Аннотация: Начало романа об одержимости идеей, бессмертии и мошенниках
Пролог.
Тяжелая осенняя Луна определенно хотела упасть. Или укатиться. Или даже сначала упасть, а потом уже укатиться. Он замечал это уже не в первый раз: стоило лишь пожелать подняться со скамейки, и тотчас этот блестящий блин начинал колебаться над серыми кронами деревьев, мелко дрожать и вообще вести себя самым непотребным образом, вызывая рябь в глазах и легкое головокружение. И еще это притяжение! Лев физически ощущал эту неодолимую силу - Луна тянула его к себе как океанскую волну. Мощным приливом кровь поднималась к голове, и казалось - еще самую малость, и воспарит он над парком, подобный первопроходцу лунных маршрутов Эркюлю Савиньену де Сирано де Бержераку, открыв еще один - девятый? десятый? а, неважно! - способ достижения поверхности желанного диска. Хотя, конечно, вернее было подумать, что причиной головокружения была все-таки не далекая полупрозрачная в дымке облаков Луна, а гораздо более близкая и материальная бутылка поддельного грузинского коньяка, на донышке которой еще что-то плескалось.
Зачем он знал длинное имя четырехсотлетнего писателя, Лев не вспомнил бы и под пытками, но почему-то оно и еще имя знакомого пса, умершего уже лет тридцать назад - Афлайт дю Поль Дю Батэ - привычно начинали водить хороводы в голове ответственного охранника в положенный час. Наверное, было в родословной Льва - не просто же так дали ему такое звучное имя! - что-то высокородно-французское, заставлявшее искать давно утерянные корни в полузнакомых созвучиях забытых всеми имен.
Обычно эти хороводы чужеземно звучащих слов закручивались после второго часа нелегкой охранной службы на поприще сбережения целостности областного морга. Или, если уж быть совсем точным, происходило такое в последние три-четыре месяца, почти в каждое дежурство, ровнехонько через час после появления на пороге сторожки друга Лёхи. Не сказать, что была у них какая-то система, и в каждый второй час нового дежурства на пустынном посту у запасного выезда с площадки морга друзья грузились до состояния счастливого отправления в лунный алкотрип, вовсе нет! Не часто такое происходило, всего лишь раз в две недели или два раза в неделю - вспомнить точнее не получалось, потому что гораздо чаще всё ограничивалось безобидной парой медных рюмок, пропущенных перед ужином - только для аппетита и скрашивания тягот унылой службы. Но в этот чудный вечер имелся и подходящий повод для мероприятия посерьёзнее: Лёха Старый его еще не озвучил, но успел заявить, что таковой определенно имеется. Лёха Старый - старый друг, тот самый, что определенно лучше новых двух.
Лев довольно улыбнулся родившемуся в сотый раз каламбуру, растянув непослушные губы в добрейшей гримасе, расслабленно махнул рукой на манящую Луну, будто прогоняя назойливую муху, и с ехидцей спросил:
- Старый, а ты ведь мой самый старый приятель?
Леха Стародубов, одноклассник, техногик - как он сам себя называл, и лоботряс - как считали все без исключения его знакомые, покрутил неопределенно указательным пальцем и немного обиделся:
- Не такой уж я и старый, - голос его нес ту самую хрипотцу, которая так желанна для многих ресторанных лабухов. - Бывалый? - наверное. Опытный? - ну конечно! Но точно - не старый.
- А чего ж мы все тебя Старым зовем?
- Дураки потому что, - просто объяснил Леха. - Обижусь сейчас и уйду. Насовсем уйду. У нас контракт послезавтра кончается...
- Дураками нас называешь, а обидишься ты? Нелогично как-то...
Старый, не желавший почему-то сегодня себя таковым признавать, почесал рыжую бороденку, поставил на середину стола пустые стаканы и выплеснул в них остатки жидкости.
- Бонифаций, ты меня слышишь? Контракт, говорю, кончается. Я больше не приду. Так разве что, со скуки. А на работу сюда больше не приду.
Леха, как он говорил "ходил на работу, чтобы работать работу" в какой-то мутной конторе, подрядившейся автоматизировать всю бюрократию морга: свести в кучу паспортные данные клиентов и их скорбящих родственников, анамнезы-эпикризы, доставщиков, бальзамировщиков, химию-инвентарь, патологоанатомов, гробовщиков и бог весть кого еще встречающегося на последнем пути любого смертного, и вот уже третий месяц по окончании рабочего дня регулярно навещал Лёву. Чем он там занимался, Лев не знал. Старый называл себя программистом, но этого его светлого убеждения не разделил бы ни один человек, даже если бы знал Старого лишь поверхностно и всегда трезвым.
