Жил Артур Рыжков в одном из пригородов, в рабочем общежитии. Ему дали маленькую комнатку, а в обмен, он рисовал плакаты, писал объявления и числился художником-оформителем.
Приглашали воспитателем, но Артур отказался - так свободнее.
Время от времени он писал в местную областную газету фельетоны о криминальных и полу криминальных делах и эти фельетоны, имели успех у читателей. Например, очерк "Гера ищет лоха", о жизни картёжников, заинтересовал всех.
Но главное его занятием в жизни были путешествия, а точнее походы по лесам.
В свое время он зарабатывал в лесу неплохие деньги, и тогда пристрастился, "отравился" лесным одиночеством и свободой.
Тогда, от одного из приятелей он узнал, что есть в лесу, точнее в сибирской тайге такой древесный продукт под названием "камедь". Это был сок лиственницы, как определил эти потеки смолы он сам - они были похоже на сливовый сок желто-коричневого цвета, и в свежем, желеобразном виде, имели вкус того же сливового варенья. А засыхая, "этот сок" превращался в "пластиковые" сосульки и твёрдые жёлто-коричневые натёки разной формы. В сибирских деревнях, камедь так и называли - сосули, потому что за неимением конфет, сосали их...
...Несколько лет, он пропадал по дремучим лесам с приятелями, а то и вовсе с малознакомыми людьми и натерпевшись от их причуд, начал уходить в лес один и надолго.
В начале было немного скучно, потом легче.
Он открыл психологическую особенность человека, известную для одиночек давно, но для него прозвучавшую новостью.
Оказалось, что жить в тайге в одиночку не только опасно, но и психологически сложно, что оправдывает определение человека как стадного животного.
Первые день-два в лесу, человек любуется природой, вселенским покоем, если конечно на душе у него тоже спокойно.
На седьмой - девятый день одиночества наступает кризис, когда все кажется ненужным, бессмысленным и тревожно опасным - нервы напряжены, начинается бессонница и ночные страхи-кошмары.
По истечении десяти-двенадцати дней проведённых в одиночестве, наступает период адаптации - все становилось веселей, приятней и проще. Такой таёжный одиночка вдруг начинал ощущать в себе состояние гармонии с природой, с окружающим лесом, холмами, небом. Он делался спокойнее и рассудительнее, часто улыбался и любуется красивыми местами и панорамами...
Днем, захотев есть, Артур останавливался у ближайшего ручейка, едва заметно поблёскивавшего под солнышком в траве, разводил костерок, обедал, а потом, рядом с прогоревшим костром, лежа на спине засыпал на несколько минут, а проснувшись вставал бодрым и свежим и не уставая, ходил с горы на гору до позднего вечера.
На бивуак приходил довольный и без суеты готовил ужин и отдыхал.
Он переставал вздрагивать от треснувшего за палаткой сучка или непонятного шороха и наоборот, старался угадать, какой зверек произвел этот шум. И часто ему удавалось подсмотреть интереснейший эпизод из жизни природы.
Однажды видел чёрную норку, блестевшую под солнцем, как ртуть, которая перебежала дорогу перед ним и через какое - то время появившуюся вновь, но на сей раз с лягушкой в зубах. Глазки её озабоченно поблескивали и затаившийся Артур, определил, что она тащит лягушку на корм своим щенкам в гнезде.
В другой раз, долго разглядывал ворону, которая прятала кусочек сухаря, оставшегося от его обеда, закапывая его в землю, а потом схватив клювом сухой лист, положила сверху тайника, маскируя его...
И таких необычных случаев было множество...
Однако, чаще всего он выходил в лес на пять-шесть дней - ровно настолько, сколько продуктов мог унести в такой поход. Ружье брал с собой обязательно, но стрелял чрезвычайно редко: боялся нарушить лесную тишину и главное, опасаясь лишних хлопот с добытым крупным зверем. Зайцев, глухарей и рябчиков Артур стрелял не на бегу и не в лет, а только сидящих - боялся промахнуться и зря расходовать заряды, которых брал с собой совсем немного.
Ночевал во время таких коротких походов в зимовьях: хороших, похуже и вовсе плохих. Летом и осенью, во многих из них жили мыши и это раздражало и досаждало.
Нервы в тайге и без того напряжены, но если ты в полночь, вдруг чувствуешь на лице прохладные лапки, то после этого крепко засыпать очень трудно. Бывало, что и домик чистый внутри и снаружи, и теплый, и печка с хорошей тягой, но если есть мыши, то Артур долго оставаться в нем не мог...
Как-то, остановившись в глухом, заросшем молодым березняком распадке, он сидел рядом с землянкой и варил ужин на костре. И вдруг, услышал прыжки маленького животного, из кустов направлявшегося прямиком в зимовье. Были сумерки, и в сером полумраке ничего не было видно, но он догадался, что это мышь мчится в жилье человека на поживу.
Спал он ту ночь урывками и ушел из землянки на рассвете, разбуженный шуршанием бумаги, на столе у печки, где мышь пробовала её на зубок.
В этом зимовье он никогда больше не ночевал...
Но, Боже мой, какая благодать, теплота и сонные мечты связаны с зимовьями хорошими. Одно из главных условий таких таёжных домиков - это светлый, широкий обзор окрестностей. Легко и свободно дышится и живется в домике, который стоит на сухом и светлом бугре, а еще лучше, если на небольшой поляне. Хороши зимовья в сосновых лесах, на холмистых опушках с протекающим неподалеку незамерзающим ручейком, а еще лучше, если рядом бьёт из земли незатухающий родник, с холодной, до ломоты в зубах водой, не исчезающей ни летом, ни зимой.
