Нарушив предрассветную тишину, торопливо застучал в чёрном мире по подоконнику невидимый дождь.
Встал. Добрался до кухни впотьмах. Сел у окна и стал слушать дождь, и стал с любопытством вглядываться в окно - ждать рассвета...
Двор тих. Он тускло освещается лишь единственным фонарём на фасаде соседнего дома. Фонарь этот помню с того самого года, как стали здесь жить, то есть с семьдесят девятого. Обыкновенный фонарь и не стоило бы уделять ему внимание, если бы не маленькая комичная сценка...
Как-то, когда ещё учился в школе, к нам на ноябрьский праздник в гости приехала мамина старшая сестра - тётя Катя или "Лёля", как мы все её звали. Почти на двадцать лет она была старше мамы, потому выглядела, как бабуля: набожная, в платочке, в одеяниях старомодного кроя и в "старушечьих" тонах. Одинокая, бездетная, сухопарая, с грубоватыми манерами, мужским голосом, любознательная и доверчивая, наивная и чудаковатая, точно ребёнок, простая, прекрасная русская женщина! Мы все её очень любили взаимной любовью и по-доброму смеялись над её неожиданными открытиями.
Так и в этот приезд она сразу что-то приметила во дворе, глядя в окно на кухне, и каждый день потом задумчиво, и, как казалось, всё больше печалясь, за чем-то наблюдала.
День на четвёртый подозрения мои оправдались: стоя в кухне у окна, она вдруг печально запричитала своим низким и зычным голосом:
- Бедненький! Жалко его: сидит целыми днями на одном и том же месте, никто его не покормит, никто не позаботится о нём, а ведь ему помощь нужна, он больной, наверное, или раненый, или дефективный какой - убогий...
- Кто дефективный, убогий? - спросил я и подошёл к окну.
- Да голубок тот. Уже четвёртый день сидит на соседнем доме! Трудно ему, наверное, даже пошевелиться ведь не может!
Я пристально стал рассматривать соседний дом.
В кухню вошёл папа.
- Игорь, - обратилась она к нему, - я вот четвёртый день наблюдаю всё за тем голубком. Ведь он больной или раненый, или дефективный какой. Ему ведь помощь нужна. Смог бы ты его достать?
- Катерина, кого достать? - Папа вместе со мной всмотрелся в окно.
- Да вон там, на том доме! - Стала она показывать пальцем. - Вон там, видишь, сидит! Ой, - снова запричитала она, - мне так его жаль, так его жаль, что даже сердце кровью обливается!
- Ты о ком, Катерина? - папа забеспокоился.
- Да о голубке том, что вы не видите, что ли! - Голос её гремел на всю кухню.
Мы не видели ни одного голубя и были крайне озадачены.
- Я совершенно не вижу ни одного голубя, совершенно! - горячо бросал я через плечо.
Но Лёля не унималась и даже более того:
- А ведь голубь, - ещё более понизив голос, назидательно заговорила за нашими спинами она, - божья птица! Великий грех бросать всякую божью тварь, но голубя - тем более.
Мы продолжали внимательно разглядывать соседний дом. Но...
И вдруг до нас дошло и мы облегчённо выдохнули.
- Да ты что, Катерина, не волнуйся, - чуть не смеясь, стал успокаивать её папа, - это же фонарь!
- Фонарь? - раскрыла тётка рот.
- Обыкновенный железный фонарь! - сказал я ей громко и внушительно.
- Фонарь... - обескураженно заморгала она глазами в окно. - Неужели! Что, правда? Не может быть!
Она, смотря на фонарь большими глазами, растерянно и удивлённо бормотала:
- Фонарь... надо жа-а... фонарь...
Наконец, и до неё дошло, и она с мужицким - сальным - смешком начала говорить о себе, словно "рубить" тяжёлым колуном:
- А я-то думала, что это голубь! Ну надо жа! Четыре дня всё места себе не находила! Вот дурная-то голова! - И добавила свой тяжёлый "орудийный" хохот к общему.
2
Слева за домами появилось зарево, словно запылал кострище, словно пожар в степи! - черти устроили огненное буйство, представление, праздник Хэллоуин!
Нет! - это низвержение вулкана, магмы, это раскол земли, это конец...
Нет! - это Начало - восход солнца!
Светлея, высь притягивает к себе из земли горящий шар. Он ползёт за чёрными прямоугольными силуэтами домов. Он пухнет. Ему не хватает места, потому его белая лава течёт во все щели и кипящими струями выстреливает вверх. Врезаясь в холодное плоское небо, струи охлаждаются, размазываются и окрашивают высь в белый матовый цвет.
Белое матовое небо сыплется на землю дождём в виде серого песка на фоне тёмного мира.
Серый песок настырно отбивает мелкую дробь по подоконнику, сыплет на чёрные чучела деревьев, лопухи кустарников под окнами, силуэты фонарей, качелей, лавок, которые от разгорающегося "потолка" становятся явственней, колоритней.
Вот он уже не стучит, шершаво, как метла, метёт подоконник - мельчает.
А когда лава, стекая с крыш, заполняет двор, он истощается и исчезает.
Дождь на рассвете - дождь на границе тьмы и света...
Мама в это время всегда раздвигала шторы и открывала балкон. И вместе с тополино-пряно-озоновой свежестью квартиру пронзали лучи рассвета. Они были юными, густыми, с оранжевым оттенком, сладкими, но не приторными. От них вся квартира сказочно озарялась, расцветала цветочной оранжереей, игриво сверкала, а с бодрящими ароматами - живительно благоухала.
