мне известна, заключается в том, что смерть моего дяди была далека от естественной. Он упал на узкой улочке, ведущей вверх от древней набережной, кишащей иностранными дворнягами, после неосторожного толчка со стороны матроса-негра. Я не забыл смешанную кровь и морские занятия членов культа в Луизиане и не удивился бы, узнав о секретных методах и ядовитых иглах, таких же безжалостных и издревле известных, как таинственные обряды и верования. Леграсса и его людей, это правда, оставили в покое, но в Норвегии погиб один моряк, который все видел своими глазами. Не могли ли более глубокие расспросы моего дяди после знакомства с данными скульптора дойти до зловещих ушей? Я думаю, профессор Энджелл умер потому, что знал слишком много, или потому, что он, вероятно, слишком многому научился. Пойду ли я так же, как он, еще предстоит увидеть, ибо теперь я многому научился.
OceanofPDF.com
III. Безумие моря
Если небеса когда-нибудь пожелают даровать мне милость, то это будет полное уничтожение результатов простой случайности, которая остановила мой взгляд на некоем случайном листке бумаги, лежащем на полке. Это было не то, на что я, естественно, наткнулся бы в ходе своего ежедневного обхода, потому что это был старый номер австралийского журнала "Сиднейский вестник" за 18 апреля 1925 года. Оно ускользнуло даже от бюро раскроя, которое на момент его выпуска жадно собирало материалы для исследований моего дяди.
Я в основном отказался от своих исследований того, что профессор Энджелл назвал "культом Ктулху", и навещал своего ученого друга в Патерсоне, штат Нью-Джерси; куратора местного музея и известного минералога. Однажды, рассматривая резервные образцы, грубо расставленные на полках в задней комнате музея, мое внимание привлекла странная фотография в одной из старых газет, разложенных под камнями. Это был "Сиднейский вестник", о котором я уже упоминал, поскольку у моего друга были обширные связи во всех мыслимых зарубежных странах; и фотография представляла собой полутоновую вырезку отвратительного каменного изваяния, почти идентичного тому, что Леграсс нашел на болоте.
Нетерпеливо очистив лист от его драгоценного содержимого, я подробно просмотрел статью и был разочарован, обнаружив, что она лишь средней длины. Однако то, что в нем предлагалось, имело огромное значение для моих угасающих поисков; и я осторожно вырвал его для немедленных действий. Оно гласило следующее:
В МОРЕ НАЙДЕН ЗАГАДОЧНЫЙ КОРАБЛЬ-ОСТАНЕЦ
"Виджилант" прибывает с беспомощной вооруженной новозеландской яхтой на буксире. На борту обнаружены один выживший и мертвый мужчина. Рассказ об отчаянной битве и смертях в море. Спасенный моряк отказывается рассказывать подробности странного происшествия. У него нашли странного идола. Последующий запрос.
Грузовое судно Morrison Co. "Виджилант", направлявшееся из Вальпараисо, прибыло этим утром к своему причалу в Дарлинг-Харбор, имея на буксире поврежденную, но хорошо вооруженную паровую яхту Alert из Данидина, Северная Каролина, которая была замечена 12 апреля в 34 ® 21' Южной широты, 152 ® 17' Западной долготы, с одним живым и одним мертвым человеком на борту.
"Виджилант" покинул Вальпараисо 25 марта, а 2 апреля был отброшен значительно южнее своего курса исключительно сильными штормами и чудовищными волнами. 12 апреля был замечен брошенный корабль; и хотя он казался покинутым, при посадке на борт было обнаружено, что на нем находятся один выживший в полубредовом состоянии и один человек, который, очевидно, был мертв уже больше недели.
Живой человек сжимал в руках ужасного каменного идола неизвестного происхождения высотой около фута, относительно природы которого власти Сиднейского университета, Королевского общества и музея на Колледж-стрит пребывают в полном недоумении, и который, по словам выжившего, он нашел в каюте яхты в небольшом резном святилище обычного образца.
Этот человек, придя в себя, рассказал чрезвычайно странную историю о пиратстве и массовых убийствах. Это Густав Йохансен, норвежец с некоторым умом, он был вторым помощником капитана двухмачтовой шхуны "Эмма" из Окленда, которая отплыла в Кальяо 20 февраля с экипажем из одиннадцати человек.
"Эмма", по его словам, была задержана и отброшена далеко к югу от своего курса сильным штормом 1 марта, а 22 марта в районе 49® 51' южной широты и 128® 34' западной долготы столкнулась с "Алертом", экипаж которого состоял из канаков и полукровок странного и зловещего вида. Получив категорический приказ поворачивать назад, капитан . Коллинз отказался; после чего странная команда начала яростно и без предупреждения обстреливать шхуну из особенно тяжелой батареи медных пушек, составляющих часть оборудования яхты.
Люди "Эммы" проявили стойкость, говорит выживший, и хотя шхуна начала тонуть от выстрелов ниже ватерлинии, им удалось подтянуться к своему врагу и взять ее на абордаж, схлестнувшись с озверевшей командой на палубе яхты, и они были вынуждены убить их всех, поскольку численное превосходство было незначительным, из-за их особенно отвратительного и отчаянного, хотя и довольно неуклюжего способа ведения боя.
Трое людей с "Эммы", включая капитана. Коллинз и первый помощник Грин были убиты; а оставшиеся восемь человек под командованием второго помощника Йохансена продолжили управлять захваченной яхтой, двигаясь вперед в их первоначальном направлении, чтобы выяснить, существовала ли какая-либо причина для их возвращения.
На следующий день, похоже, они поднялись в воздух и высадились на небольшом острове, хотя известно, что в этой части океана такого острова нет; и шестеро мужчин каким-то образом погибли на берегу, хотя Йохансен странно сдержан в этой части своего рассказа и говорит только об их падении в расщелину в скале.
Позже, по-видимому, он и его спутник поднялись на борт яхты и попытались управлять ею, но были разбиты штормом 2 апреля.
С того времени и до своего спасения 12-го числа мужчина мало что помнит, и он даже не помнит, когда умер Уильям Брайден, его компаньон. Смерть Брайдена не имеет видимой причины и, вероятно, была вызвана волнением или переохлаждением.
Телеграфные сообщения из Данидина сообщают, что Алерт был хорошо известен там как островной торговец и пользовался дурной репутацией на побережье. Им владела любопытная группа полукровок, чьи частые встречи и ночные походы в лес вызывали немалое любопытство; и оно отплыло в большой спешке сразу после шторма и подземных толчков 1 марта.
Наш корреспондент из Окленда отмечает "Эмму" и ее команду отличной репутацией, а Йохансена описывает как трезвого и достойного человека.
Адмиралтейство начнет расследование всего этого дела с завтрашнего дня, в ходе которого будут приложены все усилия, чтобы побудить Йохансена говорить более свободно, чем он делал до сих пор.
Все это было вместе с изображением адского образа; но какой ряд идей возник в моей голове! Здесь были собраны новые данные о культе Ктулху и свидетельства того, что у него были странные интересы как на море, так и на суше. Какой мотив побудил гибридную команду отдать приказ вернуть "Эмму", когда они плавали со своим отвратительным идолом? Что это был за неизвестный остров, на котором погибли шестеро членов экипажа "Эммы" и о котором помощник капитана Йохансен хранил такую тайну? Что выявило расследование вице-адмиралтейства и что было известно о пагубном культе в Данидине? И что самое удивительное, какая глубокая и более чем естественная связь дат придавала пагубное, а теперь и неоспоримое значение различным поворотам событий, столь тщательно отмеченным моим дядей?
1 марта — или 28 февраля по Международной шкале дат — произошло землетрясение и шторм. Из Данидина "Алерт" и его зловонная команда рванулись вперед, словно по повелению повелителя, а на другом конце земли поэты и художники начали видеть сны о странном, промозглом циклопическом городе, в то время как молодой скульптор лепил во сне облик ужасного Ктулху. 23 марта экипаж "Эммы" высадился на неизвестном острове и оставил шестерых человек мертвыми; и в этот день сны чувствительных людей приобрели повышенную яркость и потемнели от страха перед злобным преследованием гигантского монстра, в то время как архитектор сошел с ума, а скульптор внезапно впал в бредовое состояние! А что насчет этой бури 2 апреля — дня, когда прекратились все мечты о промозглом городе и Уилкокс невредимым вырвался из плена странной лихорадки? Что из всего этого — и из тех намеков старого Кастро о затонувших, рожденных звездами Древних и их грядущем правлении; их верном культе и их мастерстве управлять мечтами? Неужели я балансирую на грани космических ужасов, которые человеку не под силу вынести? Если так, то это должны быть ужасы только разума, поскольку каким-то образом второе апреля положило конец чудовищной угрозе, начавшей осаду души человечества.
В тот вечер, после целого дня спешных телеграмм и приготовлений, я попрощался с хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Меньше чем через месяц я был в Данидине, где, однако, обнаружил, что мало что известно о странных членах культа, которые задерживались в старых морских тавернах. Прибрежная мразь была слишком обычным явлением, чтобы ее особо упоминать; хотя ходили смутные разговоры об одном путешествии этих полукровок в глубь материка, во время которого на далеких холмах был замечен слабый барабанный бой и красное пламя. В Окленде я узнал, что Йохансен вернулся с желтыми волосами, поседевшими после поверхностного и безрезультатного допроса в Сиднее, а затем продал свой коттедж на Вест-стрит и отплыл с женой в свой старый дом в Осло. О своем волнующем опыте он рассказал своим друзьям не больше, чем чиновникам адмиралтейства, и все, что они могли сделать, это дать мне его адрес в Осло.