Хорошо, когда в округе много валежника, хотя в некоторых охотничьих зимовьях это не проблема - редкие постояльцы готовят дрова на зиму, пилят "сушины" и колют чурки, складывая поленницы дров у стены.
Лучшие зимовья над речной поймой, на сосновом бугре, когда сидя на закате солнца, видишь перед собой большую речную долину, а где-то, километрах в двадцати-тридцати синеет хребет водораздела, охватывающего пол горизонта. А стоит избушка как раз на солнечном припеке, напротив южного полуденного солнца и целый день купается, греется под лучами светила от восхода до заката...
...Рейс был обычным. "Комсомолец" от порта "Байкал" отошел перегруженный и на следующих остановках, все брал и брал пассажиров на борт, пока не стало казаться, что уже не только лечь, но и сесть в каютах негде.
Артур загрузился "на старте" морского похода и бросив рюкзак, в общей каюте под капитанским мостиком, вышел на палубу, где толпились возбужденные пассажиры. Байкал открывался впереди, во всем могучем величии тёмно-синих, зеркально отражавших полуденное солнце масс чистейшей и холодной воды.
Горные хребты, поросшие дымно-серой щетиной тайги, вздымались справа и слева от теплохода, скользили отбрасывая мохнатые, колышущиеся тени гор на воду.
Их склоны, круто уходящие прямо от воды вверх, заканчивались округлыми гребнями, с расселинами ущелий и овальными луговинами долин, в начале широких падей.
Кругом царило безмолвие и только дробный, размеренный шум машины "Комсомольца" нарушал извечную тишину здешних, малонаселённых мест...
Вскоре гомон и возбуждение утихли, пассажиры разошлись по каютам, по палаткам, которые стояли на верхней палубе одна к другой впритык.
Артур, оставшись один прислонился к теплому металлу борта, прогреваемому изнутри работающим двигателем, и задумался.
Загорелое лицо, вылинявшие за лето мягкие волосы, свежая щетинистая бородка, застиранная штормовка, залатанные брюки такого же защитного цвета говорили о том, что это бывалый путешественник.
Он смотрел на таёжно-озёрные панорамы, но задумавшись о чём-то, казалось не замечал красот природы...
А берега, то, приближаясь, то убегая в сторону, открывали все новые причудливые панорамы!
Вот стометровая скала повисла над озером, ступив в глубокую воду, а вот маряна - горный луг, раскинулась на покатой плоскости склона футбольным полем, посередине которого росли две молодых сосенки.
Дальше, по засыпанному щебнем руслу, прыгая с уступа на уступ, белел пенный ручеёк, берущий начало где-то в глубине материка, за кулисой левого склона распадка. На изгибе его течения, стоят искривленные ежедневными прибрежными ветрами, изумрудно-зеленые сосны, с желт-коричневыми мазками причудливо изогнутых стволов, святящиеся сквозь зелень хвои.
А на следующей картине ложбинка, берущая начало у белопенной кромки воды, поднимаясь, раскрывается ладошкой навстречу солнцу. А там, чуть отступив, вода тихо моет укромный жёлто-зернистый дикий песчаный пляж, на который редко-редко ступает нога человека.
И всюду присутствует запах холодной байкальской воды, напоминающий запах свежевыловленной рыбы...
Часа через два озёрного путешествия, горы впереди чуть разошлись и открылась километровой ширины долина, с небольшой речкой и поселком, с деревянными избами крестьян, поселившихся в устье таёжной речки давным-давно, когда еще гоняли через эти места кандальных каторжников.
Некогда здесь был порт и до войны, здесь добывали золото, разворотив берега реки бульдозерам. После, здесь стало тихо и пустынно...
По солнечным утрам, в деревне задорно поют петухи, а на закате, возвращаясь с пастбищ коровы, с выменем полным молока торопясь к теплому, домашнему пойлу...
Здесь погрузился на теплоход хромой старик с раскосыми глазами в старенькой пилотке и сапогах. Артур отметил про себя его доброжелательную улыбку и тут же забыл о нем, но старичок вскоре вышел на палубу и подошел к нему.
Он, осматривая прибрежные места постоял немного, поулыбался, а потом, достав начатую бутылку водки предложил ему выпить вместе, по глоточку. Артур удивился такой общительности, но согласился.
Чуть захмелев, разговорились...
Старичка звали Тимофеем и он был тунгус, родом из тунгусского поселка Уоян, что неподалеку от Нижнеангарска. Артура это заинтересовало и начались разговоры, в которых Артур спрашивал, а Тимофей отвечал, рассказывал, объяснял...
- Раньше, мы жили в чумах и время от времени переезжали с мест на место, перевозя все на оленях: зимой на нартах, летом - вьюками. Ни деревень, ни поселков не было, и на севере, между Нижнеангарском и Витимом, пролегала только оленья тропа - "аргиш".
Потом, уже советская власть организовала тунгусский колхоз и построила в хорошем месте, на берегу верхней Ангары поселок, в котором поселились тунгусы...
Тимофей, рассказывая курил папиросы "Север", изредка посматривал на проплывающий берег, а Артур запоминал и снова расспрашивал.