Сна, конечно, уже не было. Я лежал и, невольно улыбаясь, наслаждался и восхищался этим блистающим утром, в котором слышался обращённый ко мне нежный голос мамы (или прекрасной феи):
- Вставай, посмотри красота-то какая!
В ответ лишь счастливо улыбался...
А папа будил меня, наверное, лет до десяти одной и той же песней. На всю жизнь врезались в память её мелодия и первые строчки, очень простые. Вот первая: "Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше!" - А потом так: "Золотятся потихоньку небеса..."
Незатейливая весёлая мелодия и эти строчки мне и помнились всегда. И я был убеждён, что эта жизнерадостная песенка папиного сочинения.
Всю жизнь во мне слышался его чистый, задорный тенорок, слышались эти слова и виделся он сам обязательно в лучах весеннего солнца - по пояс голый, молодой, сильный, голубоглазый, со жгуче-чёрной копной волос.
А недавно (через сорок лет!) случайно услышал эту мелодию и ту самую первую строчку в одном старом детском фильме. Эта песенка, оказывается, Булата Окуджавы и называется "Весёлый барабанщик"!
3
У земли зависла туча - решает, быть солнцу или не быть. Мне, жителю невских берегов, к подобному не привыкать, ведь осенью и зимой там даже забываешь о солнце. И только взлетев на самолёте, пробив насквозь плотный слой из туч, вновь видишь и ощущаешь эту главную звезду, удивляешься, что такая она яркая, а пронзить панцирь из туч у её острых лучей не хватает сил, с удовольствием щуришься на неё и нисколько не боишься, что её снова что-то скроет, ведь на высоте уже в пять километров никогда не бывает ни туч, ни тяжёлых облаков.
Каких-то пять километров, а как много значат они для всего живого, ведь определяют земную жизнь, накал её драматизма, степень расстройств, тоски, скуки, хандры, болезней. Ведь сколько болезней от нехватки солнца, сколько расстройств психики, сколько сумасшедших, ослепших, беззубых! Но сколько и художников, музыкантов, поэтов рождают неясные - демонические - дни.
Пять километров... Этот тяжёлый околоземный панцирь придавливает нас к земле, наши души, угнетает их, душит, возвеличивая одновременно нашу плоть - наше земное начало. Как никогда мы тогда плоть от плоти земные, как никогда нас тогда одолевают земные низости, страхи, мерзости, безумия...
В неясные дни мы - петербуржцы - словно варимся в громадном котле при закрытой крышке. Эта "крышка" открывается в основном лишь в весенне-летний период, а в остальное время она практически всегда закрыта и вот тогда мы "тушимся" - блёклые, бледные, неулыбчивые, измученные, унылые - мы "тушимся" в земном многотысячелетнем вареве и мы, конечно, плоть от плоти его - варева - этой земной гремучей смеси, а наши неземные души страдают.
Зато открывается вдруг "крышка" весной - открывается над головами вдруг грандиозный бесконечный неземной мир, появляется вдруг солнышко, и души наши облегчённо вздыхают и начинают свободно дышать - петь! Они окрыляются! Они начинают радоваться жизни не только земной, но и родной своей небесной! И вот тогда мы начинаем полноценно жить, мы - люди, звери, птицы, растения, в общем, всякая живая тварь, ведь у всех есть души. И даже неживая "тварь" преображается: становится светлей, теплей, добрей - дома, каналы, реки, мосты - город! Этот город становится совершенно другим: он смягчается, улыбается, становится приветливым, ласковым. Подумать только: Санкт-Петербург - ласковый город! Но это факт. И в этом уникальность его души, её привлекательность - души грозной в основном и ласковой - реже, но в этом-то и вся прелесть её, вся интригующая изюминка её - вся интригующая неповторимость города: он абсолютно разный. Да, на одном и том же месте есть два совершенно разных города, а именно: Санкт-Петербург грозный и Санкт-Петербург ласковый. И они периодически сменяют друг друга.
И в ласковом городе совсем не так, как в грозном: там веселятся всюду ослепительные солнечные зайчики и кругом отчаянно радостно звенят голоса, там удивительно сердечные улыбки прохожих, а воды его голубые и сверкают ожерельем солнечных звёздочек. А с каким удовольствием все нежатся в лучах долгожданного солнышка - и стар, и млад, и звери, и растения, и Нева, и птицы над Невой, и корабли, и камни. Все и всё глотают ненасытно голубое небо, солнышко, впитывают их всеми порами, жабрами, отчего начинают светиться изнутри, и каждый становится по-своему голубым небом или солнышком...
Но я вырос здесь, в солнечном Казахстане. Именно в солнечном! Здесь круглый год всегда было солнце, щедрое, певучее; зимой - лёгкое, высокое, ярко-желейное, словно сырой блестящий желток в необъятном море сбитого белка, летом - огромное, масленичное, пряное, златогривое на голубом небе, головокружительном и упоительном! В морозный день здесь была белая, до боли ослепительная сказка: желейное солнце, нежное и белёсое небо, белый-белый, гладкий, пушистый снежок и жгучие до боли в глазах сверкающие драгоценные блёстки на нём! Удивительная зимняя белая красота - красота до боли. Осенью же мир наряжался в золото - и город, и степь, и лес. Здесь была действительно настоящая золотая осень. Она окрашивала собой не только городские камни и природу, но и людей: много фотографий на которых мы все в осеннем золоте, особенно в берёзовых рощах. Мама очень любила это время года...
Но климат меняется. И здесь уже летом затяжные дожди и жара уже не та. И здесь уже "панцири" туч, сырость, ледяные ветра. Это даже удивляет.
