Погружённый в свои думы, я даже не заметил, как ехавшие с нами сопровождающие повернули обратно. Это было сделано по прямому указанию Евклида - ребёнка, который, по нелепой иронии судьбы, считался здесь главнее меня. Я лишь механически следовал за ним, пока знакомые очертания ландшафта не вырвали меня из оцепенения.
Мы добрались до храма. Место, где когда-то началась моя духовная жизнь, теперь казалось декорацией к забытому спектаклю. На меня нахлынули воспоминания: отец с его бесконечными торговыми караванами, игры с сестрой, первая встреча с Платоном. Я вспомнил маму - образ, который я старательно вытеснял из памяти годами. Но здесь, под влиянием рассказов маленького Евклида о его собственной матери, ледяная корка на сердце треснула. Я вдруг осознал, что моё детство было наполнено покоем, которого я тогда, в своей юности, просто не умел ценить.
Амину мы нашли сразу. Она встретила нас так, словно видела в своих снах каждый наш шаг. Меня она узнала мгновенно, а Евклида пригласила на разговор с глазу на глаз. Мне не дали времени на раздумья: служанки окружили меня, предлагая вино, закуски и мягкое кресло. Я сидел, глядя на закрытые двери, за которыми Жрица беседовала с мальчиком, чья судьба была сплетена с моей до самой смерти.
Когда пришло моё время, мы с Евклидом поменялись местами. Он вышел, спокойный и не по годам серьёзный, а я вошёл в полумрак святилища.
- Что ты думаешь про Евклида? - спросила Амина без предисловий.
Под её пронзительным взглядом я почувствовал, как рушатся все мои защитные барьеры. Мне хотелось выговориться, рассказать о странностях этого ребёнка, о его пугающей истории, но в памяти всплыла Одина и моя жена, оставшаяся у неё в заложницах. Я замолчал, подбирая слова, чтобы не выдать правду о возрасте мальчика.
Амина, видя мою заминку, продолжила сама:
- Он много хорошего говорил о тебе. О твоих рисунках на папирусе, об общей миссии. Ты ведь догадался, кто он? Тот самый ребёнок, которого отряд Таины искал годами. Зачатый от Духа. Вы охотились за ним, чтобы убить, а он вырос... Таина хотела вернуть установку, хотела отомстить Одине. Но скажи мне, - её голос внезапно стал холодным, как сталь, - за что ты убил сестру?
Вопрос ударил под дых. Я замер, пытаясь восстановить в памяти тот день, те события, которые превратили мою жизнь в пепел. Ничего не придумав, я сорвался на крик:
- Я не убивал! Так получилось! Я не хотел убивать ни Таину, ни мальчика! Жизнь меня уже наказала за всё! А сейчас у меня отняли всё, даже мечту. Этот мальчишка втоптал меня в грязь. Я - инструмент! Мною пользуются все, а что хочу я - никому не интересно! Только и знают, что вешать на меня свои грехи.
Вино, выпитое ранее, развязало язык, и я уже не мог остановиться.
- Одина взяла в заложницы мою беременную жену и алмазы. Наши алмазы! Она думает, что я буду на неё работать? Не буду! Мне и жена эта не нужна, откуда она вообще взялась? И этот тоже... "Мы инструменты, мы грязь под ногами".
Я вскочил, сжимая кулаки.
- Да я что, ваших богов боюсь? Ты видела, как твоё собственное тело, с твоим лицом, убивает свою сестру? А я видел! Я на помойке жил годами. Меня огонь Ада жёг. Ты знаешь, что такое Ад? Ты там была? А я был!... Я Платона обманул, наследство отца пустил на ветер и мать предал...
Проснулся утром, голова раскалывается, как после большой пьянки, а я выпил вина с напёрсток. Помню, что говорил с Аминой о чём-то. Я помню её взгляд. Надо узнать, о чём мы говорили. Вошла служанка. Показалась мне сегодня неприветливой, но я спросил, где Евклид и Амина. Служанка ответила, что все обедают. То есть, я проспал до обеда. Это точно не из-за вина!
Я умылся прохладной водой и вошёл в комнату, где уже обедали Амина и Евклид. За столом, кроме них, сидели две молодые женщины.
Амина указала мне на свободный стул. Её взгляд был холодным, деловым и лишён мягкости, которая была вчера.