-Но, однако, - продолжал рассказ Тимофей, - для тунгуса дом - это тайга, а работа - это охота. В избах люди разбаловались, разленились, стали водку пить без меры. Он помолчал, сплюнул за борт, достал бутылку из кармана, откупорил бумажную пробку, сделал несколько глотков и протянул ее Артуру, и тот для виду отхлебнув, вернул бутылку. Тимофей, не торопясь, запихнул в горлышко самодельную пробку, и продолжил:
- Раньше, однако, тоже пили, но только тогда, когда охота заканчивалась и охотники отдыхали. Сейчас же, иногда, такой горе-охотник с промысла бежит в поселок все бросив, а продав два-три соболька гуляет, пока денег хватит, а потом злой и похмельный бредет в тайгу. И какой же из него охотник после этого: ни собак хороших, ни зимовья, ни чума уже давно не ставят, ленятся. Да и привыкли к теплу в избах. Опять же магазин рядом. Совсем разленились, - сокрушенно покачал головой Тимофей и чиркая спичкой, держа папиросу в заскорузлых пальцах с толстыми, изломанными ногтями прикурил и втянул дым папиросы в легкие. Артуру, запах его папиросы казался необычайно вкусным, и он, некурящий подумал, что в тайге, это не только дым, но еще и необычный для леса табачный аромат...
Свежий озерный ветер дул, давил навстречу "Комсомольцу", а на берегу, ложбинки и дремучие пади круто уходили к вершине, сменяя одна другую.
Тимофей продолжил рассказ.
- До войны, в Нижнеангарске, была одна кирпичная школа, но и ту на лето превратили в тюрьму. Тогда шла борьба с вредителями. Мой знакомый - председатель Потребсоюза, тоже попал в эту тюрьму. Тогда ведь не церемонились - Потребсоюзовский катер ночью выбросило штормом на берег - матросы с вечера перепились и обо всем забыли...
А взяли за жабры председателя... Вредительство!
Тимофей помолчал, докуривая очередную папиросу...
- Его тоже в кутузку посадили. Признавайся, мол во вредительстве...Тот ни в какую... Не виноватый я, мол...
Но кто ему поверит? - Тимофей отхлебнул из бутылки, сделал паузу, а потом, вглядываясь в темнеющий впереди мрачными сумерками берег, проговорил: - Однако, Песчанка скоро...
- Ну а чем закончилось-то? - нетерпеливо спросил Артур, и Тимофей, как бы нехотя завершил свой рассказ:
- Посадили его... Но вначале, чтобы бумагу подписал, привели к колодцу, руки связали, ноги связали, прицепили к колодезному журавлю и туда его, вниз головой, чтобы вспомнил и признался...
Но, председатель характерный был мужик. Не виноват, и все! - говорит... Его снова в колодец. Подержат, пока воды нахлебается, вытащат, отойдет, суют бумагу: - Подписывай! - Нет! Ах, нет!? Снова туда...
Говорю, характерный был мужик. Так и не подписал, Посадили. Зато в начале войны ушел на фронт, старшиной стал в штрафбате, и говорят Героя заработал, но наградные бумаги где-то затерялись...
Старый тунгус помолчал, потер ладонью правой руки глаза: - Однако, спать надо, рано сегодня поднялся, на рыбалку... И хромая, чуть пошатываясь ушел к себе в нижние каюты, унося недопитую бутылку.
Наступил вечер...
Подходили к темнеющему провалу бухты Песчаной. На турбазе горели огоньки, было почти светло, на теплоходе тоже включили все освещение и нарядные блики ламп и прожекторов, отразились в черноте ленивой, непрозрачной волны за бортом.
"Комсомолец" встал на рейде. Спустили шлюпку затарахтевшую мотором и
проворно "сбегав" к причалу, она вернулась полная пассажиров и разгрузившись, снова быстро убежала к берегу...
Какое-то время спустя, вынырнув из полумрака доставила к необычно большому в играющему темноте огнями теплоходу последнюю порцию пассажиров, суетливо высадившихся на высокий борт. А шлюпка, замолкла и поднятая канатами, заняла свое место на борту теплохода.
На турбазе, клубные репродукторы пели высоким мужским голосом: "Лето! Ах, лето..!" По высокому берегу, народ поднимался от пристани к клубу, на танцы, а теплоход задрожал железными боками развернулся и густо прогудел: "До...сви...да...нья..."
И после, отмечая свой путь бортовыми огнями, медленно провалился в прохладную тьму ночи, исчез будто его и не было...
Артур постоял, подождал еще, перешел с борта на борт, а когда спустился в каюту, то лежачих мест уже не было - остались только небольшие незанятые пространства на толстой металлической трубе, выкрашенной плотной белой красой. "Не холодно и то уж хорошо" - подумал Артур присаживаясь. Он продрог там наверху, под встречным холодным ветром и потому, согревшись задремал, опустив голову низко к груди и от неудобного положения часто просыпался... Ночь казалась бесконечной...
Еще в рассветном сумраке, выйдя на палубу, Артур почувствовал кожей мелкую водяную пыль летящую по ветру. Спрятавшись под козырек капитанского мостика в середины палубы, он наблюдал обрывки береговой панорамы, то всплывающей, проявляющейся сквозь размывы туманной завесы, то пропадающей и тогда, вместо берега, видел клубы серого, влажного воздуха, поднимающегося над водой.
Чуть погодя развиднело и берег приблизился,большой, пологой долиной, с высокой травой на склонах и черными остроконечными елями по дну распадка. Они казались, чередой монахов, поднимающихся на предутреннюю молитву в скит - на гребневую серую скалу...
Вскоре долина скрылась и скалы, спустившись к озеру, рассыпали в темную плещущую воду черные валуны. Над прибрежным хребтом молочными привидениями повисли обрывки туманных бесплотных фигур, тающих под ветром. В распадках, в затишье, такие же химеры, казалось вырастали из земли и чуть оторвавшись от влажной травы, зависали на время над землёй, словно раздумывая, что же делать дальше.
"Суровые места, - подумал Артур, - вот сколько уже плывем, а ни поселка, ни домика на берегу".
И словно оправдываясь, из-за длинной песчаной косы заросшей кустарником и маленькими кривоватыми березами, показалось несколько домиков, и даже маленькие человеческие фигурки, машущие руками появившемуся теплоходу.