Зато каких-то пять километров от земли, и всегда солнце, а ночью всегда луна, звёзды, и никаких туч! Вот бы построить там тот самый небесный замок и жить в нём, и солнце, звёзды, луна были бы неразлучными друзьями...
У подъезда лязгнуло такси. Вздрогнул. Запищала дверь парадной. Шура с третьей квартиры вышла, привычно села на переднее место, закрыла дверь. Железная карета тронулась - Шура поехала на работу.
Цена поездки на такси здесь сопоставима с ценой поездки на автобусе в Санкт-Петербурге. Такси здесь доступно, потому популярный общественный транспорт.
4
В лесу воздух плотно насыщен влагой. Ветер сырой, бодрящий. Пахнет прелыми травами, грибной и сосновой свежестью.
Лес спокойно, тихо дышит. Он лениво, сыто пробуждается. Он начинает по-сентябрьски колоритно разбухать в размытых сыростью лучах, выступать из тьмы, неярко разгораясь листвой, водяными серебрящимися солнышками. Дуновение, и капли стекают тёмными струями по листьям, сыплют с хвойных лап. Сосны-исполины давят меня маленького, затерявшегося...
Говорю словно о таёжных дебрях, пройденных в Сибири, на Урале, или описанных Вячеславом Шишковым в "Угрюм реке", Николаем Задорновым в "Амур-батюшке", Георгием Марковым в "Сибири", Владимиром Арсеньевым в "Дерсу Узала", "По Уссурийскому краю". "В больших лесах всегда есть что-то таинственное, жуткое, - писал, к примеру, Владимир Клавдиевич в повести "По Уссурийскому краю". - Человек кажется маленьким, затерявшимся".
Но это в "больших", а я-то бегу в городском парке - маленьком кладезе лесостепной природы. И всё равно, порой, ловишь себя на мысли, что бежишь в суровых таёжных дебрях, особенно вот так, как сейчас, одинокой тусклой ранью.
Повсеместная ранняя сумеречная тишь. Лишь розовые дорожки хрустят под ногами. И хруст "приземляет", напоминает, что не лечу, ведь организм не чувствую: всё работает в едином, отточенном, хорошо смазанном механизме.
Никого. Розовая дорожка впереди виляет. Кругом лес. За лесом в одну сторону - степь, в другую - город, а за ним снова степь на многие километры. И над степью, хлебными нивами, лесочками, городами и всякими селениями это небо, а за ним - космос...
Сотня километров вверх, и неземной мир - безвоздушное, бесконечное пространство, которое не понять, а единственно только принять, как результат труда непостижимого Разума. Всего лишь сто километров и... неземная жизнь без цепей притяжения, без натыканных всюду проволочно-колючих и опасных ограничений, без таких естественных всяких концов и краёв - космос!
Космос - уму непостижимая стихия. Она начинается уже через каких-то сто километров! Что такое сто километров? - час езды на авто, десять минут полёта на самолёте и не более пятнадцати секунд полёта ракеты после старта! А дальше что? - наше ВСЁ! - единственный и неповторимый, необъятный и непостижимый космос.
Наш шарик в нём. Это даже не атом в его теле - ничто! И мы суетимся в этом или на этом "ничто" - мы - ещё "большее" ничто, которое торопится, марширует, орёт, гадит, давит, ломает, стреляет, убивает, кичится и глупит, вечно глупит, глупит и глупит, и конца-края глупостям его нет...
А всё ради чего? - а ради того, чтобы прожить "счастливо" этот миг под названием "жизнь" - нам выпал этот билет! Но что такое "счастье" не знаем. И потому у нас ничего не получается: мы страдаем, даже когда успешны - мы всегда страдаем. Часто нам стыдно за прожитую примитивную "животную", а бывает и "скотскую" жизнь. Мы рвём волосы на голове, нам тошно, обидно, страшно, мы разочарованы: то, к чему стремились, в итоге оказалось мыльным пузырём, бессмысленным - жизнь оказалась хоть и сытой, но бессмысленной! Ради чего жили? - ради счетов в банке, ради утробы, удовольствия, но ведь всё это так и не принесло радости, счастья! И мы стонем, рыдаем, ищем виновных, оправдания... наконец, умираем.
Жалкая и смешная наша единственная и скоротечная жизнь, особенно, наверное, если посмотреть на неё из космоса...
Летящий велосипедист обгоняет. Его совсем не слышно. Он вернул меня на беговую дорожку. Запросто во время утреннего бега "улетаешь" с мыслями в диковинные измерения, в высокие пространства, порой, даже очень высокие, фантастические!
Во время утреннего бега каждая клеточка насыщаешься чистым свежим кислородом, заряжается здоровой энергией, оптимизмом - жизнью, а нервная система успокаивается, мысли проясняются и упорядочиваются. Вот почему лёгкий утренний бег особенно необходим в непростые времена.
А вместо велосипедиста впереди уже уменьшающийся силуэт, похожий на тонконогую рюмку. Силуэт теряется в мелко дрожащем осиннике: тёмно-зелёная, дрожащая "субстанция" поглотила его...
5
Туча "решила" солнцу быть.
На солнце лес блестит, жухлая трава в белёсой дымке.
Тонкая, чёрная, длинноногая бегунья сворачивает на тропку - в глубь леса.
"Горная козочка"!
Но почему "горная"? - скорей "степная" ...