После этого я отправился в Сидней и безрезультатно беседовал с моряками и членами суда вице-адмиралтейства. Я видел Оповещение, которое сейчас продается и используется в коммерческих целях, на Серкулар-Ки в Сидней-Коув, но ничего не получил от его ни к чему не обязывающей массы. Скорчившееся изображение с головой каракатицы, телом дракона, чешуйчатыми крыльями и пьедесталом с иероглифами хранилось в музее в Гайд-парке; и я долго и тщательно изучал его, находя, что это изделие зловеще тонкой работы, выполненное из того же самого загадочного, ужасающего древности и неземной необычности материала, который я заметил в меньшем экземпляре работы Леграсса. Геологи, как сказал мне куратор, сочли это чудовищной загадкой, поскольку они поклялись, что в мире нет камня, подобного этому. Затем я с содроганием вспомнил, что старый Кастро сказал Леграссу о Древних: "Они пришли со звезд и принесли с собой Свои изображения".
Потрясенный такой мысленной решимостью, какой я никогда прежде не испытывал, я решил навестить Мате Йохансена в Осло. Отплыв в Лондон, я сразу же направился в столицу Норвегии и в один осенний день высадился на причале trim в тени Эгеберга. Я выяснил, что адрес Йохансена находился в Старом городе короля Гарольда Хаардрады, который сохранял название Осло на протяжении всех столетий, когда более крупный город маскировался под "Кристиану". Я совершил короткую поездку на такси и с трепещущим сердцем постучал в дверь аккуратного старинного здания с оштукатуренным фасадом. На мой зов откликнулась женщина в черном с печальным лицом, и я был уязвлен разочарованием, когда она сказала мне на запинающемся английском, что Густава Йохансена больше нет.
Он недолго пережил свое возвращение, сказала его жена, потому что события в море в 1925 году сломили его. Он рассказал ей не больше, чем публике, но оставил длинную рукопись — о "технических вопросах", как он сказал, — написанную по-английски, очевидно, для того, чтобы уберечь ее от опасности случайного прочтения. Во время прогулки по узкому переулку недалеко от гетеборгского дока пачка бумаг, выпавшая из чердачного окна, сбила его с ног. Двое матросов-ласкаров сразу же помогли ему подняться на ноги, но прежде чем к нему подъехала машина скорой помощи, он был мертв. Врачи не нашли адекватной причины смерти и объяснили это болезнью сердца и ослабленным телосложением. Теперь я почувствовал, как меня гложет тот темный ужас, который никогда не покинет меня, пока я тоже не обрету покой; "случайно" или как-то иначе. Убедив вдову, что моей связи с "техническими вопросами" ее мужа было достаточно, чтобы дать мне право на получение его рукописи, я унес документ и начал читать его на лондонском пароходе.
Это была простая бессвязная вещь — попытка наивного моряка вести дневник постфактум - и попытка изо дня в день вспоминать то последнее ужасное плавание. Я не могу попытаться передать это дословно во всей его туманности и избыточности, но я передам его суть достаточно, чтобы показать, почему шум воды о борта судна стал для меня настолько невыносимым, что я заткнул уши ватой.
Йохансен, слава Богу, знал не совсем все, хотя и видел город и это Существо, но я никогда больше не смогу спать спокойно, когда подумаю об ужасах, которые постоянно скрываются за жизнью во времени и пространстве, и о тех неосвященных богохульствах со стороны старых звезд, которые грезят под водой, известных и одобряемых культом кошмаров, готовых и жаждущих обрушить их на мир, когда очередное землетрясение снова поднимет их чудовищный каменный город на солнце и воздух.
Путешествие Йохансена началось именно так, как он сообщил вице-адмиралтейству. "Эмма" с балластом вышла из Окленда 20 февраля и ощутила всю силу той вызванной землетрясением бури, которая, должно быть, подняла со дна моря ужасы, наполнявшие мечты людей. Снова оказавшись под контролем, корабль шел хорошим ходом, когда 22 марта был поднят по тревоге, и я почувствовал сожаление помощника капитана, когда он писал о его бомбардировке и затоплении. О смуглых культовых извергах начеку он говорит с многозначительным ужасом. В них было какое-то особенно отвратительное качество, из-за которого их уничтожение казалось почти обязанностью, и Йохансен искренне удивляется обвинению в безжалостности, выдвинутому против его партии во время слушаний в следственном суде. Затем, движимые любопытством на своей захваченной яхте под командованием Йохансена, мужчины видят огромный каменный столб, торчащий из моря, и на 47 ® 9' южной широты, 126 ® 43 ' Западной долготы натыкаются на береговую линию из смешанной грязи, ила и заросшей водорослями циклопической каменной кладки, которая может быть не чем иным, как осязаемой субстанцией величайшего ужаса земли — кошмарного города-трупа Р'Лайех, который был построен в неизмеримые эпохи назад огромными, отвратительными формами, которые просочились с темных звезд. Там покоился великий Ктулху и его орды, скрытые в зеленых склепах, покрытых слизью, и, наконец, после неисчислимых циклов посылающие наружу мысли, которые вселяют страх в мечты чувствительных людей и властно призывают верующих отправиться в паломничество за освобождением и восстановлением. Обо всем этом Йохансен не подозревал, но, видит Бог, вскоре он увидел достаточно!
Я полагаю, что только одна горная вершина, отвратительная цитадель, увенчанная монолитом, на которой был похоронен великий Ктулху, действительно поднялась из воды. Когда я думаю о масштабах всего того, что может твориться там, внизу, мне почти хочется немедленно покончить с собой. Йохансен и его люди были поражены космическим величием этого пропитанного влагой Вавилона древних демонов и, должно быть, догадались без руководства, что это не относится ни к этой, ни к какой-либо другой разумной планете. Благоговейный трепет перед невероятными размерами зеленоватых каменных блоков, головокружительной высотой огромного резного монолита и ошеломляющей идентичностью колоссальных статуй и барельефов со странным изображением, найденным в святилище "начеку", отчетливо виден в каждой строке испуганного описания помощника капитана.
Не зная, что такое футуризм, Йохансен достиг чего-то очень близкого к нему, когда говорил о городе; ибо вместо описания какой-либо определенной структуры или здания он останавливается только на общих впечатлениях от обширных углов и каменных поверхностей — поверхностей слишком больших, чтобы принадлежать чему-то правильному на этой земле, и нечестивых, с ужасными изображениями и иероглифами. Я упоминаю его разговор об углах, потому что это наводит на мысль о том, что Уилкокс рассказывал мне о своих ужасных снах. Он сказал, что геометрия места из сна, которое он видел, была ненормальной, неевклидовой и отвратительно пахла сферами и измерениями, отличными от наших. Теперь неграмотный моряк чувствовал то же самое, глядя на ужасную реальность.
Йохансен и его люди приземлились на пологом илистом берегу этого чудовищного Акрополя и, скользя, вскарабкались наверх по гигантским илистым блокам, которые не могли быть лестницей смертных. Само небесное солнце казалось искаженным, если смотреть на него сквозь поляризующие миазмы, исходящие от этого пропитанного морем извращения, и извращенная угроза и напряженность хитро таились в этих безумно неуловимых углах резной скалы, где второй взгляд показывал вогнутость после того, как первый показал выпуклость.
Что-то очень похожее на испуг охватило всех исследователей, прежде чем они увидели что-то более определенное, чем камни, ил и водоросли. Каждый сбежал бы, если бы не боялся презрения остальных, и они лишь без особого энтузиазма искали - как оказалось, тщетно — какой—нибудь портативный сувенир, который можно было бы унести с собой.
Именно португалец Родригес взобрался на подножие монолита и крикнул о том, что он нашел. Остальные последовали за ним и с любопытством посмотрели на огромную резную дверь с уже знакомым барельефом в виде кальмара-дракона. По словам Йохансена, это было похоже на большую амбарную дверь; и все они чувствовали, что это дверь, из-за богато украшенной перемычки, порога и косяков вокруг нее, хотя они не могли решить, располагалась ли она ровно, как люк, или наклонно, как наружная дверь погреба. Как сказал бы Уилкокс, геометрия этого места была совершенно неправильной. Нельзя было быть уверенным, что море и земля находятся в горизонтальном положении, поэтому относительное положение всего остального казалось фантастически изменчивым.
Брайден безрезультатно надавил на камень в нескольких местах. Затем Донован осторожно ощупал его по краю, нажимая на каждую точку по отдельности. Он бесконечно карабкался по гротескной каменной лепнине — то есть можно было бы назвать это лазанием, если бы эта штука, в конце концов, не была горизонтальной, — и мужчины удивлялись, как какая-либо дверь во вселенной может быть такой огромной. Затем, очень мягко и медленно, перемычка размером в акр начала прогибаться внутрь наверху; и они увидели, что она сбалансирована.