Теплоход оживился. Загремела цепями шлюпка, спускаясь на воду. Затарахтел мотор... Желающие погулять переправились с теплохода на сушу.
- Стоянка полтора часа, - объявил динамик и Артур, спустившись в следующую шлюпку, поплыл на берег.
По-прежнему дул сильный ветер тянувший по экрану неба ватные тучи, где-то за береговым хребтом проливших из себя всю воду на молчаливую тайгу.
Байкал, чуть пенился гребнями мелко-дробных волн - было холодно и неуютно.
Уже перезнакомившиеся пассажиры, доверчиво слушали добровольного экскурсовода. Кто-то бесцельно бродил по берегу, а Артур просто сел и смотрел на шевелящуюся воду, на красивый теплоход стоящий на якорях у входа в бухту, на темнеющий далекой полоской противоположный берег.
Потом, поднявшись прошелся до домов и обратно, увидел источник прозрачно-светлой воды бьющий в ложбинке, вода из которого незаметным ручейком, заросший полоской камыша, убегала к озеру и пряталась, растворившись в прибрежных галечниках...
Когда от теплохода, бодро треща мотором подплыла шлюпка, экскурсанты, подрагивая от влажной прохлады, с нетерпением переминались с ноги на ногу...
... Со временем, "Комсомолец" становился для пассажиров, как дом родной. Казалось, что уж очень давно все на теплоходе знакомы, кого-то узнаешь в лицо и знаешь откуда он и кем работает.
Вот и старичок-тунгус со своей очередной или вчерашней бутылкой "Московской" вышел на палубу к Артуру, как к давнему приятелю...
Утирая ладошкой, со щетинистых усов капли мороси, начал рассказывать, как в тридцатые годы, когда еще совсем был молодым, какого-то его родственника - "первого умника-разумника в деревне, государственного масштаба человека", волк заел. Тимофей, вспоминая рассказывал:
- Родственник, пешком шел из села в село, во время покоса, в самые жары, читать какую-то там директиву из центра. Он в деревне был самый грамотный...
- И вдруг наскочил тот волк на парня сзади и схватил за горло, да так до кости и вырвал все...
После приполз бедный в село, да и помер около первых изб...
Старичок почмокал губами, отхлебнул еще из бутылки... Его лунообразное лицо с рубцами морщин, задубевших от солнца и ветра, разошлось в подобие хмельной улыбки, но трезвые глаза смотрели холодно и серьезно.
- Здесь раньше народу селилось больше...Тайга, простор, зверя и птицы невиданно... Он окинул взглядом медленно тянущиеся с правой стороны крутые берега, скользнул прищуром по крутой маряне, с подъемом до гребня.
- Вот на такой же маряне, как-то весной видел, я с воды, из лодки, уже по первой травке, девятнадцать быков. Раза три принимался считать, сбивался. От молодых, с рожками-спичками, светло-рыжих, до старых быков-рогалей с рогами в семь-восемь отростков... А рожищи, почти черные... Круп, как у быка племенного. Стоит, не шелохнется...
Старый тунгус, рассказывая это преобразился, смотрел остро, дышал часто, волновался как тогда...
- Ну, а медведи? - переждав паузу, подтолкнул старика к новой теме, Артур.
- Ну, а что медведи? - вопросил старый охотник.
- Его в этих местах, - он махнул рукой в сторону берега, - всегда было много.
- Раньше, по весне, охотились на нерпу бригадами, на лодках, по плавучим льдинам высматривали и подкравшись стреляли. Но не всегда на смерть. И зверь крепкий на рану, съезжал со льда в воду и там оставался. А потом тушу его ветерок волной на берег выбрасывает. Так тут, на берегу, под вечер, три, а то четыре медведя можно было видеть. Выходили по запаху и шли вдоль берега, с разных сторон... Самый сильный других отгонял и трапезничал всю ночь. Так, к утру от нерпы, только куски шкуры оставались, да жирное пятно на камнях...
Он помолчал, закурил, долго смотрел, на клином, круто сходящий к воде склон и всмотревшись, указал Артуру на желтую нитку тропки, бегущей на высоте, параллельно берегу. - - Видишь, тропка? Это звери набили. Чуть сумерки, и они выходят погулять, да порассмотреть озеро. Тоже тварь любопытная... Летом здесь комара и мошки меньше, ветерок поддувает весь день - утром и вечером. Зверь из чащи выходит кормиться и подышать воздухом. Отдохнуть от гнуса...
...Наконец, бутылка, из которой он потягивал водку, опорожнилась, закончилась... С сожалением посмотрев на дно, старичок-тунгус, неожиданно для Артура ловко бросил ее за борт и вздохнул...
- Где-то в этих местах мой старший брат охотился, - начал он после длинной паузы, когда оба долго смотрели на заросшие густым лесом, убегающие в облака склоны.
- Там, за горами, был его охотничий участок, зимовья стояли, путик был сработан. Сотни плашек стояли на путике. Он сильный и удачливый, много соболя добывал за зиму... Первым охотником был в промхозе... С осени зайдет на промысел, по чернотропу еще, несколько зверей стрелит, мясо разнесет, по плашкам, разложит, зверька прикормит...
- Раз, вот так же зверя завалил и не успел разделать, ушел в зимовье.
Решил утра дождаться. А утром, от зверя, на него медведь бросился. Брат стрелял близко, но осеклась винтовка - патроны старые были... А может, капсули были плохие...
Навалился медведь с разбегу, заломал, порвал брата и бросил... Брат до зимовья дополз и через время умер... Нашли его недели через две и там же похоронили...
... Похолодало и быстро наползли сумерки. Старик запахнулся поплотнее в пиджак, сел на корточки, сжался в комочек привычно удерживая тепло. Артуру почему-то стало неловко и он тихонько ушел в каюту...