Было приятелям чуть за сорок, выглядели они как примученные жизнью мужики, давно утратившие любые амбиции, растерявшие удачу и смирившиеся с существующим положением вещей. Среднего роста, среднего сложения, не худые, не тонкие, так, пузатенькие чуть. Один, хозяин служебного помещения, изрядно лысеющий и потому брившийся наголо - "под Вин Дизеля" - Лев Розанов, по прозвищу Бонифаций, он же - Боня, другой - лохматый обладатель копны непослушных темно-каштановых волос, темно-синих глаз навыкате и скромной рыжей бороденки - Лёха.
Розанов охранял областной морг. Не в одиночестве охранял, конечно, были и другие посты, даже, можно сказать, его вклад в охрану объекта был наименьшим из всех коллег по нелегкому ремеслу на этом объекте. Дежурства ночь через одну, не больше полудюжины машин за ночь, пешеходных посетителей нет, синекура практически, это вам не сутками номера в документах сверять на основной проходной. Служи - не тужи! Но, как обычно, было одно "но": на малопроездном посту у запасного выезда было скучно, чертовски, сатанински скучно! Даже начальством пост проверялся редко - да почти никогда такого не случалось, а когда проверялся (на памяти Бони такое происходило за два года лишь однажды) - за сутки предупреждали о предстоящей проверке, никаких внезапных неожиданностей, тревожных побудок или еще чего-то нештатного.
Синекура... как же! Сидеть всю долгую ночь перед окном и пялить взор в темнеющие дали в ожидании появления слепящих фар подъезжающих гробовозок было тем еще испытанием, какового Лев не пожелал бы никому. Да еще за такую скудную копейку... Порой казалось, что в непроглядной ночи нет более ничего в остывшем мире: ни городов с людьми, ни лесов со зверьем, ни звуков, ни света - кроме далекой холодной Луны, с которой Лёва иногда даже разговаривал. А она - иногда - отвечала!
И потому регулярные в последнее время визиты Стародубова, приносившего янтарное с цветочно-фруктовым запахом отдушки пойло - "для пробуждения памяти и создания доверительного настроения" - стали единственным доступным и привычным развлечением, без которого Лёва уже плохо представлял себе свою утомительную работу. И потому законно возмутился на озвученный повод сегодняшней встречи:
- Как это кончается контракт? Ты же говорил там пахоты немеряно? Что сели вы в этом контракте на пару лет точно.. Так же? Я ничего не путаю?
- Ну да, всё так, - согласился Старый. - Только теперь мы в городской морг перебираемся. Тамошнюю статистику нужно в порядок привести, сечёшь? А это другой конец города. Я к тебе ездить не смогу. Завтра еще приеду, в последний раз - оборудование забрать, и все! И это будет не в твою смену. Так что всё, Боня, сам себе коньяк теперь покупай.
Лев-Боня немного даже опешил от такого заявления и перспектив лишиться дармового угощения, к которому успел серьёзно привыкнуть. Он возмущенно залепетал:
- Лёх, ты что такое говоришь-то? Как это сам? Ты ж знаешь, я здесь практически за одну еду вкалываю как негр на африканских плантациях! Ну хочешь, я больше не буду называть тебя "Старый"? не бросай меня, а? Я ж тогда, я же... я ж здесь от тоски скоро сам в морг командируюсь..., - Лёва жалостливо всхлипнул, но от слезы удержался и лишь залил в себя остатки горючей жидкости. И сразу перешел к угрозам: - ЗеПэ моя не позволит одному продолжать деградировать в столь возвышенном стиле, и уже очень скоро я деклассируюсь, опущусь до самогонки Шараповны и вольюсь в нестройные ряды маргиналов у ее ворот...
Угроза была так себе: Шараповна не была ужасной БабоЯгой, но слыла ушлой бабуськой, внесшей изрядную лепту в сокращение поголовья городских алкашей. Сваренный ею напиток валил с ног любого, кто мог найти в кармане соточку, а некоторых так и вообще навсегда. К тому же склочность ее давно стала притчей во языцах и даже за сотку приходилось прилично унижаться перед старой каргой, буквально мольбами выклянчивая вожделенную чебурашку. Видимо, в таком поведении крылся какой-то тайный психологический (или даже психиатрический) мотив вроде незамысловатого способа самоутвердиться за чужой счет, но ни Старый ни Лёха не могли уразуметь в чем прелесть возвышения над совершенно опустившимися людьми, а других в клиентуре Шараповны и не водилось. Давным-давно оба, не сговариваясь, запретили себе ходить к ней на порог - одного раза, еще в студенчестве, хватило.
- Ничё, - хмыкнул Лёха, - может, наоборот, к трезвости вернешься, за ум возьмешься, тёлку себе заведешь, красивую разведенку с прицепом. Спокойная жизнь, дом - полная чаша, все дела. Еще в дупло меня пошлёшь, если вдруг ночью позвоню. Бухание - зло! Как ты там про апостола и пьяниц говорил?