Донован соскользнул или каким-то образом переместился вниз или вдоль косяка и присоединился к своим товарищам, и все наблюдали за странным удалением чудовищно резного портала. В этой фантазии призматического искажения она аномально двигалась по диагонали, так что все законы материи и перспективы казались нарушенными.
Отверстие было черным, темнота казалась почти материальной. Эта мрачность действительно была положительным качеством; ибо она скрывала те части внутренних стен, которые должны были быть видны, и фактически вырвалась наружу подобно дыму из своего многолетнего заключения, заметно затемняя солнце, когда оно ускользало в сморщенное и выпуклое небо на хлопающих перепончатых крыльях. Запах, поднимавшийся из недавно открывшихся глубин, был невыносим, и наконец быстроухому Хокинсу показалось, что он услышал там, внизу, неприятный хлюпающий звук. Все слушали, и все продолжали слушать, когда Оно, неуклюже пуская слюни, появилось в поле зрения и ощупью протиснуло Свою студенисто-зеленую необъятность через черный дверной проем в отравленный наружный воздух этого отравленного безумием города.
Почерк бедняги Йохансена чуть не портился, когда он писал об этом. Он думает, что из шести человек, так и не добравшихся до корабля, двое погибли от чистого испуга в то проклятое мгновение. Это невозможно описать — нет языка для обозначения таких бездн воплей и незапамятного безумия, таких жутких противоречий всей материи, силы и космического порядка. Гора шла или спотыкалась. Боже! Что удивительного, что на другом конце земли великий архитектор сошел с ума, а бедняга Уилкокс заболел лихорадкой в тот телепатический момент? Порождение идолов, зеленое, липкое отродье звезд, пробудилось, чтобы заявить о своих правах. Звезды снова оказались правы, и то, чего древний культ не смог сделать по замыслу, группа невинных моряков сделала случайно. После бессчетных миллиардов лет великий Ктулху снова был на свободе и жаждал наслаждений.
Три человека были схвачены дряблыми когтями прежде, чем кто-либо обернулся. Упокой их Господь, если во вселенной есть покой. Это были Донован, Геррера и Ангстрем. Паркер поскользнулся, когда трое других яростно неслись к лодке по бесконечным, покрытым зеленой коркой скалам, и Йохансен клянется, что его поглотил угол каменной кладки, которого там не должно было быть; угол, который был острым, но вел себя так, как будто был тупым. Так что только Брайден и Йохансен добрались до лодки и отчаянно потянули на себя, чтобы поднять тревогу, когда гигантское чудовище плюхнулось на скользкие камни и заколебалось, барахтаясь у кромки воды.
Не было допущено полного спада пара, несмотря на то, что вся команда отправилась на берег; и потребовалось всего несколько мгновений лихорадочной беготни вверх-вниз между штурвалом и машинами, чтобы поднять Тревогу. Медленно, среди искаженных ужасов этой неописуемой сцены, она начала взбивать смертоносные воды; в то время как на каменной кладке этого могильного берега, который не был земным, титаническое Создание со звезд пускало слюни и бормотало что-то невнятное, подобно Полифему, проклинающему убегающий корабль Одиссея. Затем, более смелый, чем легендарный Циклоп, великий Ктулху скользнул в воду и начал преследование, поднимая огромные волны космической мощи. Брайден оглянулся назад и сошел с ума, пронзительно смеясь, как продолжал смеяться время от времени, пока однажды ночью смерть не настигла его в хижине, когда Йохансен бредил в бреду.
Но Йохансен еще не сдался. Зная, что эта Штука наверняка может догнать "Алерт" до тех пор, пока не будут полностью подняты пары, он решился на отчаянный шанс и, включив двигатель на полные обороты, молниеносно выбежал на палубу и повернул штурвал вспять. В зловонном рассоле поднялись мощные вихри и вспенилась вода, и по мере того, как пар поднимался все выше и выше, храбрый норвежец направил свое судно нос к носу с преследующим его желе, которое возвышалось над грязной пеной, как корма демонического галеона. Ужасная голова кальмара с извивающимися щупальцами доставала почти до бушприта крепкой яхты, но Йохансен неумолимо гнал машину вперед. Раздался треск, как от лопнувшего мочевого пузыря, слякотная гадость, как от разделанной рыбы-солнца, вонь, как от тысячи вскрытых могил, и звук, который летописец не смог бы передать на бумаге. На мгновение корабль окутало едкое и ослепляющее зеленое облако, а затем осталось только ядовитое бурление за кормой; где — Боже всемогущий! — рассеянная пластика этого безымянного небесного отродья туманным образом восстанавливала свою ненавистную первоначальную форму, в то время как расстояние увеличивалось с каждой секундой по мере того, как Тревога набирала обороты от поднимающегося пара.
На этом все. После этого Йохансен размышлял только об идоле в каюте и позаботился о еде для себя и смеющегося маньяка рядом с ним. Он не пытался ориентироваться после первого смелого полета, потому что реакция вырвала что-то из его души. Затем 2 апреля разразилась буря, и над его сознанием сгустились тучи. Возникает ощущение призрачного кружения в жидких безднах бесконечности, головокружительных поездок по вращающимся вселенным на хвосте кометы и истерических прыжков из ямы на Луну и с луны обратно в яму, и все это оживляется хором искаженных, веселых старших богов и зеленых бесов-насмешников с крыльями летучей мыши из Тартара.
Из этого сна пришло спасение — "Бдительный", суд вице-адмиралтейства, улицы Данидина и долгое путешествие домой, в старый дом на берегу Эгеберга. Он не мог сказать — они сочли бы его сумасшедшим. Он напишет о том, что знал, прежде чем придет смерть, но его жена не должна догадаться. Смерть была бы благом, если бы только она могла стереть воспоминания.
Это был документ, который я прочитал, и теперь я положил его в жестяную коробку рядом с барельефом и бумагами профессора Энджелла. Вместе с ним отправится и этот мой послужной список — это испытание моего собственного здравомыслия, в котором по кусочкам собрано то, что, я надеюсь, никогда больше не будет собрано воедино. Я смотрел на все, что вселенная может вместить в себя, с ужасом, и даже весеннее небо и летние цветы всегда будут для меня ядом. Но я не думаю, что моя жизнь будет долгой. Как ушел мой дядя, как ушел бедняга Йохансен, уйду и я. Я знаю слишком много, а культ все еще жив.
Ктулху, я полагаю, тоже все еще жив, снова в той каменной пропасти, которая защищала его с тех пор, как солнце было молодым. Его проклятый город снова затонул, ибо "Бдительный" проплыл над этим местом после апрельской бури; но его служители на земле все еще ревут, скачут и убивают вокруг монолитов, увенчанных идолами, в безлюдных местах. Должно быть, он был пойман в ловушку погружением, находясь в своей черной бездне, иначе мир сейчас кричал бы от страха и безумия. Кто знает, чем все закончится? То, что поднялось, может затонуть, а то, что опустилось, может подняться. Отвратительность ждет и мечтает в глубине, и разложение распространяется по разрушающимся городам людей. Придет время — но я не должен и не могу думать! Позвольте мне молиться о том, чтобы, если я не переживу эту рукопись, мои душеприказчики предпочли осторожность смелости и позаботились о том, чтобы это никому не бросалось в глаза.
OceanofPDF.com
Данвичский ужас
OceanofPDF.com
Глава I
Когда путешественник на севере центрального Массачусетса сворачивает не на ту развилку на перекрестке с Эйлсбери-пайк сразу за Динз-Корнерс, он натыкается на пустынную и любопытную страну.
Земля становится выше, и окаймленные шиповником каменные стены все ближе и ближе прижимаются к колеям пыльной извилистой дороги. Деревья в частых лесных полосах кажутся слишком большими, а дикорастущие сорняки, ежевика и разнотравье достигают пышности, которую не часто встретишь в заселенных регионах. В то же время засеянные поля кажутся необычайно немногочисленными и бесплодными, в то время как разбросанные по ним дома имеют удивительно однородный вид возраста, убожества и ветхости.
Сам не зная почему, человек не решается спросить дорогу у скрюченных одиноких фигур, которых время от времени замечаешь на осыпающихся дверных ступеньках или на покатых, усыпанных камнями лугах. Эти фигуры настолько безмолвны и скрытны, что возникает ощущение, что человек каким-то образом сталкивается с запретными вещами, с которыми лучше было бы не иметь ничего общего. Когда дорога поднимается, и над густым лесом открываются горы, чувство странного беспокойства усиливается. Вершины слишком округлые и симметричные, чтобы создать ощущение комфорта и естественности, и иногда небо с особенной четкостью вырисовывает причудливые круги высоких каменных колонн, которыми увенчано большинство из них.
Путь пересекают ущелья и лощины сомнительной глубины, а грубые деревянные мосты всегда кажутся ненадежными. Когда дорога снова сворачивает, начинаются участки болотистой местности, которые инстинктивно не нравятся и даже почти пугают вечером, когда невидимые козодои щебечут, а светлячки вылетают в ненормальном изобилии, чтобы танцевать под хриплые, пугающе настойчивые ритмы пронзительно свистящих лягушек-быков. Тонкая, сияющая линия верховьев реки Мискатоник имеет странное змееподобие, поскольку она вьется у подножий куполообразных холмов, среди которых она возвышается.
