Из окна своей квартиры на Ленинском проспекте Ангелина Галадин смотрела сквозь полумрак на утреннюю Москву. Снег шел всю ночь и до сих пор опускался на город крошечными мерцающими хлопьями.
Дрожа от холода, Ангелина плотнее запахнула халат и прищурилась. В четырнадцати кварталах отсюда она едва могла различить два массивных, украшенных резьбой полукруглых здания, возвышавшихся словно монолиты. В одном из них располагалось информационное агентство, где работала Ангелина. И этим утром, как и каждое утро последние два года, ей предстояло идти на работу пешком.
Но это продлится лишь несколько недель. Затем она вернется в тепло своей любимой Испании. Ей нравились годы, проведенные в Москве в качестве редактора отдела культуры, но роль жены и матери она собиралась смаковать гораздо больше.
Все еще вздрагивая, она зашла в крошечную ванную и приняла душ. Закончив, она взяла махровое полотенце и вытерла свое длинное, подтянутое тело. При этом ее взгляд скользнул к зеркалу в полный рост на двери, и она хихикнула от восторга. Она еще не сказала Луису, что беременна; это подтвердилось всего несколько недель назад, и она решила подождать до личной встречи. Ей хотелось видеть его лицо в тот момент, когда она скажет ему: такие новости, чувствовала она, не должны сообщаться по телефону.
Она надеялась, что рождение ребенка на шестом месяце после свадьбы не слишком смутит ее консервативных и религиозных родителей из маленького городка. Она была уверена, что ее жених будет в экстазе от известия, и они поженятся, как только она вернется домой.
В тот момент Ангелина Галадин была самой счастливой женщиной в мире. Как могла эта красивая темноволосая испанка из деревни Кордона хотя бы предположить, что через два часа она будет мертва?
Даже несмотря на мощь черного лимузина «Чайка», шофер с трудом вел его по узкому переулку сквозь сильный снегопад. Он чертыхался про себя — достаточно тихо, чтобы начальник на заднем сиденье не услышал.
Шофер, младший офицер КГБ, понятия не имел, почему каждое утро в течение последней недели они ездили из теплой Москвы в леса Валентиновки. Должно быть, затевается что-то крупное. Может быть, они наконец планируют вторжение в Западную Европу?
— Итэк... (Итек...) — Да, сэр? — Ты не можешь ехать быстрее? — Быстрее — да, товарищ генерал, быстрее.
Следующие пять минут он гнал тяжелую машину на опасной скорости по скользкой дороге. Затем, когда он убедился, что генерал снова погрузился в свои мысли, он снова замедлился до черепашьего шага.
«Это меня расстреляют, товарищ генерал, если я намотаю этот неповоротливый кусок дерьма на дерево!»
Человеком в форме на заднем сиденье «Чайки» был генерал Ивор Юрьевич Шалин. Последнее, о чем он думал, была война, погода или благополучие своего шофера. Генерал Шалин думал о тех многих годах, которые потребовались, чтобы накопить власть, которой он теперь обладал, и о том, что он должен сделать, чтобы удержать эту власть.
Автомобиль резко остановился перед массивными деревянными воротами между двумя каменными столбами. Одетый в форму часовой вышел из крошечного караульного домика и подошел к машине. Он поспешно заговорил с водителем и наклонился вперед, чтобы направить луч мощного фонаря на Шалина на заднем сиденье. Тут же он вытянулся во фрунт и отдал честь.
Шалин ответил на приветствие, и ворота распахнулись.
За воротами переулок превратился в широкий проспект, окаймленный с обеих сторон высокими величественными деревьями. В конце проспекта сияла огнями раскидистая двухэтажная дача. Она была темно-зеленой, со светло-зеленой отделкой и ставнями; почти каждое окно из ее двадцати комнат светилось.
Как же сильно отличалась роскошь этого загородного дома от серых кварталов многоквартирных домов, населенных массами в Москве. Но по-другому и быть не могло. Дача была резиденцией самого могущественного человека в Советском Союзе: бывшего главы КГБ, а ныне Председателя Политбюро — Юрия Владимировича Андропова.