Вспоминал её не раз. Уверен, что студентка из Томска: чувствую. Да и похожа. Но память-то моя тридцатилетней давности! Но зверем чую, что она самая: милый Томск, славный студенческий сердечный город обязательно на всех живущих или живших в нём накладывает свой внешний и внутренний отпечаток и особенно на студентов. А сейчас в нём учится много иностранцев. Значит, накладывает и на иностранных студентов, не сомневаюсь. И летит во все концы мира вечный томский студенческий дух!
Ищу её глазами в глубине леса...
Вот она!
Активно бежит, темпераментно, артистично, подпрыгивая, и в верхней точке зависая. Кулачками машет у вздрагивающей груди. Голова приподнята. Решительно двигает ею из стороны в сторону (воинственно), отмечая каждый шаг. Чёрные вьющиеся волосы отчаянно качаются за худыми плечами. Взгляд прямой, целеустремлённый, возвышенный, гордый, видимо для того, чтобы всё расступалось перед ней - и мгла, и лес, и звери, и бегуны с раскрытыми ртами, вроде меня. А бежит легко, красиво, зависааая...
Бежит по тропе, но со стороны кажется, что бежит по лесу напропалую через коряги, ямы, кусты - к солнцу, потому кажется, что бежит ввысь!
То появляется вдруг, то исчезает. Всё норовит ускользнуть с глаз. Какая-то неуловимая - бестия!
Бежит в берёзовой золотой роще, утопленной в море золотого света - блестяще-чёрная в пылающем золоте!
Тонкая, лёгкая, смелая, одинокая в "диком", полном "страшного" зверья (зайцев, лис), "дремучем" лесе!
Юная, стремящаяся к раннему юному солнцу, обжигающая и режущая пространство и меня летящая томская студентка!
Но почему "томская"? И почему "студентка"?
Не сомневаюсь - чувство! А чувства меня ни разу не подводили...
Кстати, на счёт зверей: какой-то явно четвероногий прошмыгнул от меня к кустам и явно крупней того зайца, что видел вчера. Лиса? Скорей бездомная собака. Но что она тут делает? А то и делает, что охотится за зайцами!
Навстречу семенит "удалой". Поднимаю в приветствии руку. Он - тоже. У него от пузика романтично заливается голос Элвиса Пресли. В общем, как всегда, у него полный порядок - живёт настоящим и жизнью наслаждается "он-лайн". Вполне счастливый человек. И ему даже нечего сказать: счастье, которое сияет на его улыбчивом лице, не нуждается в словах, оно вообще ни в чём не нуждается, ведь когда на вершине блаженства, чего же ещё желать!
Любуюсь им: какое умное отношение к утренней прогулке. Верю, что и к жизни в целом у него отношение такое же - умница.
Вышагивает вразвалочку в своём неизменном амплуа "эх, разгуляй!". На раскрытой, как всегда, груди серые волосики "творчески" взлохмачены. Просторные штаны "стильно" приспущены. А улыбка по-детски искренняя, счастливая - он действительно наслаждается свежим бодрящим тихим утром, пробуждающейся природой, её чистыми ароматами, наслаждается движением, оздоровлением, очищением организма и ещё золотым голосом классического блюза. Как всё просто и верно! Он ничем не осложняет себе жизнь и ничем не закабаляет себя в данный момент, никакими условностями, зависимостями - всё именно так и должно быть. Да, он действительно наслаждается жизнью...
А может быть, в этом и заключается счастье - наслаждаться жизнью? Да, это действительно счастье! И вот сейчас я бегу по утреннему мирному лесу после дождя и наслаждаюсь этим. И это самое настоящее счастье...
Или ярко-чёрная "бестия"! Всё в ней естественно, открыто миру, всё в ней просто и красиво, всё в ней живёт настоящим моментом, она в авангарде жизни - глаза, глядящие вперёд и ввысь смело и гордо, они большие, горящие, они впереди её, они первые "взламывают" новое утреннее пространство перед ней, первые сжигают импульсы новой жизни, а следом за ними решительная голова, внимающая, впитывающая, глотающая всё новое и свежее, отчаянные волосы, плечи, грудь, кулачки, ноги, также впитывающие и также жаждущие новых утренних уникальных открытий, жаждущие только лучшего, живого, настоящего! И всё это есть перед ней, у её ног, и всё это ей одной, потому что она первая, потому что она знает, что всё лучшее в кровати проспишь! Сейчас она самая счастливая девушка Земли!
Длинные, совершенно стройные ноги в облегающих, чёрно-блестящих трико - это живое и животворящее творение её ей особенно сейчас удаётся! Наслаждение видеть её! Бодрит и утро, и она! И кажется, что летит! И никаких рядом с ней светящихся электронных "гуру", искусственных стимуляторов, оглушающих уши с мозгами и к тому же приплющивающих голову, и никаких современных песенок, бездарных и бессмысленных, значит, мёртвых, никаких криков, визгов, скрипов, никаких болтунов-вампиров - это мертво, а она живёт живым, живёт настоящим импульсом, вспышкой жизни!
Кстати, на одном из поворотов, нет сомнения, она мне улыбнулась...
Она похожа на Иру, на ту бегунью молодости, такую же черноволосую, худенькую, стройную, длинноногую, с которой познакомился когда-то здесь в парке, на ту самую мою попутчицу до Томска...
Но как, однако, они похожи! Я вернулся на двадцать пять лет!
Какое прекрасное было время. Как много прекрасного вспоминается...
Это было. Это позади. Но оно реально, ведь снова переживаю его сейчас в настоящем. Прошлое не умирает, оно следует позади настоящего. Прошлое порождает настоящее - новые жизни, которые живут уже своим настоящим, но прошлое у всех у них одно, которое естественно и неизменно следует за ними чуть позади. А настоящее рождает будущее. Верней, даже так: если есть настоящее, есть и будущее, другими словами, если настоящее живёт - живёт и будущее. И всё едино - прошлое, настоящее, будущее. И складывается жизнь из прошлого, настоящего и будущего. Все они - одна реальная НАСТОЯЩАЯ жизнь.