По мере приближения холмов обращаешь больше внимания на их лесистые склоны, чем на увенчанные камнями вершины. Эти склоны возвышаются так мрачно и отвесно, что хочется держаться от них подальше, но нет дороги, по которой можно было бы их избежать. Перейдя крытый мост, видишь маленькую деревушку, приютившуюся между ручьем и вертикальным склоном Круглой горы, и удивляешься скоплению гниющих деревянных крыш, свидетельствующих о более раннем архитектурном периоде, чем в соседнем регионе. неутешительно видеть при ближайшем рассмотрении, что большинство домов заброшены и приходят в упадок, а в церкви со сломанным шпилем теперь находится единственное неряшливое торговое заведение в деревне. Человек боится довериться мрачному туннелю моста, но избежать этого нет никакого способа. Оказавшись на другой стороне деревенской улицы, трудно избавиться от впечатления слабого, неприятного запаха, исходящего от скопления плесени и разложения столетий. Всегда приятно выбраться из этого места и следовать по узкой дороге, огибающей подножие холмов и пересекающей равнинную местность за ними, пока она не соединится с Эйлсбери-пайк. Впоследствии иногда узнаешь, что побывал в Данвиче.
Посторонние посещают Данвич как можно реже, и после определенного сезона ужасов все указывающие на него вывески были сняты. Пейзажи, если судить по обычным эстетическим канонам, более чем обычно красивы, однако здесь нет наплыва художников или летних туристов. Два столетия назад, когда над разговорами о крови ведьм, поклонении сатане и странных лесных обитателях не смеялись, было принято объяснять причины, по которым следует избегать этой местности. В наш разумный век — с тех пор как Данвичский ужас 1928 года был замят теми, кто заботился о благополучии города и всего мира, — люди избегают его, сами не зная точно почему. Возможно, одна из причин — хотя это не может быть применимо к неосведомленным незнакомцам — заключается в том, что местные жители сейчас находятся в отталкивающем упадке, далеко продвинувшись по пути регресса, столь распространенному во многих захолустьях Новой Англии. Они пришли к самостоятельному формированию расы с четко выраженными умственными и физическими стигматами вырождения и инбридинга. Средний уровень их интеллекта удручающе низок, в то время как их анналы разят неприкрытой порочностью и полускрытыми убийствами, кровосмешениями и деяниями почти безымянного насилия и извращенности. Старое дворянство, представляющее две или три воинственные семьи, пришедшие из Салема в 1692 году, сохранилось несколько выше общего уровня упадка; хотя многие ветви так глубоко погрузились в грязное население, что только их имена остаются ключом к происхождению, которое они позорят. Некоторые Уотли и Бишопы до сих пор посылают своих старших сыновей в Гарвард и Мискатоник, хотя эти сыновья редко возвращаются в ветхие крыши гамбрела, под которыми родились они и их предки.
Никто, даже те, кто располагает фактами, касающимися недавнего ужаса, не может точно сказать, что случилось с Данвичем; хотя старые легенды говорят о неосвященных обрядах и конклавах индейцев, во время которых они вызывали запретные тени с огромных округлых холмов и произносили дикие оргиастические молитвы, ответом на которые были громкие трески и грохот из-под земли внизу. В 1747 году преподобный Абиджа Ходли, недавно пришедший в Конгрегационалистскую церковь в Данвич-Виллидж, произнес запоминающуюся проповедь о близком присутствии сатаны и его бесов, в которой он сказал:
"Следует признать, что эти Богохульства адской Своры Демонов слишком общеизвестны, чтобы их отрицать; проклятые Голоса Азазеля и Бузраэля, Вельзевула и Велиала слышны сейчас из-под Земли более чем Десятком ныне здравствующих Свидетелей, заслуживающих доверия. Я сам не более Двух Недель назад уловил очень простую Беседу о злых Силах на Холме за моим Домом; при этом раздавались Грохот и перекатывание, стоны, Визг и Шипение, такие, какие не могли вызвать никакие Существа на этой Земле, и которые, должно быть, должны были исходить из тех Пещер, которые может обнаружить только черная Магия, и только Дивелл может открыть ".
Мистер Ходли исчез вскоре после произнесения этой проповеди, но текст, напечатанный в Спрингфилде, сохранился до наших дней. Из года в год продолжали поступать сообщения о шумах на холмах, которые до сих пор представляют загадку для геологов и физиологов.
Другие предания рассказывают о неприятных запахах возле венчающих холм кругов каменных столбов и о порывах ветра, которые слабо доносятся в определенные часы из определенных точек на дне больших ущелий; в то время как третьи пытаются объяснить Дьявольский хмельной двор — унылый, выжженный склон холма, на котором не вырастет ни деревца, ни кустика, ни травинки. Кроме того, туземцы смертельно боятся многочисленных козодоев, которые громко кричат теплыми ночами. Утверждается, что птицы - психопомпы, подстерегающие души умирающих, и что они издают свои жуткие крики в унисон с затрудненным дыханием страдальца. Если им удается поймать убегающую душу, когда она покидает тело, они мгновенно улетают, щебеча в демоническом смехе; но если им это не удается, они постепенно погружаются в разочарованное молчание.
Эти сказки, конечно, устарели и смешны, потому что они пришли из очень давних времен. Данвич действительно до смешного стар — намного старше любого из населенных пунктов в радиусе тридцати миль от него. К югу от деревни все еще можно разглядеть стены подвала и дымоход древнего Бишоп-хауса, построенного до 1700 года; в то время как руины мельницы у водопадов, построенной в 1806 году, представляют собой самый современный памятник архитектуры, который можно увидеть. Промышленность здесь не процветала, и фабричное движение девятнадцатого века оказалось недолговечным. Древнейшими из всех являются огромные кольца грубо отесанных каменных колонн на вершинах холмов, но их чаще приписывают индейцам, чем поселенцам. Залежи черепов и костей, найденные внутри этих кругов и вокруг большой скалы, похожей на стол, на Сентинел-Хилл, поддерживают распространенное мнение о том, что эти места когда-то были местами захоронений покумтаков; даже несмотря на то, что многие этнологи, игнорируя абсурдную неправдоподобность такой теории, упорно считают, что останки принадлежат к европеоидной расе.
OceanofPDF.com
Глава II
Именно в городке Данвич, в большом и частично заселенном фермерском доме, расположенном на склоне холма в четырех милях от деревни и в полутора милях от любого другого жилья, в 5 часов утра в воскресенье второго февраля 1913 года родился Уилбур Уэйтли. Эту дату вспомнили потому, что это было Сретение, которое жители Данвича с любопытством отмечают под другим названием; и потому, что на холмах раздавался шум и все собаки в округе настойчиво лаяли всю предыдущую ночь. Менее заслуживающим внимания был тот факт, что матерью была одна из декадентствующих Уотли, несколько уродливая, непривлекательная женщина-альбинос тридцати пяти лет, живущая со старым и полубезумным отцом, о котором в юности шептались самые страшные истории о волшебстве. У Лавинии Уэйтли не было известного мужа, но, согласно местным обычаям, она не делала попыток отречься от ребенка; о другой стороне происхождения которого сельские жители могли — и делали — строить предположения так широко, как им заблагорассудится. Напротив, она, казалось, странно гордилась смуглым, козлиного вида младенцем, который составлял такой контраст с ее собственным болезненным розовоглазым альбинизмом, и было слышно, как она бормотала множество любопытных пророчеств о его необычных способностях и потрясающем будущем.
Лавиния была из тех, кто был склонен бормотать подобные вещи, потому что она была одиноким созданием, привыкшим бродить среди гроз по холмам и пытаться читать большие пахучие книги, которые ее отец унаследовал через два столетия Уотлиса и которые быстро рассыпались на части от старости и червоточин. Она никогда не ходила в школу, но была полна разрозненных обрывков древних знаний, которым ее научил старина Уэйтли. Отдаленный фермерский дом всегда вызывал страх из-за репутации старого Уэйтли как знатока черной магии, а необъяснимая насильственная смерть миссис Уэйтли, когда Лавинии было двенадцать лет, не способствовала росту популярности этого места. Изолированная от чужих влияний, Лавиния любила дикие и грандиозные мечты наяву и необычные занятия; ее досуг не был сильно занят домашними заботами в доме, из которого давным-давно исчезли все стандарты порядка и опрятности.
В ночь рождения Уилбура раздался ужасный крик, который перекрыл даже шум холмов и лай собак, но ни один известный врач или акушерка не присутствовал при его появлении. Соседи ничего не знали о нем до недели спустя, когда старик Уотли въехал на санях по снегу в Данвич-Виллидж и что-то бессвязно втолковывал группе бездельников в универсальном магазине Осборна. Казалось, в старике произошла перемена — добавился элемент скрытности в затуманенном мозгу, который незаметно превратил его из объекта в субъект страха, — хотя он был не из тех, кого тревожат какие-либо обычные семейные события. Среди всего этого он проявил некоторый след гордости, которую позже заметил в своей дочери, и то, что он сказал об отцовстве ребенка, запомнилось многим его слушателям много лет спустя.