Вечером, в темноте пришли в Нижнеангарск. Подошли к пристани при электрических огнях сильных прожекторов и пассажиры, плывшие до Нижнего пошли на деревянную пристань, и Артур вместе со всеми.
По тихой, безлюдной, освещенной уличными фонарями улице дошли до гостиницы, - маленького одноэтажного дома с дощатыми стенами и умывальниками во дворе.
Артур быстро заполнил анкету для приезжающих, заплатил три рубля и разместившись в маленькой комнатке один, перекусил бутербродами, запивая их кипятком из титана, пахнущего прелой заваркой и угольной золой.
Потом, быстро расправив холодную постель, забрался под одеяло и уже засыпая, в тишине вечера, услышал плеск байкальских волн на берегу...
Проснувшись, выбираясь на поверхность бытия, вначале слышал только тишину внутри здания и за окном. Потом открыл глаза, через это окно увидел синее-синее небо, услышал скрип дверей в коридоре и тихие шаги мимо...
"Наверное, часов восемь" - подумал он, и ошибся - было всего шесть часов утра.
Артур потянулся, вылез из постели, поеживаясь оделся и потирая заспанное лицо, вышел узким коридором с номерами комнат на дверях, в полутемные сени, а потом во двор.
...Ветер, наконец кончился. Обилие света и тишина, приятно поразили. Огороженный двор порос зеленой густой травой и посредине, к калитке шла деревянная "тропа" из толстых, струганных досок. Оглядевшись, Артур увидел навес слева в углу, тоже деревянный, и пару металлических умывальников с плохо крашенным металлическим корытом для водослива.
Помахав руками, нагнувшись несколько раз вперед, касаясь ладонями земли, сделал десяток приседаний, задышал, согрелся и уже с удовольствием, сняв футболку, стал мыться фыркая и брызгая водой на траву мимо корыта.
Потом обтерся белым, застиранным почти до дыр вафельным полотенцем и незаметно для себя, почти бегом вернулся в комнату - очень захотелось есть.
Достал из рюкзака сверток с хлебом и остатком подсушенной колбасы, расстелил газету нарезал хлеб охотничьим ножом, достав его из деревянных самодельных ножен. Налил в стакан воду из графина, попробовал, почмокал губами: вода была вкусной, байкальской.
"Эх, эту бы воду, да в серебряных изнутри цистернах, жарким летом в Москву или в Крым. Вот был бы бизнес, - подумал и заулыбался - "фантазии..."
Колбасу не резал, а рвал зубами, почти не жуя глотал и запивал водой. Насытился быстро. Убрал все со стола, разобрал рюкзак, озираясь на дверь достал завернутый в мягкую тряпочку обрез шестнадцатого калибра. Осмотрев, вновь завернул, обвязал плотно бечевкой и положил в рюкзак на самое дно. Пощупал через боковой карман рюкзака коробки с патронами, но не стал доставать. Зато достал точильный брусок и подточил и без того острый нож.
В рамочном рюкзаке набитом до отказа, было все необходимое для большого похода: резиновые сапоги, спальник, кусок полиэтилена, брезентовый полог, два котелка один в другом, кружка, ложка. Пластмассовая коробочка с компасом. Был еще небольшой топор - легкий и острый, с длинным и тонким топорищем из березы, который он сделал сам и даже клин деревянный вклеил в обух, чтобы если рассохнется, не слетел топор с топорища при сильном ударе.
Была даже аптечка: йод, кусок бинта, таблетки от головы...
Осталось закупить продукты, и можно отправляться.
... Артура начинало жечь нетерпение - так хорош был воздух, так завлекательны горы, привидениями стоящие в полгоризонта, далеко-далеко за Байкалом, на юго-востоке. Он, уже вглядывался в эти вершины вспоминая, что по пути на Бодайбо будут и горы, тоже высокие, со снеговыми еще вершинами как Яблоневый хребет, но тоже, наверняка, красивые и величественные!
Вдруг он вспомнил название тунгусской деревни на Верхней Ангаре и повторил несколько раз странно мягкое нерусское слово, почти из одних гласных. Уоян, Уоян.... Как это красиво и загадочно звучит...
...Чуть позже Артур познакомился с соседом по гостинице, молодым парнем, едущим через Нижний, в деревню Верхняя Ангара. Вместе пили чай и Артур предложил ему заварки, цейлонского чаю. Разговорились и Коля, так звали паренька, стал рассказывать, о жизни на севере Байкала, о рыбаках и рыбалке. Артур намекнул, что он хотел бы написать об этих местах в областной газете, и узнав это, Николай - патриот Байкала - оживился.
- Да, ты подумай! Здесь все люди хорошие. Вот я говорил, что сейчас редко где омуля свежего можно достать, но ведь здесь неподалеку холодильник от промхоза, так я сбегаю и может быть, штучку омуля добуду, у меня там кладовщик родственник...
И точно, быстро собрался и убежал, и пока Артур расспрашивал старушку с худым лицом монашки, дежурную в гостинице, где и когда работают и открываются продуктовые магазины, Коля вернулся.
Мигнул, поманил незаметно рукой. Вышли в сени и Коля показал большую серебристую, круглую, как батон, мороженую рыбину завернутую в газету.
- Ты хлеба прихвати, и если есть, то перца. Я тебя на берегу буду ждать,- и вышел. Захватив все и еще ножик на всякий случай, Артур вышел со двора, обошел гостиницу и увидел далеко у воды, на бревне полузанесённом мелкой галькой, сидящего Колю.