«Чайка» остановилась между «Зилом» и «Волгой» с номерами КГБ. Дверь тут же открыл дрожащий от холода солдат, и Шалин вышел. Перед Шалиным также открыли парадную дверь дачи, и он вошел в большой центральный холл, пол которого был устлан бесценными восточными коврами, а деревянные стены отполированы до блеска.
Справа находилась роскошно обставленная гостиная, освещенная огромной люстрой. В комнате находилось двадцать или более человек: некоторые в форме, большинство в гражданском — костюмах с Сэвил-Роу, сшитых в Лондоне.
Шалин ответил на их кивки и поднялся по широкой лестнице с темно-красным ковровым покрытием и широкими резными тиковыми перилами. Наверху он открыл одну из двух высоких двойных дверей и вошел в ярко освещенную приемную.
Двое младших офицеров вытянулись по стойке «смирно». Трио врачей поднялось с кресел с высокими спинками и быстро подошло к Шалину. Он заметил, что все трое выглядели потрясенными.
— Товарищ генерал, — сказал самый высокий из них, — он очень разгневан. Он спрашивал вас всё утро. — Шторм усиливается. Было адски трудно выбраться из Москвы. — Вы должны пройти прямо к нему, — проворчал другой врач.
Один из людей в форме открыл дверь. Шалин скинул форменную шинель, передал ее солдату и вошел.
Это была огромная комната с пятнадцатиметровыми потолками, заставленными книгами стенами и большим камином, в котором горело огромное бревно. В стратегически важных местах вокруг огромной кровати были расставлены мягкие кресла, диваны и несколько столов с мраморными столешницами.
Грузная медсестра с лицом, похожим на чернослив, встала, когда Шалин подошел к кровати. Она наклонилась над фигурой, лежащей в ней, прошептала несколько слов и быстро удалилась.
Когда дверь за ней закрылась, фигура заговорила. — Товарищ генерал Шалин.
Он шагнул вперед, когда седая голова с трудом повернула в его сторону запавшие глаза. — Да, товарищ Председатель. — Я принял решение. — Да. — Я не вижу необходимости сохранять эти файлы.
Шалин начал было возражать, но поднятая костлявая рука остановила его. — Они сослужили свою службу. Благодаря им я имел влияние на партию и на свою страну.
«Как хорошо я это знаю», — подумал Шалин. «Разве не я, будучи еще молодым лейтенантом КГБ, выполнял всю грязную работу, чтобы собрать их?»
— Власть сменится без потрясений. Я обо всем позаботился.
«Ни о чем вы не позаботились, Юрий Владимирович. Даже сейчас они внизу, вместе с остальными в Москве, уже грызутся за власть, которую вы думаете передать так легко».
— Что касается тебя, мой старый друг, я приложил усилия, чтобы обеспечить твою безопасность и твое дальнейшее место в системе.
«Ты только так думаешь, Юрий. Твой труп едва остынет, как шакалы соберутся, чтобы пожрать меня».
— Отдай мне свой ключ и магнитную карту, Ивор Юрьевич. Я прикажу принести ящик, когда придет время, и уничтожу рулон микрофильма. Так будет лучше... сейчас. — Вы уверены, товарищ Председатель?
— Уверен. Только теперь, перед смертью, я в полной мере осознаю, какой вред может принести этот микрофильм. Слишком много голов полетит, если вся эта информация попадет в руки, не способные распоряжаться с должным благоразумием той властью, которую она несет.
Глаза двух мужчин встретились. Намек был ясен. Умирающий говорил своему старому соратнику — буквально партнеру по преступлениям и потенциальному шантажу — что он, Шалин, не тот человек, который должен обладать такой властью.
Андропов даже в те дни, когда он еще не возглавил крупнейшую в мире разведку, был проницательным политическим стратегом и мастером выживания. Получая власть в КГБ, он ничего не забывал и использовал всё. Став главой ведомства, он угождал тем, кто стоял выше него, в то же время скрупулезно фиксируя их слабости и ошибки. Эти обширные записи, находясь в руках человека с огромной властью, доказали свою ценность, когда Брежнев испустил дух и началась борьба за реальную власть.
Шалин прикусил губу, пытаясь заставить свой мозг работать, стараясь придумать предлоги, чтобы не отдавать свою долю власти, которую он помогал создавать.
— Товарищ генерал...