- Мне все равно, что думают люди, — если бы сын Эфа Лавинни был похож на своего отца, он не был бы похож ни на кого из тех, кого вы ожидаете. Тебе не нужно думать, что единственные люди - это люди в округе. Лавинни кое-что прочитала и нашла кое-что, о чем большинство из вас только рассказывают. Я полагаю, что ее мужчина - самый хороший муж, какого ваша родня может найти по эту сторону Эйлсбери; и если бы вы знали о холмах столько, сколько знаю я, ни вам, ни ей не подошла бы свадьба в церкви получше. Позвольте мне сказать вам кое—что - когда-нибудь ваши люди услышат, как ребенок из Лавинни зовет своего отца по имени на вершине Сентинел-Хилл!
Единственными людьми, которые видели Уилбура в первый месяц его жизни, были старый Захария Уэйтли из неувядших Уэйтли и гражданская жена эрла Сойера, Мами Бишоп. Визит Мэми, откровенно говоря, был вызван любопытством, и ее последующие рассказы отдавали должное ее наблюдениям; но Захария пришел вести пару коров Олдерни, которых старый Уэйтли купил у своего сына Кертиса. Это положило начало скупке скота семьей маленького Уилбура, которая закончилась только в 1928 году, когда пришел и ушел данвичский ужас; однако ветхий амбар Уотли никогда не казался переполненным домашним скотом. Наступил период, когда люди были достаточно любопытны, чтобы подкрасться и сосчитать стадо, которое ненадежно паслось на крутом склоне холма над старой фермой, и им никогда не удавалось найти больше десяти-двенадцати анемичных, бескровных на вид особей. Очевидно, какая-то чума, возможно, возникшая из-за нездоровых пастбищ или пораженных грибками досок грязного сарая, вызвала высокую смертность среди животных Уотли. Странные раны или язвы, напоминающие порезы, казалось, поражали видимый скот; и один или два раза за последние месяцы некоторым посетителям показалось, что они могли различить похожие язвы на горле седого, небритого старика и его неряшливой дочери-альбиноса с вьющимися волосами.
Весной после рождения Уилбура Лавиния возобновила свои обычные прогулки по холмам, неся на неправильно расставленных руках смуглого ребенка. Общественный интерес к Уотли утих после того, как большинство жителей деревни увидели младенца, и никто не потрудился прокомментировать стремительное развитие, которое, казалось, демонстрировал этот новоприбывший каждый день. Рост Уилбура был поистине феноменальным, поскольку в течение трех месяцев после своего рождения он достиг таких размеров и мышечной силы, которые обычно не встречаются у младенцев моложе полного года. Его движения и даже звуки голоса демонстрировали сдержанность и обдуманность, в высшей степени свойственные младенцу, и никто не был по-настоящему не готов, когда в семь месяцев он начал ходить без посторонней помощи, с запинками, которых хватило еще на месяц, чтобы устранить.
Несколько позже этого времени — в Хэллоуин — в полночь на вершине Сентинел-Хилл, где среди кургана древних костей возвышается старый камень, похожий на стол, было замечено сильное пламя. Серьезный разговор начался, когда Сайлас Бишоп — из "неистлевших бишопов— - упомянул, что видел мальчика, который бодро взбегал на холм впереди своей матери примерно за час до того, как было замечено пламя. Сайлас разыскивал заблудшую телку, но он почти забыл о своей миссии, когда мимолетно заметил две фигуры в тусклом свете своего фонаря. Они почти бесшумно пробирались сквозь подлесок, и изумленному наблюдателю, казалось, показалось, что они совершенно раздеты. Впоследствии он не мог быть уверен насчет мальчика, на котором, возможно, был какой-то пояс с бахромой и пара темных плавок или брюк. Впоследствии Уилбура никогда не видели живым и в сознании без полной и наглухо застегнутой одежды, беспорядок или угроза беспорядка которой, казалось, всегда наполняли его гневом и тревогой. Его контраст с убогими матерью и дедом в этом отношении считался очень заметным, пока ужас 1928 года не подсказал наиболее вескую из причин.
В январе следующего года сплетников слегка заинтересовал тот факт, что "черное отродье Лавинни" начало говорить, причем в возрасте всего одиннадцати месяцев. Его речь была несколько примечательна как из-за ее отличия от обычного акцента в этом регионе, так и из-за того, что в ней проявлялась свобода от инфантильного сюсюканья, которым вполне могли бы гордиться многие дети трех-четырех лет. Мальчик не был разговорчив, но когда он заговорил, казалось, в нем отразился какой-то неуловимый элемент, совершенно недоступный Данвичу и его обитателям. Странность заключалась не в том, что он говорил, и даже не в простых идиомах, которые он использовал; казалось, она была смутно связана с его интонацией или с внутренними органами, производившими произносимые звуки. Черты его лица тоже отличались зрелостью; ибо, хотя он унаследовал отсутствие подбородка у своей матери и деда, его твердый нос не по годам правильной формы в сочетании с выражением больших, темных, почти латиноамериканских глаз придавали ему вид почти взрослого человека и почти сверхъестественного интеллекта. Однако он был чрезвычайно уродлив, несмотря на свою блестящую внешность; было что-то почти козлиное или животное в его толстых губах, крупнопористой желтоватой коже, жестких курчавых волосах и странно удлиненных ушах. Вскоре его невзлюбили еще решительнее, чем его мать и дедушку, и все домыслы о нем были приправлены ссылками на ушедшую в прошлое магию Старого Уотли и на то, как однажды холмы содрогнулись, когда он выкрикнул ужасное имя Йог-Сотота посреди каменного круга с раскрытой огромной книгой в руках. Собаки вызывали у мальчика отвращение, и он всегда был вынужден принимать различные меры защиты от их угрожающего лая.
OceanofPDF.com
Глава III
Тем временем старина Уэйтли продолжал покупать скот, заметно не увеличивая численность своего стада. Он также нарубил древесины и начал ремонтировать неиспользуемые части своего дома — просторного здания с козырьковой крышей, задняя часть которого полностью утопала в каменистом склоне холма, и трех наименее разрушенных комнат на первом этаже всегда было достаточно для него и его дочери.
Должно быть, в старике были огромные запасы силы, раз он мог выполнять такую тяжелую работу; и хотя временами он все еще что-то невнятно бормотал, его плотницкие работы, казалось, свидетельствовали о здравом расчете. Это началось сразу после рождения Уилбура, когда один из многочисленных сараев для инструментов был внезапно приведен в порядок, обшит вагонкой и снабжен новым крепким замком. Теперь, восстанавливая заброшенный верхний этаж дома, он был не менее скрупулезным мастером. Его мания проявилась только в том, что он плотно заколотил все окна в восстановленной секции, хотя многие заявляли, что вообще возиться с восстановлением - безумие.
Менее необъяснимым было то, что он оборудовал для своего новорожденного внука другую комнату на первом этаже — комнату, которую видели несколько посетителей, хотя на заколоченный верхний этаж никого никогда не пускали. Вдоль стен этой комнаты он установил высокие прочные стеллажи, на которых начал постепенно расставлять, по-видимому, в тщательном порядке, все истлевшие древние книги и фрагменты книг, которые в течение его собственного времени были беспорядочно свалены в кучу в самых разных углах различных комнат.
"Я кое-что использовал из них, - говорил он, пытаясь заштопать разорванную страницу с черными буквами пастой, приготовленной на ржавой кухонной плите, - но мальчик умеет использовать их лучше. Он бы обращался с ними так же хорошо, как со своими родственниками, потому что они будут всем его имуществом.
Когда Уилбуру был год и семь месяцев — в сентябре 1914 года — его размеры и достижения вызывали почти тревогу. Он вырос таким же большим, как четырехлетний ребенок, и был беглым и невероятно умным собеседником. Он свободно бегал по полям и холмам и сопровождал свою мать во всех ее странствиях. Дома он усердно изучал странные картинки и диаграммы в книгах своего деда, в то время как старина Уотли долгими, тихими вечерами наставлял и катехизировал его. К этому времени реставрация дома была закончена, и те, кто наблюдал за происходящим, удивлялись, почему одно из верхних окон было превращено в прочную дощатую дверь. Это было окно в задней части восточного гейбл-энда, вплотную к холму; и никто не мог себе представить, зачем к нему с земли пристроили деревянную взлетно-посадочную полосу с зазубринами. Примерно в то время, когда эта работа была завершена, люди заметили, что старый сарай для инструментов, наглухо запертый и без окон, обшитый вагонкой с момента рождения Уилбура, снова был заброшен. Дверь безжизненно распахнулась, и когда эрл Сойер однажды вошел внутрь после визита к старому Уотли по поводу продажи скота, он был совершенно сбит с толку странным запахом, с которым столкнулся, — он утверждал, что такого зловония он никогда прежде не ощущал за всю свою жизнь, за исключением индейских кругов на холмах, и которое не могло исходить от чего-либо разумного или земного. Но с другой стороны, дома и сараи жителей Данвича никогда не отличались безупречностью обоняния.