Убьёшь прошлое, убьёшь и настоящее. А убьёшь настоящее, убьёшь и прошлое, и будущее.
Война убивает настоящее...
Настоящая жизнь - это, как идущий в ледяном суровом мире ледокол, взламывающий изо всех сил лёд неизвестности, чтобы узнать, испытать себя, пережить, чтобы двигаться вперёд и только вперёд, чтобы идти, чтобы вести за собой, чтобы порождать жизнь, чтобы жить!
А что позади его, что он оставляет после себя, каково его прошлое?
Позади - живой, реальный его путь из рождённых им жизней - бурлящей воды, шипящей пены, кипучих брызг, вспученных волн, развороченных глыб, воя - страшных обломков его битв, передряг - его жизни. Это всё также живёт вместе с его жизнью. Это всё также реально. Это всё также настоящие жизни, рождённые им.
Такой естественный и такой непростой опыт ледокола позволяет другим двигаться в его русле, чтобы также идти вперёд, чтобы также реально жить. И эти другие - его порождение, ведь если бы он не жил, не жили бы они, ведь если бы он не шёл, не шли бы они, ведь если бы не было его, не было бы их.
Значит, всё живёт, всё едино, всё реально - и настоящее, и прошлое.
А что впереди его, на пути его?
А впереди его, на пути его одна вечная белая прекрасная неизвестность, сладко опасная и жутко интересная, вечно суровая, пугающая, неприступная и ещё... и ещё впереди его, как бы не казалась она неприступной, впереди его её скрежет - её стон от его смелого взгляда, от его решительного непоколебимого движения вперёд, от его всепобеждающей жажды жить!
Неизвестность впереди - его будущее. Это только принятая условность, что она неизвестна. Нет, она известна: всё это уже было и было много раз, ведь мир бесконечен во всём и во времени тоже, а время циклично, потому всё это уже много раз пережито - будущее много раз свершалось именно так, как и предстоит вновь нашему ледоколу, и этот скрежет - очередное рождение этого много раз состоявшегося уже будущего.
Будущее уже живёт, оно уже есть, оно реально, оно едино с настоящим.
Сила "ледокола" в его НАСТОЯЩЕЙ жизни, которая его окрыляет...
Я увидел "бестию" и вспомнил Иру. Увидел в "бестии" Иру и наше с Ирой прошлое, настоящее, будущее реально. И я окрылён!
6
Пенсионерки медитируют в кружке или пробуждаются вместе с лесом: они пытаются в себе что-то почувствовать ещё кроме радости бытия.
Может, кто-то из них что-то ещё и почувствует в себе. А кто-то просто постоит вот так - застывшей мумией с опущенной головой, ничего более не почувствовав. Но главное ведь, как все, ведь они не хуже других - у них же ведь тоже там внутри... не так-то всё просто!
Хотя они же в коллективе, а в коллективе каждый должен поступать так, как поступают все. Вот потому-то я всегда старался быть сам по себе, быть независимым. Это у меня от мамы. Как она рассказывала, она со школьных лет терпеть не могла быть "как все" - это органически было не её. Она всегда была "белой вороной". Всегда и везде, и во всём. Даже в одежде, в школьной форме. К примеру, в праздничные дни, чтобы от всех отличаться, она специально не надевала белый фартук. Но ведь и чёрный повседневный нельзя было одевать, ведь этим она показывала бы неуважение к празднику, тем более, если это был "советский" праздник, это вообще расценивалось бы, как вызов системе! Как же тогда она поступала - она, школьница?! А она вообще тогда не надевала фартук, была в одном школьном платье. А нарядность свою показывала белым воротничком и белым поясом.
Кстати, в советские времена недооценивали школьное платье: почему-то поверх его всегда надевали фартук. А почему просто в платьях не ходили школьницы? Думаю, девочки выглядели бы более женственней. А не в этом ли ответ на вопрос...
Мама вообще с ранних лет проявляла удивительную самостоятельность во всём и прозорливость. К примеру, будучи комсомолкой и молодой женой папы - первого секретаря районного комитета комсомола - она отказывалась платить членские взносы, мотивируя тем, что вся эта "затея" выдумка и скоро всё "это" рухнет!
А ведь через тридцать лет так и случилось...
Да, это у меня от мамы - не бояться быть "белой вороной" и гордиться этим, не бояться остаться в конечном итоге одному.
В этом, несомненно, моя главная сила.
Быть может, в этом и главная слабость моя...
7
А вот, к примеру, свирепый "заведённый". Как всегда, ему надо во что бы то ни стало пронестись по лесу строго отмеренную себе дистанцию.
Знал я в Санкт-Петербурге одного похожего "свирепого заведённого", который каждое раннее утро в любом состоянии и в любую погоду в трусах по набережной реки Фонтанка носился по строго отмеренной себе дистанции. На все мои предостережения он неизменно резко и зло отвечал: "Да вы ничего не понимаете! Я знаю! мне надо! я должен!" - И всё в таком духе. А потом его вдруг не стало - совсем.
И вот степногорский "заведённый". Свиреп сегодня с утра пораньше, как никогда. Лицо красное. Ничего невидящие глаза выпучены на дорожку. Понимаю: его ничего сейчас не интересует кроме строго отмеренной, скорей всего ненавистной дистанции, которую он "кровь из носа" обязан пронестись. Но он знает! ему надо! он должен...