Сохраняя бесстрастное лицо, генерал извлек золотую цепь из-под тужурки. С нее он снял ключ и вложил его в дрожащую руку.
— Карту, Ивор Юрьевич.
Из бумажника Шалин достал простую белую карточку с впаянными в нее магнитными нитями и положил ее поверх ключа. Седая голова приподнялась, глаза моргнули, сфокусировавшись на его руке, а затем пальцы сомкнулись над ключом и картой.
— Устал теперь, старый друг, очень устал. Мне нужно отдохнуть. Я позову тебя, когда силы вернутся, и нам принесут ящик. — Конечно, товарищ Председатель.
Шалин отступил на два шага, слегка поклонился и вышел из комнаты. Медсестра немедленно заняла его место, а Шалин жестом подозвал главного врача.
— Скажите мне, товарищ доктор, — спросил Шалин почти шепотом, — сколько? — Мне очень жаль, товарищ генерал, но мне не позволено... — К черту тебя, напыщенная zhopa, — прошипел Шалин. — Председатель поручил мне деликатное государственное дело, которое должно быть рассчитано идеально по времени. Я должен знать!
Главный врач вскипел. Он был самым уважаемым врачом во всей России и личным врачом самого Председателя. Он не привык, чтобы кто-то называл его задницей. Но грубая решительность в голосе Шалина предостерегла его от того, чтобы настаивать на своем положении. Глаза, впившиеся в него, также послужили предупреждением. Взгляд Шалина был угрожающе опасным, зловещим. Доктор знал этого человека, знал, что он прошел весь путь вместе с бывшим шефом КГБ. Он также знал, что Шалин совершил не одно политическое убийство для своего начальника, и, вероятно, гораздо больше — по собственной инициативе.
— Ну? — потребовал Шалин. — У него есть несколько дней... три, самое большее. — Вы можете ошибаться, — возразил Шалин. — Он выглядит плохо... кажется, это может случиться в течение часа.
Доктор покачал головой. — Вряд ли. Его жизненные показатели все еще довольно стабильны. Это медленный, коварный процесс. — Вы уверены — два или три дня? Шлепок плечами: — Настолько, насколько я могу быть уверен. — Он сам знает? — Не совсем. Я не вижу причин предсказывать время смерти человеку в лицо.
На губах Шалина появилась тень улыбки. — Хорошо.
— Очень хорошо. Сделайте так, чтобы ему было комфортно.
Не дожидаясь ответа, Шалин покинул приемную. Но вместо того, чтобы повернуть направо к парадной лестнице, которая вывела бы его к остальным, он повернул налево. В конце коридора он вошел в кабинет. Не зажигая света, он подошел к книжному шкафу и нащупывал панель, пока не нашел скрытую кнопку.
Секция шкафа бесшумно распахнулась на хорошо смазанных петлях. За ней открылся крутой лестничный пролет. Свет наверху зажегся автоматически. У подножия лестницы находилась массивная стальная дверь с небольшой прорезью там, где обычно располагаются ручка и замочная скважина.
Шалин снова полез в бумажник и достал карточку. Он стиснул зубы, клянясь про себя, что лично задушит молодого техника, изготовившего дубликат, если копия не сработает.
Она сработала.
Дверь бесшумно отъехала в сторону. За ней хранились секретные файлы и бумаги человека, умиравшего наверху. Шалин точно знал, какой ящик откроется дубликатом ключа. Он сопровождал своего начальника почти два месяца назад, когда они оба спускались по этой лестнице, чтобы упокоить рулон микрофильма — как предполагалось, в последний раз.
«Вот второй ключ и карта, Ивор Юрьевич. Мы достигли наших целей, но с ними ты будешь моим страховым полисом».
«А теперь, — подумал Шалин, поворачивая ключ и выдвигая ящик, — страховой полис — и вся власть, которую он дает — будут принадлежать только мне».
Внутри ящика лежал черный футляр. Чтобы открыть его, требовалось сочетание карты и ключа. Товарищ генерал Шалин положил рулон микрофильма в карман и запер всё обратно.
Десять минут спустя он уже был в «Чайке», понукая шофера ехать обратно в Москву быстрее.