В последующие месяцы не было никаких заметных событий, за исключением того, что все клялись в медленном, но неуклонном усилении таинственных шумов с холмов. Накануне мая 1915 года были подземные толчки, которые почувствовали даже жители Эйлсбери, в то время как следующий Хэллоуин вызвал подземный грохот, странно синхронизированный со вспышками пламени — "эти ведьмы Что творят" - с вершины Сентинел-Хилл. Уилбур рос необъяснимым образом, так что на четвертом курсе выглядел десятилетним мальчиком. Теперь он жадно читал в одиночестве, но разговаривал гораздо меньше, чем раньше. Его поглощала устоявшаяся молчаливость, и впервые люди начали конкретно говорить о зарождающемся зловещем выражении на его козлином лице. Иногда он бормотал на незнакомом жаргоне и пел в причудливых ритмах, которые вызывали у слушателя чувство необъяснимого ужаса. Отвращение, проявляемое к нему собаками, теперь стало предметом широкого обсуждения, и он был вынужден носить с собой пистолет, чтобы безопасно передвигаться по сельской местности. Случайное использование им оружия не повысило его популярности среди владельцев собак-стражей.
Немногочисленные посетители дома часто заставали Лавинию одну на первом этаже, в то время как на заколоченном втором этаже раздавались странные крики и шаги. Она никогда не рассказывала, что ее отец и мальчик делали там, наверху, хотя однажды побледнела и изобразила ненормальную степень страха, когда шутливый торговец рыбой попробовал открыть запертую дверь, ведущую на лестницу. Этот разносчик сказал посетителям магазина в Данвич-Виллидж, что ему показалось, будто он слышал топот лошади этажом выше. Посетители задумались, думая о двери и взлетно-посадочной полосе, а также о скоте, который так быстро исчез. Затем они содрогнулись, вспомнив рассказы о молодости старого Уотли и о странных вещах, которые возникают из-под земли, когда в нужное время тельца приносят в жертву определенным языческим богам. С некоторого времени было замечено, что собаки начали ненавидеть и бояться всего Уотли-плейс так же яростно, как они ненавидели и боялись юного Уилбура лично.
В 1917 году началась война, и сквайру Сойеру Уэйтли, как председателю местной призывной комиссии, пришлось немало потрудиться, чтобы найти квоту молодых людей из Данвича, годных даже для отправки в лагерь для перевоспитания. Правительство, встревоженное такими признаками повсеместного регионального упадка, направило нескольких офицеров и медицинских экспертов для расследования; был проведен опрос, который, возможно, до сих пор помнят читатели газет Новой Англии. Именно огласка, сопутствовавшая этому расследованию, навела репортеров на след Уотли и побудила "Бостон Глоуб" и "Аркхэм адвертайзер" напечатать яркие воскресные репортажи о не по годам развитом юном Уилбуре, черной магии старого Уотли, полках со странными книгами, опечатанном втором этаже старинного фермерского дома, а также о странностях всего региона и его шумах на холмах. Уилбуру тогда было четыре с половиной, а выглядел он на пятнадцать. Его губы и щеки покрылись жестким темным пушком, а голос начал ломаться.
Эрл Сойер отправился на Уэйтли-плейс с обеими группами репортеров и операторов и обратил их внимание на странное зловоние, которое теперь, казалось, сочилось из запечатанных верхних помещений. По его словам, это было в точности похоже на запах, который он обнаружил в сарае для инструментов, заброшенном после окончательного ремонта дома; и на слабые запахи, которые, как ему иногда казалось, он улавливал возле каменного круга в горах. Жители Данвича читали рассказы, когда они появлялись, и ухмылялись над очевидными ошибками. Они также задавались вопросом, почему авторы так много внимания уделяли тому факту, что старый Уотли всегда платил за свой скот золотыми монетами чрезвычайно древней даты. Уотли приняли своих посетителей с плохо скрываемым отвращением, хотя и не осмелились вызвать дальнейшую огласку яростным сопротивлением или отказом говорить.
OceanofPDF.com
Глава IV
В течение десятилетия анналы Уотли неразличимо сливались с общей жизнью болезненного сообщества, привыкшего к их странностям и ожесточившегося от их оргий в канун мая и Дня Всех Святых. Дважды в год они разжигали костры на вершине Сторожевого холма, и в это время горный грохот повторялся со все большей и большей силой; в то время как в любое время года в одиноком фермерском доме происходили странные и зловещие события. Со временем звонившие утверждали, что слышали звуки на закрытом верхнем этаже, даже когда вся семья была внизу, и они задавались вопросом, как быстро или как долго обычно приносили в жертву корову или бычка. Поговаривали о подаче жалобы в Общество по предотвращению жестокого обращения с животными, но из этого так ничего и не вышло, поскольку жители Данвича никогда не стремятся привлекать к себе внимание внешнего мира.
Примерно в 1923 году, когда Уилбур был десятилетним мальчиком, чей ум, голос, телосложение и бородатое лицо выдавали все признаки зрелости, в старом доме началась вторая великая столярная осада. Все это находилось внутри запечатанной верхней части, и по обломкам выброшенных досок люди пришли к выводу, что юноша и его дед снесли все перегородки и даже сняли чердачный этаж, оставив только одну огромную открытую пустоту между первым этажом и остроконечной крышей. Они также снесли большой центральный дымоход и заменили ржавую плиту снаружи непрочной жестяной печной трубой.
Весной после этого события старый Уотли заметил растущее количество козодоев, которые по ночам слетались из Колд-Спринг-Глен, чтобы пощебетать под его окном. Казалось, он считал это обстоятельство очень важным и сказал бездельникам у Осборна, что, по его мнению, его время почти пришло.
"Они насвистывают шутку в такт моему дыханию, - сказал он, - и, я думаю, они готовы излить мне душу. Они знают, что это произойдет, и не рассчитывают пропустить это. Вы узнаете, ребята, когда я уйду, возьмут они меня или нет. Если у них выпадет роса, они будут продолжать петь и веселиться до рассвета. Если у них ничего не выйдет, они станут добрее, тихим, как дауны. Я ожидаю, что они и души, за которыми они охотятся, иногда вступают в довольно жесткие схватки.
В ночь на Рождество 1924 года Уилбур Уэйтли поспешно вызвал доктора Хоутона из Эйлсбери, который в темноте привязал свою единственную оставшуюся лошадь и позвонил из магазина Осборна в деревне. Он нашел старого Уотли в очень тяжелом состоянии, с остановкой сердца и прерывистым дыханием, которые говорили о том, что конец не за горами. Бесформенная дочь-альбинос и странно бородатый внук стояли у кровати, в то время как из пустой бездны над головой доносился тревожный звук ритмичного вздымания или плеска, как от волн на каком-нибудь ровном пляже. Доктора, однако, больше всего беспокоило щебетание ночных птиц снаружи; казалось бы, безграничный легион козодоев, которые выкрикивали свое бесконечное послание в повторениях, дьявольски приуроченных к хриплым вздохам умирающего человека. Это было жутко и неестественно — слишком, подумал доктор Хоутон, как и весь регион, в который он с такой неохотой въехал в ответ на срочный вызов.
К часу дня старый Уэйтли пришел в сознание и прервал свое хриплое дыхание, чтобы выдавить несколько слов своему внуку.
- Больше места, Вилли, скоро будет больше места. Тис растет, и растет быстрее. Скоро он будет готов служить тебе, мальчик. Откройте врата Йог-Сотота долгим песнопением, которое вы найдете на странице 751 полного издания, а затем поднесите спичку к тюрьме. Огонь из эйрта все равно не сможет его сжечь.
Очевидно, он был совершенно безумен. После паузы, во время которой стая козодоев снаружи приспосабливала свои крики к изменившемуся темпу, в то время как издалека доносились некоторые признаки странных звуков с холмов, он добавил еще пару предложений.
- Корми его регулярно, Вилли, и следи за количеством; но не позволяй ему расти слишком быстро в этом месте, потому что, если он разорится или сбежит до того, как ты откроешься для Йог-Сотота, все закончится и бесполезно. Только они, выходцы из-за пределов семьи, заставляют это размножаться и работать... Только они, старики, которые хотят вернуться ..."
Но речь снова сменилась вздохами, и Лавиния закричала от того, как козодои отреагировали на это изменение. Так продолжалось больше часа, когда раздался последний горловой хрип. Доктор Хоутон опустил сморщенные веки на остекленевшие серые глаза, когда крик птиц незаметно сменился тишиной. Лавиния всхлипнула, но Уилбур только усмехнулся, в то время как с холма донесся слабый рокот.
- Они его не взяли, - пробормотал он своим тяжелым басом.
Уилбур к этому времени был ученым действительно огромной эрудиции, хотя и односторонней, и был негласно известен по переписке многим библиотекарям в отдаленных местах, где хранятся редкие и запрещенные книги старины. В Данвиче его все больше и больше ненавидели и боялись из-за некоторых юношеских исчезновений, которые вызывали у него смутные подозрения; но ему всегда удавалось замолчать из-за страха или использования того фонда старинного золота, которое все еще, как и во времена его деда, регулярно и все чаще отправлялось на покупку скота. Теперь он был чрезвычайно зрелого телосложения, и его рост, достигнув нормального взрослого предела, казалось, был склонен превышать эту цифру. В 1925 году, когда научный корреспондент из Мискатоникского университета однажды навестил его и ушел бледный и озадаченный, его рост составлял полных шесть с тремя четвертями футов.
На протяжении всех этих лет Уилбур относился к своей матери-альбиноске-полукровке со все возрастающим презрением, в конце концов запретив ей ходить с ним в горы в канун мая и Хэллоуина; а в 1926 году бедняжка пожаловалась Мами Бишоп, что боится его.