"Видимо, ты сильно устал от дороги", - сухо начала она, не дожидаясь, пока я присяду. - "Вчера мы даже ни о чём не успели поговорить. Ты как-то странно заснул, я даже испугалась, что ты болен. Но осмотрели - вроде ничего. Как сегодня самочувствие?" "Лучше", - ответил я, чувствуя растущее внутри напряжение.
"Ну, ладно. Перейдем сразу к делу".
Она обвела рукой сидящих за столом женщин.
"Это сёстры. Старшая замужем, младшей всего шестнадцать. Они приехали в Египет из Дамаска. Брат мужа был нашим агентом, но его раскрыли и казнили . Они здесь недавно, в городе их никто не знает. Вам нужно объединиться. Старшая будет играть роль твоей жены и матери Евклида, что соответствует её возрасту. Её муж станет её братом и будет иногда у вас гостить. Младшая будет сестрой. Получается, что ты - отец Евклида. Вы познакомились, как только отряд Таины начал поиск каравана. Потом расстались, а через какое-то время она сообщила тебе, что у неё родился сын. Ты за полгода до смерти сестры отпросился у неё проведать сына. Уехал в Дамаск, где и остался. И, вот сейчас вы всей семьёй здесь. Даже если тебя схватит Птолемей и начнёт допрос, все должны придерживаться этой легенды. И запомни: к смерти сестры ты не причастен. Вы разбогатели на торговле. Здесь купите хороший дом, наймёте слуг, которых я вам пришлю. Только их - чужих людей с улицы брать нельзя. Евклиду сразу наймёте дорогих преподавателей, устроите в греческую школу. Ты ведь грек? Значит, он тоже грек".
Я взглянул на Евклида. Мальчик сидел тихо и смотрел в свою тарелку, словно понимал, что его жизнь теперь - как сценарий для театральной пьесы.
- В моём храме больше не появляйтесь, - закончила Амина, поднимаясь из-за стола. - За нами следят. Она развернулась и вышла, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь далёким шумом александрийского рынка. Я посмотрел на "жену". Она подняла на меня глаза - в них читался страх, смешанный с решимостью выжить.
Теперь мы были семьей, связанной не кровью, а ложью, от которой зависели наши головы. - Ну что ж, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Начнём новую жизнь. Старшая из сестер, чьё имя, как я узнал позже, было Эйсена, едва заметно кивнула. Её пальцы, сжимавшие край кубка, побелели от напряжения. Младшая испуганно вздрогнула, когда послышались тяжелые шаги стражи, патрулирующей улицу.
- Нам нужно уходить отсюда до полудня, - негромко произнесла Эйсена. Её голос был низким, с лёгким гортанным акцентом, выдававшим дамасское происхождение.- Амина оставила кошель с золотом в соседней комнате. Этого хватит на первое время, чтобы снять дом.
Я перевёл взгляд на Евклида. Мальчик поднял на меня глаза, в которых застыло недетское понимание ситуации. Он не задавал вопросов, не плакал - он просто ждал команды. В этот момент я осознал, что Амина не просто дала нам легенду, она навязала нам роль, из которой не будет выхода. Если мы ошибёмся хоть в одной детали, если я запнусь, рассказывая о "нашем" знакомстве, или если Евклид проговорится о своем истинном происхождении - нас ждёт не просто изгнание, а эшафот.
- Как тебя зовут? - спросил я у Эйсены, стараясь придать голосу мягкость, подобающую мужу.
- Эйсена, - ответила она, чуть помедлив. - А мою сестру - Ливия.
- Хорошо, Эйсена. Ливия. С этого момента мы - семья. Забудьте о Дамаске, забудьте о том, что было до этого утра. Мы торговцы оливковым маслом и вином, приехавшие из Сирии в поисках лучшей доли. Евклид, - я положил руку на плечо мальчика, - ты теперь мой сын. Ты будешь учиться у лучших греческих риторов, как и подобает свободному гражданину.
Нас ждала Александрия - город, где ложь была единственной ценностью, способной купить жизнь. Я обернулся к своим новым "родственникам".
- Собирайтесь. У нас нет времени на прощания. Если Амина сказала, что за нами следят, значит, каждый наш шаг уже под прицелом. Я подошёл к столу, взял оставленный Аминой кошель и взвесил его в руке. Золото было тяжелым, холодным и пахло кровью тех, кто пытался играть в эти игры до нас. Мы вышли из храма через чёрный ход, растворяясь в шумной толпе, навстречу новой жизни, в которой каждый встречный мог оказаться палачом.