Андрею Чарновичу снился сон. Определенно, один из его лучших снов. В нем была девушка, похожая на его школьную любовь, только теперь она была взрослой и прекрасной. Она была обнажена, лежала на кровати и манила Андрея к себе. Его ноги были налиты свинцом; он не мог двигаться достаточно быстро. Когда они, наконец, начали слушаться, телефонный звонок разрушил сон.
Он перекатился на кровати, и его рука ударилась о крупный, дряблый зад жены. Это, вкупе с пронзительным звонком, заставило его окончательно проснуться. Он дотянулся через «гору» тела своей супруги и снял трубку.
— Чарнович? Голос звонившего был низким и доверительным. — Этим утром, Чарнович, нам снова понадобятся услуги вашего такси. — Специальный тариф? — Да. — Куда именно?
Звонивший продиктовал маршрут, и Чарнович запоминал его по мере того, как звучал знакомый голос. — Как скоро? — Свет у нее уже горит. Полагаю, еще минут тридцать. — Я буду на месте.
Чарнович зевнул, положил трубку и спустил худые ноги с края кровати. Как обычно, он вскрикнул, когда ступни коснулись ледяного пола. Когда он встал, чтобы снять пижаму, из-под одеяла донесся приглушенный голос жены: — Что там такое? — Спецзаказ. — В такой час? Ты дома всего три часа! — Помолчи, женщина. Я должен работать много и тяжело. Как иначе ты сможешь позволить себе столько есть и жить в отдельной квартире?
Чарнович оделся и вышел в холодный снежный рассвет, насвистывая под нос. Он дал «Волге» прогреться пару минут, а затем выехал со двора. Он не обратил внимания на темный автомобиль, неприметно припаркованный у обочины в полуквартале от него. Не обратил он внимания и на то, как припаркованная машина отъехала, не включая фар, и пристроилась за ним.
Но он знал, что они там. Позже они станут его свидетелями. Андрей Чарнович получал свою огромную зарплату, отдельную квартиру и многие другие привилегии не просто за вождение такси. Он получал всё это за то, что подстраивал аварии.
Ангелина Галадин вышла из своего дома и склонила голову, сопротивляясь ветру и снегу. Несмотря на то, что это была широкая магистраль, Ленинский проспект был пуст, а машин почти не было. Отчасти из-за раннего часа для этого района, отчасти — из-за ужасной погоды.
Любой коренной москвич сегодня опоздал бы на работу. И если бы Ангелина была русской, работающей на госпредприятии, откуда ее не могли уволить, она бы, вероятно, тоже опоздала. Но она не была русской, поэтому она подняла меховой воротник пальто повыше и потащилась вперед.
Она срезала путь через узкий переулок и свернула налево на улицу Макаренко. Ей предстояло пройти еще четыре длинных квартала до Жуковского, где нужно было повернуть направо. Снег был глубоким, почти до верха ее сапог, заставляя ее снова благодарить судьбу за то, что совсем скоро она окажется в своей любимой солнечной Испании.
Она уже почти дошла до угла Жуковского, когда услышала за спиной рев двигателя. На секунду она не обратила внимания. Затем, когда звук стал громче и, казалось, был направлен прямо на нее, она обернулась.
Она увидела две фары, несущиеся прямо на нее. Она закричала. И последнее, что она увидела перед тем, как безжизненное тело подбросило в воздух, был мерцающий знак «ТАКСИ» на крыше.
Ресторан «Арагви» на улице Горького (в оригинале Malagav — вероятно, авторское искажение «Арагви») знаменит во всей Москве своей острой грузинской кухней. Это любимое место высокопоставленных партийных чинов и военных, которые могут себе это позволить. Благодаря статусу клиентуры, в «Арагви» работают внимательные, веселые официанты — полная противоположность обычному угрюмому персоналу московских заведений.
Генерала Ивора Шалина узнали в тот же миг, как он вошел в вестибюль. Метрдотель устроил привычную суету и по приказу генерала провел его к столику, который уже занимал Грегор Левентов. Левентов был невысоким, толстым, лысеющим человеком с румяным лицом, на котором доминировал нос «картошкой». Левентов был полковником КГБ и связным по международным линиям «Аэрофлота». Именно из-за его положения в «Аэрофлоте» Шалин давным-давно втянул его в эту схему. Никто не стал бы подвергать сомнению приказы Левентова о том, что именно попадает на борт самолета и когда. К тому же, он сам имел право на неограниченные — и не подлежащие проверке — поездки за границу в любое время.