- Насколько я знаю о нем больше, чем могу рассказать тебе, Мэми, - сказала она, - и, возможно, это больше, чем я знаю сама. Клянусь Богом, я понятия не имею, чего он хочет и чего пытается добиться.
В тот Хэллоуин шум на холме звучал громче, чем когда-либо, и на Сентинел-Хилл, как обычно, горел огонь; но люди обращали больше внимания на ритмичные крики огромных стай неестественно запоздалых козодоев, которые, казалось, собрались возле неосвещенного фермерского дома Уотли. После полуночи их пронзительные звуки переросли в нечто вроде пандемониального хохота, который заполнил всю округу, и только на рассвете они, наконец, затихли. Затем они исчезли, поспешив на юг, где задержались на целый месяц. Что это означало, никто не мог сказать наверняка до более позднего времени. Никто из местных жителей, казалось, не умер, но бедняжку Лавинию Уэйтли, скрюченную альбиноску, больше никто не видел.
Летом 1927 года Уилбур отремонтировал два сарая во дворе фермы и начал переносить в них свои книги и пожитки. Вскоре после этого Эрл Сойер рассказал бездельникам из "Осборна", что на ферме Уэйтли продолжаются плотницкие работы. Уилбур закрывал все двери и окна на первом этаже и, казалось, разбирал перегородки, как они с дедом делали наверху четыре года назад. Он жил в одном из сараев, и Сойеру показалось, что он выглядит необычно обеспокоенным и трепетным. Люди обычно подозревали, что он что-то знает об исчезновении своей матери, и теперь очень немногие приближались к его району. Его рост увеличился более чем до семи футов, и не было никаких признаков прекращения его роста.
OceanofPDF.com
Глава V
Следующая зима принесла событие не менее странное, чем первая поездка Уилбура за пределы Данвича. Переписка с библиотекой Вайднера в Гарварде, Национальной библиотекой в Париже, Британским музеем, Университетом Буэнос-Айреса и Библиотекой Мискатоникского университета в Аркхэме не позволила ему получить книгу, в которой он отчаянно нуждался; поэтому в конце концов он отправился лично, потрепанный, грязный, бородатый и не владеющий диалектом, чтобы ознакомиться с экземпляром в Мискатонике, который был ближе всего к нему географически. Почти восьми футов ростом, с новым дешевым саквояжем из универсального магазина Осборна в руках, эта темная горгулья с козлиной внешностью однажды появилась в Аркхэме в поисках страшного тома, хранившегося под замком в библиотеке колледжа, — отвратительного "Некрономикона безумного араба Абдула Альхазреда" в латинской версии Олауса Вормиуса, напечатанной в Испании в семнадцатом веке. Он никогда раньше не видел города, но не думал ни о чем, кроме как найти дорогу на территорию университета; где, действительно, он неосторожно прошел мимо огромного сторожевого пса с белыми клыками, который лаял с неестественной яростью и враждебностью и отчаянно дергал свою прочную цепь.
У Уилбура был с собой бесценный, но несовершенный экземпляр английской версии доктора Ди, который завещал ему его дед, и, получив доступ к латинской копии, он сразу же начал сопоставлять два текста с целью обнаружить определенный отрывок, который должен был быть помещен на 751-й странице его собственного дефектного тома. Все это он не мог вежливо не рассказать библиотекарю — тому самому эрудиту Генри Армитиджу (А.М. Мискатоник, доктор философии Принстона, литтлдор Джонса Хопкинса), который однажды посетил ферму и который теперь вежливо засыпал его вопросами. Он должен был признать, что искал некую формулу или заклинание, содержащее устрашающее имя Йог-Сотот, и его озадачило обнаружение несоответствий, дубликатов и двусмысленностей, которые делали задачу определения далеко не легкой. Переписывая выбранную наконец формулу, доктор Армитидж невольно оглянулся через плечо на открытые страницы; левая из них, в латинской версии, содержала чудовищные угрозы миру и здравомыслию во всем мире.
Также не следует думать (пробежал текст так, как Армитидж мысленно перевел его), что человек является либо старейшим, либо последним из хозяев земли, или что основная масса жизни и субстанции ходит в одиночестве. Древние были, Древние есть и Древние будут. Не в известных нам пространствах, а между ними, они ходят безмятежные и первобытные, безразмерные и для нас невидимые. Йог-Сотот знает врата. Йог-Сотот и есть врата. Йог-Сотот - ключ и страж врат. Прошлое, настоящее, будущее - все едино в Йог-Сототе. Он знает, где Древние прорвались в древности и где Они прорвутся снова. Он знает, где Они ступали по земным полям, и где Они все еще ступают по ним, и почему никто не может видеть, как Они ступают. По их запаху люди иногда могут узнать Их вблизи, но об Их внешнем виде не может знать никто, кроме черт тех, кого Они породили у человечества; а их существует множество видов, отличающихся сходством от истинного призрака человека с той формой без зрения или субстанции, которая Ими является. Они ходят невидимые и грязные в уединенных местах, где были произнесены Слова и исполнены Ритуалы в свое Время. Ветер бормочет Их голосами, а земля бормочет Их сознанием. Они подминают под себя лес и сокрушают города, но пусть ни лес, ни город не увидят руки, которая разит. Кадат в холодной пустыне познал Их, а какой человек знает Кадата? Ледяная пустыня Юга и затонувшие острова океана хранят камни, на которых выгравирована Их печать, но кто видел замерзший город или запечатанную башню, давно увитую гирляндами морских водорослей и ракушек? Великий Ктулху - их двоюродный брат, но он может видеть Их лишь смутно. Iä! Шуб-Ниггурат! Вы узнаете Их как мерзость. Их рука на ваших горлах, но вы Их не видите; и Их жилище даже едино с вашим охраняемым порогом. Йог-Сотот - ключ к вратам, через которые сходятся сферы. Человек правит сейчас там, где когда-то правили Они; Скоро они будут править там, где сейчас правит человек. После лета - зима, после зимы - лето. Они ждут терпеливо и властно, ибо здесь Они снова будут царствовать.
Доктор Армитидж, сопоставив прочитанное с тем, что он слышал о Данвиче и его мрачном присутствии, а также об Уилбуре Уэйтли и его тусклой, отвратительной ауре, простиравшейся от сомнительного рождения до облака вероятного матереубийства, почувствовал волну страха, столь же ощутимую, как дуновение холодной сырости могилы. Сгорбленный козлиный гигант перед ним казался порождением другой планеты или измерения; чем-то лишь частично принадлежащим человечеству и связанным с черными безднами сущности, которые простираются подобно титаническим фантазмам за пределы всех сфер силы и материи, пространства и времени. Вскоре Уилбур поднял голову и заговорил в той странной, звучной манере, которая намекала на органы, производящие звуки, непохожие на человеческие.
- Мистер Армитидж, - сказал он, - я полагаю, мне нужно забрать эту книгу домой. В нем есть то, что я должен попробовать в таких условиях, чего я не могу сделать здесь, и было бы смертным грехом позволить бюрократическим правилам задержать меня. Позвольте мне взять это с собой, сэр, и я гарантирую, что никто не заметит разницы. Мне не нужно говорить вам, что я позабочусь об этом. Это не я придал этой копии Ди такую форму, какая она есть..."
Он остановился, увидев твердое отрицание на лице библиотекаря, и его собственные козлиные черты стали хитрыми. Армитаж, уже почти готовый сказать ему, что он может сделать копию тех частей, которые ему нужны, внезапно подумал о возможных последствиях и сдержался. Было слишком большой ответственностью давать такому существу ключ к таким кощунственным внешним сферам. Уэйтли видел, как обстоят дела, и попытался ответить небрежно.
Ну, ладно, если ты так к этому относишься. Может быть, Гарвард не будет таким привередливым, как ты. - И, не сказав больше ни слова, он встал и вышел из здания, пригибаясь в каждом дверном проеме.
Армитаж услышал дикий лай огромного сторожевого пса и присмотрелся к гориллообразной поступи Уотли, когда тот пересекал часть кампуса, видимую из окна. Он подумал о диких историях, которые слышал, и вспомнил старые воскресные репортажи в "Адвертайзер"; все это и те знания, которые он почерпнул у деревенских жителей Данвича во время своего единственного визита туда. Невидимые существа не с земли — или, по крайней мере, не с трехмерной земли — зловонные и ужасные носились по долинам Новой Англии и непристойно расхаживали по горным вершинам. В этом он давно был уверен. Теперь он, казалось, почувствовал близкое присутствие какой-то ужасной части вторгающегося ужаса и мельком увидел адское наступление в черных владениях древнего и некогда пассивного кошмара. Содрогнувшись от отвращения, он запер "Некрономикон", но в комнате все еще стоял нечестивый и неопознаваемый смрад. "Как мерзость узнаете вы их", - процитировал он. Да— запах был тот же, что вызвал у него тошноту на ферме Уэйтли менее трех лет назад. Он снова подумал об Уилбуре, козлином и зловещем, и насмешливо рассмеялся над деревенскими слухами о его происхождении.