- Пьяницы не наследуют Царство Небесное? Это не я, это, то Павел-апостол коринфянам-грешникам плел, а он сам тот еще выдумщик, не верю я ему ни на грамм. Христа он не знал, не видел даже никогда, а туда же - учить всех его именем. А Господь наш, между прочим, в сиянии своем божественном, и милости неизрекаемой первым чудом как раз воду в вино превратил! По чужому наущению, правда, но из песни слова не выбросишь - первое чудо все-таки. Заметь: воду - в вино! не наоборот! Будь у него что-то против пьяниц, уж наверное, компот или кисель какой намутил, ага?
Стародубов двумя руками помял лицо, поднял покрасневшие глаза на приятеля:
- Ну, нас с тобой там не было.
- Нас с тобой там не было, - без тени сомнения согласился Лев, - но вот лично мне батюшка игумен проповедь так живо читал, что грезилось, будто сам я там эти хлебы с вином посреди свадьбы в земле Галилейской вкушал... или вкушивал? И такая благость по мне разливалась... вот как сейчас почти, только лучше. Светлее, что ли, осмысленнее бытие мое тогда на миг какой-то стало! Эх, не передать тебе простым словом, а как игумен я не смогу, не направляет Господь язык мой глупый, нет искры во мне, а только коньяк твой есть, но и тот ты у меня отобрать возжелал.
- Это после развода тебе игумен поведал такое? Когда ты в монахи подался? - хохотнул Лёха. - Или до того ещё?
В своё время Бонифаций пережил тяжелейший развод, о котором очень не любил вспоминать и после которого и впрямь какое-то время обретался в монастыре в непонятном для близких статусе. Но вскоре вернулся "в мир" и в тот миг, как он теперь иногда говорил, "погиб философ и народился охранник".
- Да какие монахи! Не успел я до монаха просветлиться. Труженик я при монастыре был, в послушники готовился, Евангелия читал, и если бы не та злополучная драка с рясофорами бесчинными... жаль, конечно, что так получилось, не сдержал я гордыню. Рясофорам-то что? Обетов они не давали, нагрешили, конечно, ну и ладно, наложили на них епетимью, да и вся недолга, не выгонять же недотёп? А вот меня, как самого малоценного из провинившихся, попёрли враз. А ведь тянуло меня тогда к высокому. Так тянуло,... - Боня на секунду задумался и добавил: - Про хлебы, кстати, я тебе наврал. Хлебы в другой раз, не с вином, а с рыбами были. И не на свадьбе, а в пустыне. Много чудес наш божечка сотворил: и оживлял, и исцелял, и по воде ходил, и припасы умножал, и слепоту снимал, и бури укрощал, и расслабленных поднимал, и бесов изгонял - да по нескольку раз, а вот воду в вино только один раз смог обратить. Видать, не простое это чудо, если даже он больше не повторялся. Это тебе не четырехдневной дохлости Лазаря из могилы вытаскивать, посложнее задачка.
Стародубов покрутил в руках опустевшую бутылку и скучно, голосом, истекающим сарказмом, сообщил:
- Надо же, никогда о таком не слышал! "Четырехдневная дохлость"! Хорошо заворачиваешь. Только я больше по древним грекам угораю. - Он вдруг оглянулся на свой рюкзак, хлопнул себя ладонью по лбу - будто внезапно вспомнил что-то важное, и заключил: - Ладно, интересно, братка, вещаешь, но я вот сейчас тоже чудо сотворю - куплю тебе еще одну, но только сам за ней пойдешь, понял?
- А пост? - Лев по привычке попытался откосить от наметившейся командировки в "Пятерочку".
- А что - "пост"? Пьяному на посту сидеть - ништяк, а оставить его на почти трезвого, но немного уставшего друга - западло, да? Так это у тебя работает? - Лёха зло прищурился и забарабанил пальцами по столу. - Или ты про религиозный пост? Так о нем бы тебе вообще помолчать, расстрига несчастный!
- Чтоб стать расстригой, нужно постриг принять, а меня рясофоры избили, - устало вздохнув, напомнил Лев, но что-то всё же заставило его задуматься.
Еще одну ему хотелось, очень хотелось. И хоть понимал Лев, что на самом деле не ему хочется еще одну, а той, первой, очень нужно встретиться с подружкой и поэтому она норовит взорвать ему мозг, уговаривая устроить свидание, но сил сопротивляться этим уговорам не было.
- Эти бутылки - прям как бабы, разница минимальна, - подумал вслух Розанов. - Тоже мозг выкручивают, а наутро и от тех и от этих остаются одни лишь сожаления и расстройства.