Неделя прошла в бытовых хлопотах. Как-то вечером в гости или с проверкой пришла Амина. Её сопровождали две служанки, а на улице остался телохранитель. Моя "семья" в полном составе и прислуга собрались в зале. Амина провела обычное собрание, распустила всех, кроме нас с Эйсеной. Когда все ушли, она сказала Эйсене, что её настоящий муж уехал выполнять задание на юге Египта. Должен вернуться в течение недели. Эйсена расстроилась, но не сильно - ведь всего неделя. Амина попрощалась с ней, и мы остались вдвоём.
Оказалось, что жрица бывала в этом доме и прекрасно знала расположение комнат. Она повела в комнатку, которая находилась в задней части дома и была свободна. Мы зашли и закрылись.
- "Здесь нам не помешают и не подслушают. Муж Эйсены вчера ходил за покупками и увидел знакомого человека. Его он видел в караване у Одины. Тогда он ездил со своим братом - агентом, которого казнили. Брат встречался с Одиной, и другого она не видела. Так вот, этот знакомый человек выходил из дворца Птолемея. Тут я думаю два варианта; или этот человек доносит на Одину, или Одина работает на Птолемея. Я послала мужа Эйсены в стан Одины для разведки. С ним послала помощницей гетеру".
Я, подумав, возразил. - "Одина послала меня с заданием против Птолемея. Она не может быть его агентом".
"Твоё задание - найти сеть спящих агентов, которых Одина и сама не знает. Может быть, когда ты их найдёшь, она сдаст их властям... Но в любом случае будем ждать возвращения нашего разведчика. Сейчас отвлечёмся и поговорим на более приятную тему, про Евклида и его знания. По Платону, если восприятие человека делить на чувственное и осознанное, то в мире осознанном геометрия - это как огонь, подаренный Прометеем в мире чувственном. На Евклида свалилась гора знаний. Эта гора может раздавить его, и он не сможет из-под неё вылезти. Нужно всё разложить по полочкам. Самое трудное для него - соорудить эти полочки, эту систему, как в библиотеке. Для этого к его знаниям нужна внутренняя дисциплина, его нужно постоянно подталкивать. Начните изучать то, что уже есть. Платоновы тела, теорему Пифагора. В Египте известно о прямоугольном треугольнике со сторонами три, четыре, пять - его используют "натягиватели верёвок". Легко строится прямой угол при закладке здания."
"Что касается Евклида. Амина, скажи, ты таких людей, как он, знаешь ещё? Ведь, может быть, его необычный дар используют во зло? Может, моя сестра в чём-то была права и их надо убивать в младенчестве?"
Амина расхохоталась. Я не ожидал такой реакции. "Всё сказал? Почему ты меня о таком спрашиваешь?"
" Как-то рассказывали, что в вашем храме рождаются дети, зачатые от Духа. Их судьба какая?" - допытывался я.
Амина сидела, сжав губы. Потом, как будто решилась на что-то, сказала: "А ты знаешь, у тебя с Евклидом много общего. Вы оба зачаты от Духов. Может, по-разному, но суть такая".
"Ты что, Амина! (чуть не сказал: "С ума сошла"). У меня есть отец, я его с детства помню. И мать - они жили вместе! Мы с сестрой вместе родились!
"Помнишь, я говорила, что у египетской жены твоего отца сестра родила двойню. Это были ты и твоя сестра".
"Нет. Ты выдумываешь, испугалась, что я сказал про убийство младенцев. Конечно, я так не думаю. Это полностью идея Таины. Амина, скажи, что ты всё выдумала! Я никогда не чувствовал, чтобы за мной кто-то наблюдал, опекал".
"Всё, я ухожу, а ты переваривай."
Эту ночь я не спал.
Я начал внимательнее присматриваться к Евклиду. Да, у меня с ним была мыслимая связь. Чувствовал родственную душу, но списывал это на необычность Евклида. Оказывается, и я необычен. Была бы сестра - она бы во всём разобралась.
Но размышлять не получилось. Опять пришла Амина и вызвала меня в потайную комнату.
"У меня плохие новости - вернулась гетера, нашего разведчика она после первой ночёвки в караване Одины нашла мёртвым".
Мы вышли в зал.