Увидев Артура, Коля развернул газету, положил на торец тут же лежащей чурки и взяв в правую руку тяжелую березовую палку, стал колотить по завернутой в газету рыбине. - Расколотка! - весело пояснил он и ударив еще несколько раз изо всей силы, развернул сверток. Рыбина внутри от ударов потрескалась и отслоившееся белое, холодное с льдинкой омулевое мясо, легко отделялось от костей, кусочками и щепочками. Коля показал, как надо солить и перчить, взял кусочек хлеба и стал есть, чавкая и посмеиваясь. Попробовал и Артур.
Он уже раньше слышал от старых рыбаков о байкальской расколотке, но когда сам попробовал, то восхитился - такое нежное, холодное, тающее во рту солоноватое и пряное мясо.
Омуль был необычайно вкусен и новые приятели быстро покончили с килограммовой рыбиной.
- Вот это вкус - вот это сочность, - урчал довольный Артур не переставая жевать, а Николай, довольный тем, что угодил городскому гостю, гордясь за Байкал, за свои места, говорил:
- Это что! Если это все под водочку, да с солеными огурчиками или груздями - это просто сказка...
Артур охал, ахал от восторга и доедая рыбину говорил: - Впервые такую вкусноту ем, и, главное, так все просто - ни жарить, ни парить не надо...
Через время они расстались. Коля вскоре уехал, - подхватив рюкзачок запрыгнул в кузов машины, идущей из Райпотребсоюза в Верхнюю Ангару. Артур долго махал ему рукой...
... Пока новые знакомые сидели около гостиницы и ждали попутку, Коля рассказал, что каждый день в магазин, в деревню ходит бортовушка и на ней можно доехать до отворота, а там заросшая старая дорога в сторону Уояна и дальше.
Когда Артур сказал, что собирается идти тайгой в Бодайбо, Николай присвистнул и безнадежно махнул рукой, - мол, далеко это... А может просто не поверил, потому стал меньше рассказывать, иногда исподтишка разглядывая собеседника, а Артур не стал распространяться...
После отъезда нового приятеля, Артур пошел в поселок за продуктами - у него уже был написан список и потому, он знал, что ему нужно. Первым делом, галеты, потом несколько банок рыбных консервов, потом сухие супы с вермишелью и картофелем. Потом чай, сахар кусковой, соль, маргарин для жарки, и немного сливочного масла в пачках, для бутербродов. Потом колбасы и сыру для завтраков, ещё гречки или вермишели несколько килограммов. Весу в продуктах должно было быть немного, килограммов двадцать - их надо было нести на себе и это был запас на десять дней, за которые Артур собирался добраться до Бодайбо...
Галет в прохладном полутемном магазинчике, конечно, не оказалось и вместо, пришлось купить сухарей и две булки свежего серого хлеба с хрустящей корочкой. "Вначале съем хлеб, а потом уж буду подъедать сухари" - думал Артур.
Выглядел он после нескольких дней путешествия, вполне по-лесному, а жесткая рыжеватая щетина и крепкая, ладно сбитая фигура придавали ему бывалый вид. Но ведь так и было - он не был новичком - знал и мороз, и слякоть, ходок был неутомимый, мог за день отшагать под пятьдесят километров.
И главное, он не боялся одиночества и таежной глухомани и знал, что люди бывают даже в самой глухой тайге - пропасть не дадут. И потом, от одиночества человек становится доверчивым и не гордым, а людям это всегда нравится.
"Если что, буду просить помощи" - думал он, шагая под вечер в гостиницу, перед этим осмотрев Нижнеангарск, и налюбовавшись на безмерность и величавость Байкала. "Помогут! Не в джунглях живем".
Он, на всякий случай, потрогал в нагрудном кармане энцефалитки мягкие листки удостоверения внештатного сотрудника областной газеты, где была, заляпанная чернилами его фотография с большой бородой и улыбающимся лицом...
Вечер был свободен и Артур, упаковавшись, долго сидел на берегу, на бревне и рассматривал горы на противоположной стороне...
В сумерках, возвратившись в свою комнату попил чаю, пожевал бутерброды с колбасой, еще раз посмотрел карту и потом лег спать.
Однако, заснуть не мог, вспоминал походы...
... Как-то, раз придя в дальнее зимовье, километрах в сорока от города, уже в начале ночи, он, в темноте в сильный мороз, долго вырубал нижний край двери из льда. Потом, закрыв ее, растопил печь, зажег свечу и стал насаживать топор слетевший с топорища. Неловко и сильно стукнул топорищем о чурку и точеный, острый как бритва, топор, слетел вниз и ударил по правой руке. Боли не было, но мгновение спустя, Артур почувствовал, как рукав намок, и мазнув по рукаву пальцами левой руки, увидел на них кровь.
"Ну, вот приехали!" - мелькнуло в голове и засучив рукав на правой руке, он увидел, что густая кровь, течет из раны обильно и капает большими каплями на пол.
...Потрескивали дрова в печи, ровно и светло горела свеча, в избушке стало тепло, но Артура охватила невольная дрожь - кровь продолжала сочиться... Достав из рюкзака белый охотничий маскхалат из простынного полотна, он разорвал штаны на широкие полосы, как бинт и начал неумело, торопясь бинтовать руку.
Кровь из раны лилась не переставая!
"Кажется, перерубил вену, - думал он. - Если не остановится, надо затягивать узлом руку выше локтя и отправляться в сторону города". А в голове металась мысль: "Мороз, сорок километров, снег глубокий. Не дойду!"
На счастье, кровь вскоре перестала идти и Артур, успокоившись, не снимая повязки, поел и повалился спать. Позже выяснилось, что вена была под раной, но осталась цела...