Да, у всех моих утренних коллег жажда жизни, жажда урвать её себе, как можно больше. И этим они прекрасны. Мы живые люди, потому мы должны быть ненасытны жизнью: вставать на рассвете и сливаться с живой природой, быть неугомонными, влюблёнными каждый миг в живое и каждый миг хотеть жить, стремиться к жизни, к новому, первому, свежему, всегда, каждый миг стремиться к открытиям, к расширению горизонтов, каждый миг радоваться воле, миру, жизни! В этом и заключается самое главное счастье для живого человека - жить и хотеть жить!
Для живущего жизнь важна качеством, уникальностью, бесконечностью проявлений, важна своим процессом, важна тем, что она есть. У нас живущих она единственное, что есть. Для мёртвого жизнь земная важна своей памятью, которую он оставляет о себе. Жаль, что многие этого не понимают...
Всё верно, князь Андрей Болконский: мёртвым пусть остаётся мёртвое, живым - живое. И дай Бог!
Те, кто не стремится к новизне, к открытиям, к живой природе, а живёт формально и формальным, давно известным, кто всецело живёт в электронном пластике и бетоне, - живут мёртвым. Они не знают, они не ведают, что такое счастье жить. Можно ли их назвать "счастливыми"?
Мои утренние коллеги живут живым, как и положено живущим. Они - мои прекрасные ледоколы, могучие, настырные, волевые, смелые! Конечно могучие, смелые и волевые, ведь далеко не все находят в себе силы вставать каждый день утром в любую погоду и зимой, и летом ради утренней пробежки или ходьбы, ради общения с живой природой, ради собственного здоровья, как бы это парадоксально не звучало.
Только нельзя себя загонять: это чревато печальными последствиями. Всё, тем более оздоровительное движение, нужно делать с желанием, с душой и по физическому состоянию организма. Нельзя себя насиловать, ставить над своим нежным и любимым, единственным организмом всякие эксперименты, образно говоря, нельзя бездумно, напрягая жилы и скрипя зубами, закручивать гайку своего здоровья, ведь можно сорвать и резьбу!
Надо любить свой организм. Надо его уважать, его слышать и слушать. Организм наш, ведь это как от нас отдельное высокоинтеллектуальное живое существо. И задача наша поладить с ним, договориться, подружиться, найти с ним общий язык. Как никакое другое, организм наш самое адекватное живое существо: если с ним по-плохому, то ответ его будет абсолютно адекватный. Повторяю: абсолютно адекватный. И шутить организм не любит.
И думать нам никогда не вредно, вот что я ещё понял. Вопрос только о чём думать. Если думать о примитивном, банальном и давно известном, если думать о глупом, бездарном, бессмысленном, мёртвом - это будет вредно.
8
Тот самый велосипедист занимается на тренажёрах. Делает совершенно неинтересные упражнения, даже странные - "дамские".
Крепыш-дворник в сапогах, джинсах и чёрной кожаной куртке пришёл с метлой, лопатой и ломом. Лом и лопату оставил у калитки. Издалека поднял в приветствии свою широченную ладонь. Какой-то очень сосредоточенный. Видимо, начальство с утра дало спецзадание. Подумал, что ему некогда и он даже не поздоровается за руку. Нет, подошёл. Поздоровались.
- Слушай, тебя как зовут-то? - спросил торопливо, чтоб не задерживать.
А зовут просто - Канат. И запомнить легко.
Канат вздохнул, почесал за ухом, покачал в задумчивости головой, глядя большими чёрными и сочными глазами на меня, раздвинул ноги и, уперевшись на метлу, встал в исключительно равновесную - трёх-опорную - стойку. Это означало, что он намерен обстоятельно поговорить...
Начал о погоде, что часто дожди, что моросящие и даже летом, да и жары особенной не было, да и вообще её не было...
- Купался-то всего один раз! - обескураженно заявил он.
- Да, климат меняется, - резонно заметил я (кстати, об этом сегодня уже думал на рассвете у окна).
- А вот раньше... - мечтательно закачал головой Канат и потянул свой рассказ о том, как он не вылезал из Селетинского водохранилища или речки "Аксу", на которой в советские времена был оборудован городской пляж. Как он жил в деревне и пацаном гонял в футбол на пыльных дорогах или на жарком степном просторе, где ворота обозначались двумя булыжниками, а мяч был резиновым, который от ударов лопался и тогда они с друзьями набивали его тряпками. Как мать не могла его - "чертёнка" - загнать домой обедать, спать...
- А сейчас молодёжь целые дни и ночи в этих телефонах! Чего они в них нашли, не понимаю! - искренне сокрушался он. - Вон у меня дочь, целые дни лежит на диване с телефоном. Придёт со школы и сразу на диван. И весь день до ночи в телефоне! Или в выходной день вообще не встаёт с кровати! Сходила бы, говорю, на улицу, погуляла бы, ведь погода, говорю, хорошая, ведь лето! Нет, не встаёт! - "Отстань, - говорит, - я устала!" - Она устала! - недовольно говорит Канат и вздыхает. - С чего ты, говорю, устала? Ты даже с кровати ещё не вставала! Жена потакает ей: "Отстань, - говорит, - от неё. Это, - говорит, - только ты можешь целый день метлой махать, а мы так не можем!"
Я слушал и занимался, изредка подавая голосом одобрительные звуки. Канат, видя, что слушаю, неторопливо и с удовольствием продолжал всё в той же удобной для себя стойке:
- Нет, мы дома не сидели. Я школьником отцу помогал хлеб убирать. Придёшь со школы и сразу бежишь в поле! Я отцовский комбайн издалека видел! Наработаешься до ночи, устанешь, даже есть не можешь, только бы до кровати добраться. А утром - в школу.