- Аристотель ушёл к богам десять лет назад, - прошептала она. - Но его разум остался в словах. Мне нужна "Афинская полития". Это не просто история, это ключ к управлению миром. Он описал устройство ста пятидесяти восьми государств, греческих и варварских. Привези мне подлинник или хотя бы точную копию.
В тени колонн стояла женщина. Её глаза, подведённые сурьмой, лучились лукавством, которое она старательно прятала за маской покорности.
- Это Эла, - сказала Амина. - Она знает того, у кого сейчас хранится рукопись.
Путь из Александрии был долгим. Чтобы избежать лишних вопросов, я объявил Элу своей дочерью.
- Веди себя скромно, - приказал я ей. Она лишь опустила глаза, но в уголках её губ играла едва заметная улыбка.
На судне Эла не отходила от меня ни на шаг. Болтала без умолку, рассказывая про своих знакомых философов. Оказывается, у неё была не показная тяга к знаниям: она знала труды Аристотеля и Платона, особенно мифы Платона. К концу пути мы с ней нашли общий язык.
Мы купили крепкую лошадь и двинулись вглубь материка. Жара стояла невыносимая. Эла сидела впереди, её тело, облачённое в лёгкий хитон, казалось невесомым. К вечеру, когда мы углубились в густой лес, её голова начала клониться к груди. Она уснула, и в полудрёме её тело подалось назад, плотно прижавшись ко мне. Я чувствовал тепло её бёдер, её дыхание, сбившееся от тряски лошади.
Моё терпение лопнуло. Я резко натянул поводья, и мы съехали с тропы в чащу. Не говоря ни слова, я подхватил её на руки и опустил на мягкий мох. Эла не сопротивлялась - в её глазах, когда она проснулась, не было испуга, лишь ожидание. В тот час я забыл об Амине и о великом философе, отдавшись во власть молодой красавицы.
На следующее утро мы были уже у цели. Владелец рукописи, старый философ-затворник, не ожидал визита. Эла, используя свои чары и знание тайных ходов в доме, отвлекла стражу, пока я пробирался в библиотеку. Папирус был тяжёлым, пахнущим пылью и мудростью веков.
Когда мы выскочили на улицу, поднялся шум. Погоня была яростной - всадники преследовали нас до самого леса, но Эла знала тропы лучше. Мы затаились, и воины проскакали мимо нас.
- Откуда ты знаешь такие прятки? - спросил я Элу.
- Здесь прошло моё детство и шальная юность, - ответила она.
Всё же, опасаясь погони, я решил замести следы. Прикинув, что порт и выезды из города возьмут под контроль в первую очередь, мы стали пробираться через лес.
На утро въехали на территорию соседнего полиса. Здесь мы сняли жильё, пробыли неделю и двинулись дальше. Денег, выданных Аминой, с лихвой хватало.
Рассчитывали на долгую и дорогостоящую операцию, но благодаря Эле всё прошло быстро и дёшево. В одном из городков сняли небольшой дом. Эла занялась бытом, а я решил ознакомиться с рукописью.
Я, уроженец Греции, проживший в Афинах детство и юность и доживший до зрелости, оказывается, толком не знал историю страны...
Полгода в тихом городке пролетели как один долгий, тягучий сон. За это время я успел прочесть "Афинскую политию" от корки до корки. С каждым разом слова Аристотеля переставали быть просто текстом - они превращались в чертежи, по которым строились судьбы империй. Я видел, как ошибки прошлого, описанные великим философом, зеркально отражались в политике нынешних правителей. Эла изменилась. В быту она была тихой, почти незаметной, но стоило мне открыть свиток, как её глаза загорались тем самым лукавым огнём, который я заметил ещё в Александрии. Она не просто слушала - она спорила с Аристотелем, поправляла его, указывая на те нюансы, которые он, возможно, упустил из-за своей приверженности логике.
- Он был гением, - говорила она, помешивая угли в очаге, - но он смотрел на мир как на механизм. А мир - это живое существо, которое кусает себя за хвост.
Я смотрел на неё и понимал: Амина не просто так выбрала её. Эла была не "дочерью", она была ключом. И, возможно, самой опасной женщиной, которую я когда-либо встречал. Когда пришло время возвращаться, мы сменили облик. Я отрастил бороду, Эла сменила изящные хитоны на грубую одежду странствующих торговцев. Мы двигались медленно, избегая главных дорог. Папирус был спрятан в двойном дне дорожного сундука, пропитанного воском, чтобы защитить его от морской соли и влаги. Путь до Александрии занял два месяца.