... Путешественник ворочался с боку на бок, слушая сквозь дрему неразборчивые голоса беседующих за стенкой женщин. Вскоре и они замолкли. Артур представил себе городскую комнату в общежитии, постоянный шум на кухне и в коридоре, пьяные голоса из комнаты напротив, где праздновали день рождения с водкой и проигрывателем...
...Проснулся поздно. Вскочил, торопясь оделся, увидел через окно солнце над горами и безоблачное небо.
"Все не так плохо" - отметил про себя. Быстро умылся, позавтракал, оделся, попрощался с дежурной с любопытством глядящей на него, и вскинув неподъёмный рюкзак, вышел на дорогу...
Прошагав до зеленой луговины, с тропками пробитыми коровами, выбрав место поприятнее, он остановился у обочины грунтовой дороги - направляющейся на восток. (Артур начинал уже мыслить категориями путешественника, непрестанно замечая и запоминая направление).
... Вскоре, урча мотором, со стороны поселка появляется бортовой газик, и чуть волнуясь, Артур забрасив тяжелый рюкзак на плечи, вышел на дорогу и поднял руку, хотя машина была еще далеко. Бортовушка тормознула, Артур поздоровался с шофером и попросил: - Добросьте до отворота на Верхнюю Ангару?
А водитель и второй в кабине, пожилой мужик в кепке, смотрели на него с удивлением.
- Ну, садись. Когда надо сойти, стукни по кабине.
Артур кивнул, но спохватившись проговорил: - Я тут первый раз и не знаю, где сворот. Водитель улыбаясь, закурил папиросу и махнул рукой: - Я остановлюсь там...
С трудом, опираясь поочередно левой и правой ногой, вначале на колесо, а потом на кромку высокого борта, Артур перевалился внутрь и сбросив рюкзак, поместившись на одном из ящиков, уже бойко закричал: - Поехали!
Вспоминая всё это позже, для него, всё происходившее было похоже на кино.
...Шофер газует, машина броском трогается с места и набирая скорость навстречу ветру, мчится в сторону от Байкала...
Артур доволен, рассматривает предгорья слева поросшие молодым сосняком и справа, изредка мелькающую среди прибрежных увалов заболоченную долину реки.
Дорога, каменистая, жесткая, его трясет на ухабах, но он доволен и вслух, посмеиваясь повторяет: "Лучше плохо ехать, чем хорошо идти"!
Поход начался...
Через час тряской езды он видит развилку и принимает ее за очередной объезд, но машина тормозит и торопясь, ворочая рюкзак с боку на бок, он перекидывает его через низкий задний борт и помня о ружье и продуктах, осторожно за лямки опускает на дорогу, легко спрыгивает сам, подбегает к кабине сбоку и маша рукой, почему-то очень громко кричит: "Спасибо! Счастливо!".
Шофер, не улыбнувшись поднимает руку и потом, переключив передачу, со скрежетом газует. Машина дергается с места и разгоняясь удаляется, делаясь все меньше, потом ныряет в низину и остается только звукмотора, но потом и он смолкает.
Жарко. Теплый аромат смолы и хвои. Солнце припекает, и в траве, начинающей подсыхать от росы, стрекочут, звенят кузнечики, а горы слева подступили ближе и темнеют щетиной деревьев...
"Ну, вот я и один" - весело говорит сам себе Артур, и садится на рюкзак, тут же, посреди дороги. Достав из нагрудного кармана карту в полиэтиленовой обертке, он долго изучает ее, отмечая про себя, что первые тридцать километров маршрута он преодолел за час.
"Неплохо, неплохо, - мысленно повторяет он, решив, что переобуваться в "резинки" еще рано. Потом, с кряхтеньем влезает в лямки рюкзака и не торопясь, делает первые шаги дороге, врезающейся в молодой и частый сосняк. Потом решает: "Обедать буду, когда солнце к зениту поднимется". Смотрит на часы: "А времени-то еще только одиннадцать утра. Целый день впереди..."
Он весело и уверенно шагает вперёд, и его фигура постепенно становится меньше, меньше и, наконец, исчезает, растворившись в темном мареве, поднимавшемся над дорогой...
... Обедал Артур у очередного ручейка на крошечной песчаной отмели, сидя на гранитном валуне, рядом с дорожным мостиком. Не торопясь, разведя костер из соснового сушняка, он подвесил котелок с водой на таган, вырезанный здесь же, в ольшаном кусту, снял еще мокрую от пота на спине энцефалитку, остался в тоже влажной футболке. Разулся. Посмотрел натертые морщинистые ступни ног, развесил носки сушить и достал из рюкзака резиновые сапоги. Дорога была жесткой, старенькие кеды не давали надежной опоры и камешки больно кололи ступню сквозь тонкую подошву.
Пообедав вкусным хлебом с маслом, с остатками особенно вкусной колбасы, запив все сладким, крепким чаем, он залил костерок и прилег на лужайке, среди кустов, чтобы подремать.
Однако, в жарком воздухе, вдруг стали появляться комарики, которые зудели над ухом и больно кусались. Несколько раз, хлопнув себя по рукам, он поднялся и решил идти дальше и лучше пораньше остановиться ночевать.
Натруженная спина гудела, ноги без привычки подрагивали от усталости, но первые шаги в сапогах по жесткой дороге обнадежили - идти было не больно и потому легче. Комарики, уже до вечера не отставали от ходока и вились небольшой бандой кровопийц за спиной, изредка делая оттуда налеты. Пришлось выломать березовую ветку с густой листвой и беспрестанно обмахиваться...
День, как-то очень быстро подошел к концу. Солнце опускалось к земле, жара спала и от распадков потянуло прохладой. Серые тени расчертили дорогу, все, увеличиваясь и удлиняясь, и обессиленный Артур решил остановиться на ночлег.