— Добрый день, Ивор Юрьевич. — Грегор, — кивнул Шалин, усаживаясь и внимательно изучая собеседника.
Правая рука Левентова, когда он разливал водку, заметно дрожала, как и левая, которой он постоянно вытирал пот с лица платком.
— Сколько ты уже выпил, Грегор? — спросил Шалин, как только метрдотель отошел. — Несколько рюмок, — признался тот и вяло улыбнулся. — Я же русский. — Сегодня восьмое февраля, мой дорогой Грегор. Пусть это будет день триумфа, а не день пьянства.
Тон Шалина был ледяным. Левентов боялся генерала КГБ, но сегодня, в свете того, что они затеяли, он боялся своего собственного страха еще больше. Он поставил рюмку, не выпив.
Шалин отхлебнул: — Два, от силы три дня. — Проклятье, мы должны двигаться очень быстро. — Так и будет, — ответил Шалин. — Пленка у меня. Глаза собеседника блеснули: — Где? — Здесь, — Шалин наклонился вперед, держа правую руку под столом, и уронил небольшой сверток на колени полковника. — О боже мой... — Мы не верим в бога, Грегор. Положи это в карман и перестань потеть.
Грегор Левентов не мог перестать потеть. Как не мог и остановить дрожь в руках, когда засовывал в карман судьбу половины высшего руководства Советского Союза. Шалин рассказал ему — лишь частично, в этом Левентов был уверен — что именно на этом микрофильме. Но даже этого было достаточно, чтобы сотрясать основы Политбюро следующие десять лет.
— Это наше будущее, Грегор... твое, Гусенко и мое. С содержимым этого файла мы будем силой, стоящей за тронами. Охраняй его тщательно. — Шалин замолчал, подавшись вперед. Когда он заговорил снова, голос стал еще тише. — Та испанка? — Улажено несколько часов назад. Объявлено несчастным случаем, возможно даже самоубийством. Тело в общественном морге на Калитниковской. — А таксист? — Шок от аварии вызвал сердечный приступ. Его похоронят по-тихому. — Хорошо. Николай Гусенко проинформирован? — Я буду сопровождать тело в Париж. Гусенко заберет его оттуда в Мадрид и передаст семье.
Шалин усмехнулся и поднял рюмку. — И наш маленький страховой полис окажется в сейфе. На здоровье, Грегор. Это новый день.
На кухне официант сделал пометку в маленькой книжке о том, что он наблюдал сегодня обедающих вместе товарища Грегора Левентова и товарища генерала Шалина. Это было рутиной. Наблюдение и подача скучных отчетов были частью его второй работы... работы осведомителя КГБ.
Четверо помощников были поражены. Сколько бы они ни служили Председателю, сколько бы времени ни проводили на даче, они не знали о существовании секретного хранилища. Они взяли черный футляр и вернулись к постели Председателя, опасаясь новой вспышки гнева. Час назад его состояние резко ухудшилось. Тем не менее, каким-то образом он нашел силы для последнего действия.
Всего несколько минут назад он посылал за генералом Шалиным. Когда ему доложили, что генерала на даче нет и предполагается, что он вернулся в Москву, в комнате разразилась буря. Вскоре после этого им вручили карту, ключ и инструкции, которые они сейчас выполняли.
— Товарищ Председатель, футляр, который вы просили.
Умирающий сам применил карту и ключ. Когда он открыл крышку, к его лицу на миг вернулся прежний цвет, но лишь для того, чтобы тут же смениться болезненной зеленоватой бледностью.
Он приказал всем выйти из комнаты, кроме самых высокопоставленных членов. Им он рассказал всю историю. И последними его словами перед тем, как он рухнул обратно на подушку, были: — Верните его... и убейте Шалина!
ГЛАВА ВТОРАЯ
Милан, февраль 1984 года
Такси пробиралось на север от Пьяцца-дель-Дуомо к Пьяцца-делла-Скала. Наконец машина остановилась у переулка, проходящего между самим театром Ла Скала и зданием музея по соседству.
— Дальше нельзя, синьор. Служебный вход там, внизу. — Грацие, — ответил Ник Картер, расплатился, оставив щедрые чаевые, и вышел из машины.