Мы пересекли пустыню и наконец увидели шпили города. Амина ждала нас в том же месте, в тени колонн, где всё началось. Она не изменилась - та же холодная уверенность, тот же взгляд, оценивающий не нас, а то, что мы принесли.
- Вы привезли его? - голос её прозвучал как шелест сухого пергамента.
Я молча передал сундук. Амина открыла его, её пальцы дрогнули, когда она коснулась папируса.
- Вы свободны, - сказала она, не глядя на нас. - Идите. И забудьте, что вы когда-либо держали в руках этот свиток.
Мы вышли на улицу. Вечерний воздух Александрии был пропитан запахом моря и пряностей. Эла остановилась, глубоко вдохнула и посмотрела на меня. В её глазах больше не было маски покорности. Только холодный, расчётливый блеск.
- Ты думаешь, она отдаст его в библиотеку? - спросила она, едва заметно улыбнувшись.
- Нет, - ответил я, чувствуя, как тяжесть ответственности, которую я носил полгода, наконец спадает с моих плеч. - Она использует его, чтобы переписать историю.
- Пусть переписывает, - Эла взяла меня под руку, и мы затерялись в шумной толпе портового квартала. - Главное, что мы оставили себе копию.
Я вздрогнул. Она знала. Она знала всё с самого начала: пока я читал свиток, она успела переписать его слово в слово, пока я спал.
- Зачем тебе это, Эла? - спросил я, глядя на неё с опаской.
Она лишь рассмеялась - звонко, по-девичьи - и потянула меня в сторону гавани, где нас ждал корабль, идущий к далеким, ещё не описанным Аристотелем землям.
- Аристотель учил нас управлять миром, - прошептала она мне на ухо. - Но он забыл сказать, что тот, кто владеет знанием, не должен управлять.
- А кто же тогда должен? - спросил я, чувствуя, как холодный пот проступает на спине, несмотря на душный вечерний зной.
Эла остановилась у края причала, где вода лениво билась о гнилые доски, отражая огни ночных фонарей. Она обернулась, и в этот момент в её взгляде я увидел не просто женщину, а бездну, в которой тонули все мои представления о власти и долге.
- Тот, кто умеет направлять тех, кто управляет, - ответила она, поправляя на плече тяжелую сумку, в которой, я теперь был уверен, покоилась вторая рукопись. - Амина думает, что держит в руках рычаг, способный повернуть колесо истории. Она хочет стать советницей царей, серым кардиналом, который шепчет на ухо правителям, как им строить свои империи. Но она совершила ошибку. Она поверила, что знание - это инструмент. А знание - это яд.
- Пойми, нет Аристотеля, нет его "Политий" и нет тех, кто считает, что мир можно загнать в рамки логических умозаключений, - её голос звучал почти нежно. - Мы создадим нечто иное. Не империю, основанную на страхе и законах, а сеть. Мы будем теми, кто владеет информацией, пока остальные будут заняты дележом власти. Мы будем тенью, которая знает, когда наступит рассвет и когда придет время сменить правителя.
Я посмотрел на свои руки - руки человека, который полгода держал в руках судьбы государств, не осознавая этого. Теперь они были пусты, но в этой пустоте я чувствовал пугающую свободу. Эла достала из сумки свиток, переписанный её рукой. При свете луны я увидел, что она не просто скопировала текст. На полях, между строк, её почерком были сделаны пометки - короткие, язвительные замечания, которые превращали трактат великого философа в руководство по разрушению всего, что он так старательно описывал.
- Ты не просто переписала его, - прошептал я. - Ты его опровергла.
- Я его освободила, - поправила она, пряча свиток обратно. - А теперь, мой дорогой спутник, забудь о прошлом. Нам предстоит долгий путь, и в этом новом мире, который мы построим, Аристотель будет лишь одним из многих, кто пытался описать океан, стоя по колено в луже.
Я попал в плен к той, чьи амбиции были куда опаснее, чем жажда власти любой царицы. Но, странное дело, мне больше не хотелось бежать.
"Ну, что ты задумался? Думаешь, я и тебя когда-нибудь обману? Чтобы ты так не думал, возьми мою копию... А то меня Амина может убить. Тебе я доверяю полностью, ведь я беременна!"