- Инбридинг? - Пробормотал Армитаж вполголоса себе под нос. - Великий Боже, какие простаки! Покажите им Великого Бога Пана Артура Мейчена, и они подумают, что это обычный данвичский скандал! Но каким существом — каким проклятым бесформенным влиянием на этой трехмерной земле или вне ее — был отец Уилбура Уотли? Рожденный на Сретение — через девять месяцев после кануна мая 1912 года, когда разговоры о странных звуках земли докатились до Аркхэма, — кто гулял по горам той майской ночью? Что за чудовищный ужас напал на мир в получеловеческой плоти и крови?"
В течение последующих недель доктор Армитидж приступил к сбору всех возможных данных об Уилбуре Уэйтли и бесформенных существах вокруг Данвича. Он связался с доктором Хоутоном из Эйлсбери, который лечил старого Уэйтли во время его последней болезни, и нашел много поводов для размышления в последних словах дедушки, процитированных врачом. Визит в Данвич-Виллидж не выявил многого нового; но внимательное изучение "Некрономикона" в тех частях, которые Уилбур так жадно искал, казалось, дало новые и ужасные ключи к разгадке природы, методов и желаний странного зла, столь смутно угрожающего этой планете. Беседы с несколькими изучающими архаические знания в Бостоне и письма многим другим людям в других местах вызвали у него растущее изумление, которое постепенно перешло от тревоги различной степени к состоянию действительно острого духовного страха. Приближалось лето, и он смутно ощущал, что следует что-то предпринять в связи с затаившимися ужасами верхней части долины Мискатоник и с чудовищным существом, известным человеческому миру как Уилбур Уэйтли.
OceanofPDF.com
Глава VI
Сам данвичский ужас произошел между праздником Ламмас и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем его чудовищного пролога. Тем временем он услышал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать "Некрономикон" в библиотеке Вайднера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитаж разослал строжайшие предупреждения всем библиотекарям, ответственным за страшный том. Уилбур ужасно нервничал в Кембридже; он беспокоился о книге, но почти в такой же степени стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.
В начале августа произошел наполовину ожидаемый результат, и на рассвете третьего доктор Армитидж внезапно проснулся от диких, свирепых воплей свирепой сторожевой собаки в кампусе колледжа. Глубокое и ужасное, рычащее, полубезумное рычание и лай продолжались; всегда с нарастающей громкостью, но с отвратительно значительными паузами. Затем раздался крик из совершенно другого горла — такой крик, который разбудил половину спящих Аркхэма и с тех пор преследовал их во снах, — такой крик, который не мог исходить ни от одного существа, рожденного на земле или полностью на земле.
Армитаж, торопливо натягивая какую-нибудь одежду и бросаясь через улицу и лужайку к зданиям колледжа, увидел, что впереди него были другие; и услышал эхо охранной сигнализации, все еще доносившееся из библиотеки. Открытое окно зияло чернотой в лунном свете. То, что пришло, действительно завершило свое появление; ибо лай и визг, теперь быстро переходящие в смешанное низкое рычание и стоны, безошибочно доносились изнутри. Какой-то инстинкт подсказал Армитиджу, что происходящее не предназначено для посторонних глаз, поэтому он властно растолкал толпу и отпер дверь вестибюля. Среди остальных он увидел профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, людей, которым он поделился некоторыми своими догадками и опасениями; и этим двоим он жестом пригласил пройти с ним внутрь. Внутренние звуки, за исключением настороженного, монотонного скулежа собаки, к этому времени совершенно стихли; но теперь Армитаж с внезапным вздрогом осознал, что громкий хор козодоев в кустарнике начал чертовски ритмично свистеть, как будто в унисон с последними вздохами умирающего человека.
Здание наполнилось ужасающим зловонием, которое доктор Армитидж знал слишком хорошо, и трое мужчин бросились через холл в маленький генеалогический читальный зал, откуда доносился низкий вой. Секунду никто не осмеливался включить свет, затем Армитаж собрался с духом и щелкнул выключателем. Один из троих — неизвестно точно, кто именно — громко вскрикнул, увидев то, что распростерлось перед ними среди беспорядочно расставленных столов и перевернутых стульев. Профессор Райс заявляет, что на мгновение он полностью потерял сознание, хотя и не споткнулся и не упал.
Существо, лежавшее на боку на полусогнутых в зловонной луже зеленовато-желтого ихора и липкой смолистой массы, было почти девяти футов ростом, и собака содрала с него всю одежду и часть кожи. Он был не совсем мертв, но тихо и судорожно подергивался, в то время как его грудь вздымалась в чудовищном унисоне с безумным писком выжидающих козодоев снаружи. Куски обувной кожи и обрывки одежды были разбросаны по комнате, а прямо за окном лежал пустой холщовый мешок, там, где его, очевидно, бросили. Рядом с центральным столом упал револьвер с помятым, но незаряженным патроном, который позже объяснил, почему из него не стреляли. Однако сам предмет в то время затмевал все остальные изображения. Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать это, но можно с полным основанием сказать, что это не могло быть ярко визуализировано кем-либо, чьи представления об аспекте и контуре слишком тесно связаны с обычными формами жизни на этой планете и в трех известных измерениях. Вне всякого сомнения, это был наполовину человек, с очень мужеподобными руками и головой, а козлиное лицо без подбородка несло на себе отпечаток семьи Уотли. Но торс и нижние части тела были потрясающими с тератологической точки зрения, так что только щедрая одежда могла позволить ему ходить по земле, не подвергаясь сомнению.
Выше пояса оно было полуантропоморфным, хотя его грудь, где все еще настороженно покоились раздирающие лапы собаки, была покрыта кожистой сетчатой шкурой крокодила или аллигатора. Спина была пегой, с желтыми и черными прожилками, и смутно наводила на мысль о чешуйчатом покрове некоторых змей. Ниже пояса, однако, было хуже всего, потому что здесь исчезало всякое человеческое сходство и начиналась чистая фантазия. Кожа была густо покрыта грубым черным мехом, а из брюшка безвольно торчало множество длинных зеленовато-серых щупалец с красными сосущими ртами.
Их расположение было странным и, казалось, соответствовало симметрии какой-то космической геометрии, неизвестной земле или солнечной системе. На каждом из бедер, глубоко посаженных в своего рода розоватых реснитчатых глазницах, находилось то, что казалось рудиментарным глазом; в то время как вместо хвоста имелось что-то вроде хобота или щупалец с фиолетовыми кольцевидными отметинами и со многими признаками неразвитости рта или горла. Конечности, за исключением черного меха, примерно напоминали задние лапы гигантских ящеров доисторической земли и заканчивались подушечками с ребристыми прожилками, которые не были ни копытами, ни когтями. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто из-за какой-то обычной для человека причины кровообращения приобретая зеленоватый оттенок, в то время как в хвосте это проявлялось в виде желтоватого оттенка, который чередовался с болезненным серовато-белым в промежутках между фиолетовыми кольцами. Настоящей крови там не было; только зловонный зеленовато-желтый ихор, который стекал по крашеному полу за пределы липкости и оставлял после себя странные пятна.
Когда присутствие троих мужчин, казалось, разбудило умирающее существо, оно начало что-то бормотать, не поворачиваясь и не поднимая головы. Доктор Армитидж не сделал никаких письменных записей о том, что он произносил, но уверенно утверждает, что ничего по-английски произнесено не было. Сначала слоги не поддавались никакому соотнесению с какой-либо земной речью, но ближе к концу послышались какие-то разрозненные фрагменты, очевидно, взятые из "Некрономикона", того чудовищного богохульства, в поисках которого это существо погибло. Эти фрагменты, насколько помнит Армитидж, звучали примерно так: "Нгаи, нгха'гхаа, багг-шоггог, й'ха: Йог-Сотот, Йог-Сотот ..." Они канули в небытие, когда козодои завизжали в ритмичном крещендо нечестивого предвкушения.
Затем дыхание прекратилось, и собака подняла голову в протяжном, заунывном вое. На желтом, козлиного цвета лице распростертого существа произошла перемена, и огромные черные глаза ужасающе округлились. За окном визг козодоев внезапно прекратился, и сквозь ропот собравшейся толпы послышались звуки панического жужжания и трепыхания крыльев. На фоне луны поднялись огромные облака пернатых наблюдателей и скрылись из виду, обезумев от того, что они искали в качестве добычи.
Вдруг собака резко вскочила, испуганно залаяла и нервно выпрыгнула из окна, через которое влезла. Из толпы раздался крик, и доктор Армитидж крикнул людям снаружи, что никого нельзя впускать до прибытия полиции или судмедэксперта. Он был рад, что окна располагались слишком высоко, чтобы можно было заглянуть внутрь, и тщательно задернул темные шторы на каждом из них. К этому времени прибыли двое полицейских; и доктор Морган, встретив их в вестибюле, убеждал их ради их же блага отложить вход в наполненный зловонием читальный зал до прихода эксперта, который накроет распростертое существо.
Тем временем на полу происходили ужасающие перемены. Нет необходимости описывать вид и скорость усыхания и распада, которые происходили на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райс; но допустимо сказать, что, если не считать внешнего вида лица и рук, по-настоящему человеческого элемента в Уилбуре Уотли, должно быть, было очень мало. Когда пришел судебно-медицинский эксперт, на крашеных досках была только липкая белесая масса, а чудовищный запах почти исчез. Очевидно, у Уэйтли не было черепа или костлявого скелета; по крайней мере, в каком-либо истинном или устойчивом смысле. Он был в чем-то похож на своего неизвестного отца.