Прежде чем свернуть в переулок, он взглянул на афиши у театра. Ла Скала, разумеется, знаменита своей оперой на весь мир с тех самых пор, как здание было построено в 1778 году на месте церкви Санта-Мария-делла-Скала. Но сейчас афиши возвещали о трехдневных гастролях «Балета Парижа», открывающихся завтра вечером.
На служебном входе виделась табличка «Вход для артистов». Не колеблясь, Картер толкнул дверь плечом и вошел внутрь.
— Синьор? — Вахтеру было лет сто на вид. На нем была черная форма и такая же фуражка с козырьком, скрывавшим половину лица. — Моя фамилия Картер, «Амальгамейтед Пресс». У меня назначено интервью с Ниной Каветти.
Картер предъявил удостоверение. Охранник качнул козырьком и провел узловатым пальцем по книге с нацарапанными именами. Найдя нужное, он указал пальцем на лестничный пролет. — Третья гримерка, но они, скорее всего, на сцене, репетируют. — Грацие, — сказал Картер, но старый страж уже снова уткнулся в газету, и ему было совершенно наплевать.
Дверь с цифрой «3» была открыта, внутри — пусто. Картер прошел мимо других открытых гримерок к другой лестнице, которая вела вниз, на огромную сцену.
Вокруг царила неразбериха. Невысокие полные женщины сновали повсюду с костюмами в руках, а танцоры в репетиционной одежде разогревались со скучающим выражением на лицах. Один молодой человек — по крайней мере, Картер решил, что это молодой человек — высоко подпрыгнул, сделал два полных оборота в воздухе и приземлился на корточки (прим. пер.: вероятно, техническая ошибка или сленг, в оригинале «came down on his crotch» — приземлился на пах).
Юноша начал растяжку, и боль во имя искусства была отчетливо видна на его лице. Затем он снова принялся отрабатывать свои пируэты в воздухе. Картер двинулся дальше, всматриваясь в лица.
Рабочие сцены, перетаскивая декорации, перекрикивались друг с другом на итальянском, а танцорам велели убираться с дороги на французском. Внизу, в оркестровой яме, настраивались инструменты, и звуки были громкими и ужасными. Но Картер пришел сюда не для того, чтобы критиковать музыку или танцы.
Он пришел сюда, откликнувшись на призыв о помощи от прелестной русской танцовщицы, которую он вытащил из очень передряги в Будапеште два года назад. Тогда ее звали Нина Кович, и она бежала на Запад вместе с мужем, профессором физики из Московского государственного университета.
Побег сорвался. Их выдали, и при попытке ареста Кович был убит. Правила игры в отношении перебежчиков, установленные Вашингтоном, можно было резюмировать так: если у них нет того, что нам позарез нужно, они нам не нужны.
Мозги Ковича и то, что в них было, Вашингтону были нужны. Плие и арабески его жены — нет. Но когда профессора застрелили, Картер не мог просто оставить его жену на произвол судьбы под ударом.
Он вывез ее в Вену, а затем в Париж. Оказавшись там, он задействовал связи в французской бюрократии и раздобыл ей документы на новое имя. Нина Кович стала Ниной Каветти, с итальянским паспортом и биографией выпускницы одной из лучших балетных школ Рима. Она также получила немного денег, сочувственное плечо Картера, чтобы выплакаться, и номер телефона с кодовым словом на случай, если ей когда-нибудь понадобится помощь.
Два дня назад по этому номеру поступил звонок. Картер всегда держал обещания.
Мимо пронеслись полтора метра ног в трико, и Картер остановил их обладательницу: — Простите! — Да? (Oui?) — Нина Каветти? — Да? — Я репортер. Я должен взять у нее интервью. — Да. — Не подскажете ли вы мне, где она? — Где-то здесь.
«Дервиш» умчался прочь, и Картер направился к группе танцоров в трико, футболках и гетрах, что, видимо, было здесь стандартной униформой.
— Сомневаюсь, что вы новый член кордебалета.
Голос был женским и донесся из-за его спины. Французский был чистым, но с причудливыми интонациями. Картер обернулся и увидел очень симпатичную молодую женщину в черном трико и белой футболке, сквозь которую просвечивали две маленькие компактные груди.