Эла оставила меня ошарашенным. Я смотрел ей вслед. Это уходила мать моего будущего ребёнка. Ещё одного. Вдруг к Эле подбежали люди и надели ей мешок на голову. Я бросился на помощь, но в глазах стало темно. Сознание покинуло меня.
Первое, что я увидел, открыв глаза, было лицо младшей сестры моей фиктивной жены. Она склонилась надо мной так низко, что я чувствовал её тёплое дыхание. В памяти всплыло имя - Ливия. В голове гудело, а затылок пульсировал тупой, ноющей болью.
- Где я? Как я здесь оказался? - мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень.
Ливия вздрогнула, её глаза расширились, и она тут же подалась вперёд, поправляя влажную повязку на моём лбу.
- Тише, тише, - затараторила она. - Наши соседи увидели тебя на улице без сознания и принесли к нам домой. Видимо, кто-то сильно ударил тебя по голове. Мы сразу обработали рану. Вызывали лекаря, он сказал, что нужно долго лежать и не вставать. Две ночи ты уже спишь, я поила тебя с блюдца, меняла повязку. Я спала эти ночи с тобой!
- Помолчи, - перебил я её, пытаясь сфокусировать взгляд. - Скажи, там, где меня нашли, была девушка?
Ливия надула губы, явно обиженная тем, что я проигнорировал её заботу.
- Соседи видели только тебя. И вот, у тебя был папирус. Я хотела почитать, но язык мне не знаком. А о чём здесь написано?
Она протянула мне свёрнутый свиток.
- Ливия, помоги мне встать, - я стиснул зубы и начал приподниматься, опираясь на локти. - Мне надо найти девушку.
Не успел я оторвать спину от кровати, как Ливия с неожиданной для её хрупкого телосложения силой набросилась на меня. Она придавила меня к постели, навалившись всем весом.
- Не пущу! - воскликнула она, глядя мне прямо в глаза. - Лекарь сказал: надо лежать! Я буду с тобой, я никуда тебя не отпущу!
Её упрямство, смешанное с искренней тревогой, на секунду заставило меня забыть о боли. Меня рассмешило её поведение: эта девчонка вела себя так, будто я был её личной собственностью, которую она отвоевала у смерти. Но, придавленный её телом, я понял, что сопротивляться бесполезно - каждое движение отдавалось в голове новой вспышкой боли.
Я тяжело вздохнул и сдался, расслабившись на подушках.
- Хорошо, - сказал я, глядя в потолок. - Позови мне срочно Амину и свою сестру. Нам нужно поговорить, и это не терпит отлагательств. Ливия, позови ещё Евклида.
Пришла Эйсена, она подтвердила рассказ сестры и сказала, что Амине сообщили. Ей надо срочно передать, что Элу похитили. Их было несколько человек, которых я не знаю. Эйсена ушла. Пришёл Евклид. Я сказал ему, чтобы он спрятал мои чертежи, никому не говорил о них и не показывал. А если со мной что-то случится, постарайся оформить их в работу и опубликовать. Взял с Евклида слово, что тот всё сделает так, как я сказал.
Вечером пришла Амина, принесла какое-то зелье от головы. Про Элу сказала, что ничего не знает, а последние полгода у неё с Одиной необъявленная война: пропадают люди, некоторые убиты. Может, и Элу она похитила. Тебя и Евклида ищет, но не знает, что ты был в Греции. Не знает про Эйсен и Ливию. Тебе надо ехать к ней. Доложи, что агентов нашёл и сдал их мне. А я напишу письмо, что беру на себя твои обязательства, освобождаю тебя от них, а также твою жену и ребёнка. Если будет не согласна, то я начну с ней серьёзную войну.
Караван Одины стоял в том же городе, на том же месте, словно застыл во времени. Я переоделся в нищего и несколько дней бродил по улицам, тщательно наблюдая за происходящим. Сама Одина переселилась в большой двухэтажный дом, который выделялся среди соседних построек своей массивностью. У входа постоянно стоял охранник, но самой хозяйки не было видно. Пройдя по крышам соседних домов, я осмотрел здание со двора. С высоты мне открылся лучший обзор.
В небольшом окне второго этажа я заметил Лию. Она часто подходила к нему и смотрела на улицу. Окно было маленьким и, видимо, не открывалось. Как-то мне повезло: охранник отлучился, видимо, по нужде. Я пробрался в дом и, таясь, поднялся на второй этаж. Зная, где находится окно, нашёл небольшую дверь. Она была припёрта снаружи. Тихо, чтобы не издать ни единого скрипа, я аккуратно открыл дверь и вошёл. Лия лежала на кровати, прижав к себе ребёнка, и была повёрнута к стене.