- А как платили?
- Да платили хорошо. На уборке вообще хорошо платили. Да ещё зерно давали. Мы, конечно, ещё подворовывали, - хитро улыбнулся Канат. - Да все, хоть немножко, но воровали! А что, урожаи были хорошие, не то, что сейчас! Поля-то под хлеб были огромные, считай, вся степь была в распоряжении, земля же была государственная, не то, что сейчас! Потому хлеба много было и заработки были хорошие.
- Да, мои братья двоюродные в Рудном Кустанайской области тоже с отцом работали каждую страду, - вспомнил и я. - Дядя Толя шофёром работал, хлеб возил от комбайна на элеватор. Зарабатывали, конечно, неплохо.
- Вот именно. А сейчас фермеры, - продолжал Канат. - У них маленькие поля. От того они даже колосок не разрешают взять. И платят мало - жмоты все! Только о себе думают, а о людях не думают. Я потому и в город переехал, потому что совсем стало плохо в деревне и, самое главное, на уборке заработки стали совсем маленькие. Работаешь на хозяина, как раб на плантации, а в итоге ничего не зарабатываешь! Хорошо, если своё хозяйство есть, ну, корова, овцы, бараны, с этим ещё жить в деревне можно: продавать на базаре там молоко, сметану, мясо, творог. Жить тогда ещё можно. А ведь тоже надо для скотины и сено покупать, и комбикорм. А всё дорогое и с каждым годом дороже!
- Значит, в советские времена было лучше?
- Сравнил! - усмехнулся Канат. - Конечно лучше - небо и земля! Даже сравнивать не надо. В советские времена тебе и деньги хорошие платили и зерно давали, да ещё сам зерна набирал, ведь в поле его много оставалось. Все амбары были забиты зерном - горы зерна! Муку делали, продавали мешками, меняли, даже скотину кормили. А сейчас... - Канат грустно махнул рукой.
- А что сейчас? - с интересом спросил я.
- А сейчас даже ладошку зерна нельзя взять - воровством это считается! Сейчас живут в деревне только те, у кого есть хозяйство своё. Остальные идут к фермеру. А ему тоже много не надо работников: поля-то небольшие. Вот и ищут люди работу в городах или на Каспии, где нефть с газом, уезжают куда-нибудь на вахту, или вообще зарубеж. - Подумав, он продолжал: - Понять фермера можно: маленькие поля, каждый год на одном и том же, а ведь полю отдыхать надо, но другой земли-то нет, вот и каждый год всё на одном и том же, потому и урожай падает, и даже удобрения не помогают. Да и удобрения дорогие. Да и техника вся импортная, комбайны американские. Они хорошие, только для нас они не подходят.
- Почему? - с ещё большим интересом спросил я.
- У нас невысокая ведь пшеница. И раньше комбайны были разработаны специально под неё. В советское ведь время у нас в Целинограде выпускали комбайны и всю технику для нашей низкорослой пшеницы, а сейчас мы своего ничего не выпускаем, сейчас ведь просто покупаем всё американское, а сервис очень дорогой. Ведь раньше сломается советский комбайн, его можно было отремонтировать тут же в поле обыкновенной кувалдой и гаечным ключом! А сейчас хоть и кондиционеры в кабинах, и комфорт, а сломается и ничего не сделаешь, надо в сервис отправлять. Вот и получается, что и поля маленькие, и техника дорогая, да ещё неподходящая для нашей пшеницы...
- Да ещё климат стал другой: дожди, холод, меньше солнца! - вставил я.
- Вот именно. И получается, что на уборке ничего простой человек не может заработать сейчас!
- Понятно...
- Вот и бегут люди с деревни. Сейчас и деревень-то почти не осталось.
- В России то же самое!
- А раньше...
- А раньше колхозы-миллионеры были!
- Да, в Шортандинском районе были богатые колхозы, - со знанием дела закивал Канат головой. - Да везде были. Люди везде богато жили, ведь хлеба много было: все колхозники и машины имели, и даже свои трактора! А сейчас делать в деревнях нечего. Вот и приехал с семьёй сюда в город. А что делать? Где нас ждут? Кому мы нужны?
- Да, Канат, ты прав. Я тебя понимаю...
Конечно, всё я понимал: ведь ему, ещё молодому мужику, хотелось как-то оправдаться, что работает дворником и он в этом не виноват. Не виноват.
А сколько таких? Сколько таких на постсоветском пространстве, как Канат, скитающихся по миру в поисках работы, заработка, чтобы прокормить семью, детей? Сколько таких брошенных, выживающих, "невиноватых"?
Как-то плыл на пароме из Таллина в Стокгольм с литовцем средних лет. В ресторане чуть выпили и бывший советский прибалт разговорился, дескать, в советское время работа была в его маленьком городке, дескать, целый завод работал, да не один, дескать, всё работало, жизнь стабильной была, спокойной, а сейчас ничего не работает во всей Литве, нет совершенно никакой работы для него - здорового мужика, всё давно остановлено, брошено, разворочено, разворовано, и вот ему приходится уже много лет работать вахтой в Германии или в Швеции, или в Финляндии... - где платят больше...