"Пока место найду, пока дров наготовлю,- думал он. - Пока кашу сварю и чай, солнце уже сядет. И потом надо выспаться, - я сегодня здорово устал, а завтра снова тяжелый день...
- Благо погода будет хорошая. Если сейчас прохладно, то, каково будет ночью? - сбивчиво рассуждал он.- Но зато, после холодной ночи будет теплый и, главное, сухой день, без дождя".
Артур знал уже, что в начале лета, на севере Байкала дожди редки, но на всякий случай готовился к худшему.
Сбросив на землю тридцати килограммовый рюкзак, он расправил плечи, и показалось, что может он, если не взлететь, то необычайно высоко прыгнуть - свое тело ничего не весило, по сравнению с весом рюкзак.
Попив водички из прозрачно холодного ручья, Артур спустился чуть вниз по течению и найдя место на высоком берегу, под большой сосной, стал собирать сушины и валежник, стаскивая их в кучу, ближе к сосне.
Собрав целую гору дров, он сходил за рюкзаком и подняв его удивился - как он мог целый день тащить такую тяжесть!
От пережитого напряжения и перегрева, чуть побаливала голова; от усталости нервы напряглись и он, нет-нет да и оглядывался кругом, словно ждал кого.
Повеселел Артур только когда развел костер и поставил варить гречневую кашу.
Солнце садилось справа и чуть за спиной, безобидно поблескивая лучами сквозь лесные прогалы. Дрова горели весело потрескивая, почти без дыма и пламя, с едва заметными рыжими отблесками, высоко и прямо поднималось к небу.
Аромат смолистого дыма растекался волнами от огня, постепенно заполняя всю округу.
Когда каша сварилась, он поставил котелок в мелкую воду остудить, вытащил из рюкзака спальник, полиэтилен, устроил себе сиденье-лежанку, уселся поудобнее и не спеша, с аппетитом поел каши, а потом, заварив темно-янтарный, пахнущий смородиной чай, пил обжигаясь от нетерпения, восстанавливая водный баланс.
Закончив есть, убрал припасы в рюкзак, достал обрез, собрал его, вынул патроны с пулями и картечью, переложил их в нагрудный карман, зарядил ствол крупной картечью. Переобулся в кеды, залил костер водой и пошел погулять вниз от дороги, вдоль ручья, в сторону далекой уже реки.
...Солнце незаметно зашло за горизонт и прохладные сумерки поднялись над долиной ручейка. Было тихо, и по опыту своей охотничьей жизни Артур знал, что в таких чистых лесах ни зверь, ни птиц не живут, разве может быть глухарь. Пройдя метров двести-триста, он повернул назад и уже темнеющим лесом, незнакомым и таинственным, вернулся к рюкзаку.
Было немного одиноко и тоскливо, несмотря на отличную погоду, но Артур уговаривал себя, что это от усталости и что в первый день в лесу всегда так бывает. Но его не покидала тревога и чувство опасности. Только сейчас он начал понимать, какой рискованной и тяжелый поход ему предстоит...
РПодув на ещё горячие угли, он развёл большой костер и сел рядом...
Чем темнее становилось вокруг, тем ярче делалось пламя, впитывая все больше алого, багрово-красного, тем отчетливей слышен треск разрушающихся в огне веток.
Отойдя на десяток метров от костра, в темноту, он глянул на небо и поразился обилию звезд. Казалось, на эту чернеющую бездну, набросили сверкающую бархатом, плотную звездную кисею.
Круг света от костра, сферой поднимался к вершине сосны и растворялся там, в необъятной, вселенской тьме. Черные тени от стволов расходились по радиусу вокруг - чистые и тяжелые вблизи огня и невесомо исчезая в отдалении.
Настороженная тишина начинающейся ночи, замерла в ожидании: не вечно же так ярко будет гореть огонь, взвиваясь в небо красным пламенем?!
Вернувшись к костру, Артур подложил в него еще и тяжелые коряги, пламя резко поднялось вверх, опаляя хвою на нижних ветках сосны. Стало невыносимо жарко, и пришлось лежанку отодвинуть от костра...
Вскоре, уставший за день Артур стал задремывать, поминутно оглядывая одежду и охлопывая себя в горячих местах. Потом моргая отяжелевшими веками, прилег на локоть...
Чуть погодя, подложив рюкзак под голову и прикрыв зябнущую спину брезентом, ненадолго закрыл глаза. Уже погружаясь в сон, открыл их, силясь рассмотреть что-то за кругом света и уже не помня ничего, крепко заснул под ночной яркой звездой - медленно пролетающего по небу спутника...
Над черными складками, гор взошел ослепительно серебряный серп растущей луны. Все замерло вокруг: ручей притих на ночь, сосны застыли, костер уже не трещал так оживленно. Человек, свернувшись клубочком спал, отделившись от прошлого, не чувствуя настоящего, не ведая о будущем...
Ночь объяла землю...
Проснулся Артур от холода. Костер прогорел. Чуть светились огоньки угольков сквозь серую пелену пепла. Темнота подступила вплотную, затопила округу пугающими волнами. Только небо над головой светилось мириадами созвездий, да отчетливо низкая Большая Медведица перевернула свой "ковш", на четверть горизонта, выполняющего в этом случае круг часового циферблата, "наполовину" вылив воображаемое содержимое в бездны необъятного космоса.
Шатаясь, дрожа всем телом от холода и усталости, он встал, озираясь протер глаза, раздул угли, подкидывая тонкие веточки. С увеличением пламени, подкладывал все больше и больше дров и, наконец, навалил сверху тяжелый обгорелый пень. Дождавшись тепла, вновь заснул, но уже ненадолго и просыпаясь через полчаса, поправлял огонь, подкладывал новые ветки, подвигал к центру костра прогоревшие...