Увидев меня, она хотела закричать, но я успел вовремя зажать ей рот и прошептал:
- Это я.
Лия успокоилась, недоверчиво и брезгливо осмотрела мои лохмотья и показала на сына.
- Вот, знакомься.
Потом, узнав, как я зашёл, она испугалась, что дверь не припёрта снаружи, и сказала, что выйдет по делам и припрёт её.
- Не было ли у вас новых пленниц? - спросил я.
- Нет, - ответила Лия.
- Сколько ребёнку лет?
- Год с половиной, - сказала она и, не дожидаясь ответа, ушла, оставив меня одного в комнате.
Я остался. Ребёнок смотрел на меня, вот-вот готовый заплакать. Мне стало тяжело на душе. Всё вокруг казалось чужим и враждебным. Сидеть взаперти - это чувство несвободы давило так сильно, что я едва мог сдержаться. Неосознанно я начал связывать простыни и покрывала, превращая их в верёвку. Когда она была готова, я привязал один конец к ножке кровати, а другой осторожно сбросил в окно. Не посмотрев на ребёнка, я вылез в окно и убежал.
Дорога обратно в Александрию казалась бесконечной. Я думал только об Элле и о том, что должен вернуться к ней как можно скорее. Проехав половину пути, я заметил вдалеке скопление людей. Сначала не придал этому значения, но когда приблизился, понял, что происходит что-то ужасное.
Вооружённые люди сжимали в руках мечи и копья, их лица были искажены гневом. В центре толпы лежала Одина: её одежда была разорвана, а тело покрыто кровавыми пятнами. Она была без сознания или мертва - я не мог понять сразу.
Вокруг неё валялись тела её охранников и слуг. Внезапно ко мне подскочил всадник в тяжёлых доспехах; лицо его было закрыто шлемом, но голос звучал грозно:
- Хватайте его! - прокричал он, указывая прямо на меня.
Несколько человек окружили меня, схватили за руки и ноги, сбросили с лошади и связали. В голове роились мысли: кто эти люди? Почему они напали? И что теперь будет с Лией и ребёнком?
Из рассказов, позже, я узнал, что происходило в стане Амины. Оказывается, это её люди похитили Элу. Казалось бы, она сама её отпустила, даже наградила, но это был хитрый ход, чтобы Эла расслабилась и не ждала ничего плохого от Амины. На самом деле Элу приволокли в храм, связали и подвесили на верёвках. Амина начала допрос. Её интересовало, как я себя вёл во время поездки в Грецию, почему у нас всё удачно получилось и почему мы вернулись почти через год.
Эла тянула время, притворялась наивной девчонкой и внимательно наблюдала за происходящим в стане Амины. Амина не считала Элу врагом или серьёзным объектом и вела подготовку к войне с Одиной прямо там, где допрашивала Элу. Сам захват Элы совершила бригада вольных каменщиков, но на второй день всё изменилось: главаря бригады перевербовали, и они стали работать на власть. Каменщики освободили Элу, а Амина оказалась подвешенной на её месте.
Отряд воинов, расправившийся с Одиной и взявший меня в плен, въезжал в Александрию. Я ехал с мешком на голове, который снимали только тогда, когда меня кормили или когда нужно было сходить по нужде. Окончательно мешок сняли перед храмом, где Амина была жрицей. И опять я увидел сцену казни, только убитых было гораздо больше. Воины, прислуга и служители храма лежали друг на друге. Амина, единственная ещё не казнённая, но уже раненая, вся в крови ползала у ног Элы.
Эла приказала убить жрицу, и приказ был немедленно исполнен. Она отдавала распоряжения, и все её слушались и подчинялись. Я лихорадочно искал глазами среди убитых Евклида, но, слава богам, не увидел его. Начал соображать, что вообще происходит и кто такая эта загадочная Эла, которая так быстро обрела власть и влияние. В голове роились вопросы, но ответов не было. Меня снова накрыли мешком и куда-то повезли. Когда его сняли, я оказался в камере с каменными стенами и узким отверстием для света.
Из кучи брошенных одеял я соорудил себе подобие постели и рухнул на неё. Долгий переход и шок от увиденного отняли последние силы.