— Нет, боюсь, я слишком стар и потрепан для этого, — с усмешкой ответил Картер.
Она рассмеялась. Это был приятный смех, хотя резинка, которую она держала во рту, придавала звуку странный оттенок. Она расчесывала щеткой свои длинные волосы. Теперь она остановилась, собрала их в хвост и закрепила резинкой.
Внезапно до него дошло... этот легкий наклон головы, ироничная улыбка, миниатюрная, но чувственная фигура... — Боже мой, Нина...
Улыбка стала шире. — Ваш доктор Цайсдорф в Женеве просто чудо, не так ли?
Картер тупо кивнул. Аарон Цайсдорф был пластическим хирургом. Он специализировался на реконструкции, лишь изредка делая чисто косметические операции. В случае с Ниной он провел полное преображение. Когда Картер вывозил ее, она была довольно невзрачной, с небольшой горбинкой на носу, скошенным подбородком и медово-золотистыми волосами.
Теперь же она была жгучей брюнеткой с миловидным, эльфийским лицом — не красавица, но определенно заслуживающая второго и третьего взгляда.
— Я и не знал, что ты довела дело до конца, — сказал он. — Я решила, что так будет лучше — полная трансформация. — Тут она сделала паузу, чтобы рассмеяться. — Конечно, поскольку я натуральная блондинка, волосы создают постоянную проблему. Их приходится красить каждые несколько дней. — А это? — Картер обвел глазами огромную сцену. — Чтобы остаться незамеченной, я решила, что лучше всего быть на виду. Думаю, это сработало неплохо. — Хорошо. — Картер расслабился и закурил сигарету. — А теперь, к чему был звонок?
Она тревожно оглянулась на других танцоров, сновавших вокруг. Оркестр все еще настраивался. Ведущие солисты еще не прибыли. Шум достигал оглушительного уровня.
— Думаю, нам лучше не разговаривать здесь. Нам осталось отрепетировать всего один номер. Ты подождешь? Мы могли бы пойти куда-нибудь, где нам не помешают, выпить по рюмке или вроде того. Картер кивнул: — Конечно.
Она ускользнула, а Картер прошел в глубину огромного зрительного зала. Ему едва удалось устроиться в ложе, когда танцоры собрались на сцене. После нескольких указаний от высокого, ширококостного мужчины, оркестр грянул, и номер начался. Мгновенно всё, что было хаосом, превратилось в порядок и симметрию.
Картер, пораженный этим превращением, пытался наблюдать за происходящим с интересом, но классический балет всегда казался ему слишком искусственным. Кроме того, его взгляд то и дело возвращался направо, где стоял тот человек — Картер гадал, не балетмейстер ли это.
Ему было около тридцати, и для танцора он был довольно высок и мускулист, с черными кудрявыми волосами и холодными голубыми глазами. Даже с такого расстояния Картер видел тонкий шрам, который шел из-за правого уха вниз по шее и скрывался под футболкой.
В этом человеке было что-то очень знакомое, но как ни старался Киллмастер сосредоточиться, он не мог вспомнить, что именно. В конце концов, прыгающие и кружащиеся фигуры на сцене захватили его внимание, и этот человек вылетел у него из головы.
Прошло около получаса, прежде чем все шероховатости были устранены к общему удовлетворению и был объявлен перерыв. Труппе велели отдыхать до премьеры и распустили. Картер вернулся за кулисы как раз в тот момент, когда Нина выходила, направляясь в свою гримерку.
— Как тебе понравилось? — Чудесно, — ответил Картер. — Лжец. Ты же ни черта в этом не понял, — поддразнила она. — Ты права. Переодевайся — мне нужно выпить. — Я мигом.
Она ушла в гримерку, а Картер выбрался из толпы. Он притаился в тени и принялся изучать группу, сверяя их с программкой, которую подобрал, когда шел по проходу. Он гадал, в какой безопасности находится Нина. По меньшей мере у трети артистов были русские фамилии. Были ли они все перебежчиками? И если да, то наверняка кто-то из них узнает Нину если не по лицу, то по манере танца. Картер мало что смыслил в балете, но он читал достаточно, чтобы знать: стиль и техника варьируются от страны к стране, а русская школа уникальна и высоко ценится в мире танца.