- Я гас...тар...байтер! - обречённо говорил он с сильным акцентом. - А зачем мне эта Европа, если я в ней рабсила! Эта Европа всё у нас специально остановила и разрушила, чтобы конкуренции для неё не было! И вот теперь я должен работать где-то далеко от дома - месяц работать где-то там, где-то у немцев, на их заводе, а месяц - дома! Потом снова месяц - там, месяц - дома. И так всю жизнь... - Он горячо махал рукой, издавал недовольное, но грустное рычание, как голодный, но смирившийся со своей участью зверь, отхлёбывал виски, и продолжал, словно на исповеди: - Да, я могу по всей Европе хоть куда ездить. Да, для меня все границы открыты. А зачем мне эта Европа, если дома работы нет, если я гас...тар... этот... в общем, если я рабсила! Да, в советское время у нас самое лучшее время было, только мы этого не понимали. А сейчас понимаем...
А с другим литовцем как-то плыли под новый год. Сидели в каюте, долго не спали, разговаривали. Он был помоложе первого. Плыл он встречать новый год в Норвегию к другу: приплывал в Стокгольм, потом садился на свою машину, которая плыла на этом же пароме, и на ней уже ехал к другу, куда-то на север, в лес, в снега и мороз, где хижина друга, печь, баня, звериные шкуры, жареное на костре мясо диких зверей...
- В Литве работы нет, - говорил он неторопливо, сложив руки на груди, и как всегда, с сильным акцентом. - В Европе хороших денег не заработать. Потому много лет работал в США. Просто плюнул на всё и улетел в Америку. Там друг работал. Я к нему. Работали в Техасе. Вели линии электропередач. Работа тяжёлая, но платили хорошо.
- Сколько платили, если не секрет?
- Платили девяносто долларов за час. Но этот час надо было работать. Если работы не было, то не платили. Думаю, на следующий год снова улететь туда работать. Да, сложно. Да, непросто. Там нет своего дома. Там походные условия. Там ты никому не нужен вообще. Но там хорошо платят...
В советские времена всем была работа - все были сыты. Уж не знаю на счёт довольны-недовольны, но знаю точно: все были с работой там, где жили, и все были сыты. Не стало Союза - не стало всем работы, ДАЛЕКО не стало всем работы, ДАЛЕКО не все стали сыты и ДАЛЕКО не все, теперь знаю точно, стали довольны. А потому что не стало веры в светлое, в доброе, а стала только одна вера - вера в деньги...
Заниматься я закончил, но расставаться с дворником на грустной ноте не хотелось, потому весело и с чувством заявил:
- А всё-таки хлеб здесь вкусней, чем в Санкт-Петербурге! И всегда был вкусней, чем в России, это я знаю ещё со студенчества! Это факт!
- От муки всё зависит, - спокойно пояснил Канат и с гордостью в голосе добавил: - Наша мука очень хорошая: самая вкусная.
- Лучшая! - И я уверенно резюмировал: - Потому и хлеб здесь вкусней. А в России, - продолжал горячо я, - всю лучшую муку на экспорт отправляют, словно свои граждане не достойны её!
Канат задумчиво покивал головой и в своей спокойно-грустной тональности продолжил:
- Только дорожает мука каждый год. В этом году снова подорожает...
- Веселей, Канат! Посмотри, какое небо чистое, какой денёк будет!
- Да, день будет летний, - согласился он и всегда грустно-задумчивое его лицо просияло.
Простились до завтра. Убегая, я оглянулся. Грустный дворник-крепыш, деревенский мужик-мыслитель, труженик, симпатичный утренний знакомый, спокойный и рассудительный, к тому же, как оказалось, в немалой степени сентиментальный, Канат, отставил метлу, взял в широкие мозолистые смуглые ладони лом с лопатой и с чрезвычайно серьёзным лицом двинулся, наверное, выполнять "спецзадание".
9
Днём отправился в налоговую службу: квитанцию об оплате какого-то налога мне в обед принёс Володя. Объяснил, как пройти.
Оказалось, это заведение недалеко от рынка и мечети.
Уже подходя к рынку, услышал с минарета пение муэдзина...
Мечеть у рынка начали строить давно, одновременно со строительством церкви, чтоб соблюсти, как думаю, равные права мусульман и православных. Но стройка мечети продолжалась подольше. Наконец, похоже, закончилась.
Стоит на возвышенности. Без архитектурных и внешних особенностей, тем более изысков - всё просто и лаконично. Небольшая и немаленькая. Белое сооружение с широким золотым куполом. Тонкие длинные сводчатые окна, чёрные, словно тонированные, эффектно контрастируют с белизной стен. Из основного здания возвышается белый минарет с золотым куполком.
Мечеть Пан Нурмагамбет.
Никогда не слышал это имя...
Пан Нурмагамбет Сагынайулы родился в ауле при руднике Аксу (ныне территория Степногорска) в 1848 году. Умер в 1925. Богатейший хан, меценат, общественный деятель, конезаводчик.
Нашёл интересные факты о нём: во время визита Цесаревича Николая Александровича в Омск в 1891 году преподнёс в дар ему - великому князю - "золотую юрту", которая сейчас хранится в Эрмитаже, и поставил ему тысячу своих лучших лошадей; в 1896 году присутствовал на его коронации от имени Великой Степи в Успенском соборе Московского Кремля...
Пятница. Рядом с мечетью много машин. Внутри идёт главная служба. Мужчины на коленях на зелёном блестящем полу ровными пёстрыми рядами (и ещё большей пестроты добавляют носки, ведь в мечеть входят без обуви) молятся, опустив головы к поднятым ладоням. Женщины жмутся снаружи у входа. Молятся стоя. Молчаливы, тихи, неподвижны, с опущенными головами в платках, в широких одеяниях - в таинстве происходящего священного дела.