Я лежал на своей постели из одеял. Мои мысли возвращались к той сцене в храме - Эла. Та самая девушка, которую я считал лишь спутницей, чьи глаза светились наивностью, теперь предстала передо мной как карающая богиня. Я провалился в тяжёлый сон.
Солнце Александрии, беспощадное и белое, как раскалённый известняк, пробивалось сквозь щели в стене моей темницы. Я снова здесь. На помойке, которую в этом городе называли тюрьмой. Вонь гниющей рыбы, нечистот и застоявшейся крови пропитала мои поры, стала моей второй кожей. Обида, тяжёлая, как свинец, давила на грудь: неужели это финал? Неужели вся моя жизнь, все мои поиски истины, все мои мысли об Эвклиде - лишь бред, сгоревший в этом пекле?
Крысы, жирные и наглые, шныряли у моих ног, приветствуя старого знакомого. Я был пуст. Рукописи нет. Знаний нет. Только адская жара и безумие, подступающее к горлу.
- Пошёл отсюда! Ступай прочь! Это не твоё место! - резкий, каркающий голос вырвал меня из оцепенения.
На меня замахнулась палкой старуха, закутанная в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогими накидками. Я всмотрелся в её лицо, изрытое морщинами, как пески пустыни, и вздрогнул. Глаза. Эти глаза я знал. Сестра Амины.
Та же искра безумия, та же обречённость.
- Кто меня отпустит отсюда? - прошептал я, чувствуя, как слёзы жгут глаза.
- Ты спроси у госпожи, - проскрипела она, не опуская палки. - Она власть, сила и воля. Она завтра будет с утра.
Утро принесло не свободу, а грохот копыт. Всадник влетел на помойку, словно вихрь, подняв облако пыли. На коне, прижимаясь к его холке, сидела женщина. Полуголая, с распущенными волосами, она даже не заметила моего присутствия, продолжая предаваться страсти прямо на лошади. Всадник, не прерывая ритма, лениво вытянул копьё и начал тыкать меня в голову, словно проверяя, жив ли я.
Я заплакал. Не от боли - от унижения. К тому же я узнал обидчика - это опять был часовой.
Госпожа, заметив мои слёзы, на секунду отвлеклась и швырнула мне яблоко. Оно было неестественно ярким, красно-жёлтым. Я потянулся, чтобы поймать его, но в воздухе плод начал стремительно расти. Он стал тяжёлым, неподъёмным, холодным. И вдруг я понял: это не яблоко.
Это отрубленная голова Эвклида, чьи глаза смотрели на меня с укором геометра.
- Поговори с моим джинном! - крикнула госпожа, и они, не оглядываясь, ускакали прочь, оставив меня наедине с левитирующей головой.
Голова вдруг вспыхнула, превратившись в шаровую молнию - белую, слепящую, ледяную.
- О чём ты хочешь узнать у меня? - пророкотал голос, исходящий из самого центра света.
- Она, когда стала и моей госпожой, сразу потребовала исполнить много желаний, - ответил шар. - Но запас моей энергии иссякает. Я предложил выбор: омоложение или власть над Азией. Она выбрала молодость. Теперь она молода, но надеяться может только на себя.
- Как она завладела тобой? - спросил я, чувствуя, как холод молнии проникает в мои кости, вытесняя египетский зной.
Шар на мгновение замер, его пульсация стала рваной, болезненной. Внутри белого пламени замелькали тени: пески, караваны, шёпот в ночных покоях дворца.
- Извини, память меня подводит, - пророкотал он, и цвет его сменился с мертвенно-белого на багровый, густой, как запёкшаяся кровь. - Она нашла меня в сосуде, зарытом под фундаментом маяка. Я был голоден, а она была полна амбиций. Мы заключили сделку, но цена оказалась выше, чем мы оба предполагали.
Внезапно шар схлопнулся, сжался в точку и вновь развернулся в знакомые черты Эвклида. Лицо выглядело умиротворённым, почти живым.
- У нас всё хорошо, - произнёс он, и голос его звучал теперь как шелест папируса. - Амина успела переслать нам денег. Мы уехали на юг, в сторону Нубии. Хотели в Грецию, но Ливия воспротивилась. Сказала, что не покинет Египет, пока не найдёт тебя. Мне кажется, она по тебе скучает. Твои записи и труды Аристотеля - они со мной, в полной сохранности.