Он посмотрел в окошко на дорогу, освещенную окончательно выбравшейся из облаков луной, вернул свой взор обратно на приятеля - тот молчал, пытливо глядя на Боню - и всё-таки решился:
- Хорошо, убедил, только не начинай дуться, Старый, - сложив ладони лодочкой перед грудью, попросил Лев. - Куртку мою черную накинь и нормально. На ней вот "Охрана" написано. И имя мое. Сойдешь за сотрудника. Если кто приедет - посмотри там в путевой лист, головой покачай, - я всегда так делаю, пока прокатывало, да шлагбаум открой. Больше ничего не делай, а то еще подумают что.
Он стал переобуваться в уличные башмаки.
- Ну вот то-то, - умиротворение сквозило даже через опухшие веки Старого, - а то исполняешь тут. Только поторопись, а то я усну, устал сегодня прилично, базы-массивы задрали! Вот карточка, - он протянул добытую из рюкзака кредитку, - она до трехи без пароля. И пожрать что-нибудь возьми, меня проповедными хлебами хрен накормишь.
- Колбасу, сыр, нарезку?
- Ага, такое всё, и что-нибудь ещё с аскорбинкой, типа там перца болгарского, похрустю, токсины из моего организма выводить надо. Я решил с завтрашнего дня в завязку уйти.
- И в этом друга бросаешь? - Лёва, уже полностью экипировавшись в уличное, стоял на пороге.
- Прости, Бонифаций, но Боливар - моя печень - двоих не вывезет. Ты быстрей гони, вернёшься, пока трезвые, я тебе напоследок одну штуку расскажу - закачаешься! Ни в каких твоих Евангелиях такого не напишут. Думаю, диссер кандидатский защитить на этой теме - вообще навоз-вопрос.
- Ну-ка? - Лев от любопытства присел на краешек скамейки.
- Э нет! - Старый загадочно подмигнул. - Как говорил Аристофан в комедии "Квакушки": Поспеши же уже, мой крылоногий посланник, подобный Гермесу,
И пусть подгоняет тебя как челн круглобокий, спешащий к Итаке,
Тайна моя для тебя сохраненная только.
Но помни, несчастный, что стоит уснуть мне сегодня,
Не вспомню я слов для тебя сбереженных.
- Каконогий?
- Крылоногий, ёпта! - подмигнул Старый. - Ага, как говорится - один раз не Пегас. Не гони и гони, дружище! Моя тайна того стоит, поверь!
Подвешенная интрига и в самом деле подгоняла Розанова не хуже кучерского кнута. До магазина и обратно он уложился в двадцать минут и поллитра пота, противно стекавшего по спине, когда он скидывал бушлат.
- Ну? - нетерпеливо выпалил Лев, выставляя провиант на стол.
- Быстрый ты сайгак, братка, - удивился Старый. - Я, кажется, даже моргнуть не успел. Наливай, сейчас всё будет.
Пока Лев откупоривал новую бутылку, вскрывал плоские нарезки и шинковал по-крупному разноцветные перцы, Лёха достал из своего рюкзака потрепанный ноутбук, запустил его, и, как заправский хакер из очередного минаевского киношедевра про загадочных криптомиллионеров, принялся что-то искать в недрах виртуального пространства, звучно шлепая четырьмя пальцами по трекпаду.
- Ну? - повторился подготовивший стол Лёва.
- Гляди, дружище! - Лёха повернул экран к приятелю и торжественно замолчал.
На экране красовалось начало какой-то длиннющей таблицы, бегунок в углу прокрутки был тонкий, едва заметный. ФИО, паспортные данные, какие-то даты. Разные цвета, несколько шрифтов, окошки со стрелочками и без. Лев сразу понял, что читать каждую конкретную строчку бессмысленно, дело в чем-то другом.
- Красиво, - сказал он, разливая коньяк по рюмкам. - Стильно. Молодежно. И что?
- Ты даже представить себе не можешь! - продолжал тянуть игру в загадки Лёха.
- Старый, не душни, а? - Льву не нравилось слишком длинное вступление и он знал, что если Стародубова не остановить, тот может изгаляться до самого утра.
- Как скажешь, Лёва, как скажешь, - усмехнулся Лёха. - Обойдемся без духоты. Ты ж, братка, знаешь, над чем мы здесь работаем? В общих чертах хотя бы?
- Автоматизируете учет покойников?
- Ну да. Вот один модуль нашей программулины, например, считает время смерти людей. Нейросеть там, все дела, сечешь? Начинали только с мертвяцкой бюрократии, но потом чуть расширили функционал софта, теперь мы ведем не просто учет, а еще и проводим слежение за жизненным состоянием людей в реанимациях по всему краю в реальном времени и много чего еще. По больницам наши датчики снимают жизненные показатели умирающих, сводят их на сервер и по этим клиентам мы знаем время смерти вплоть до секунды. По остальным хуже - там фиксируются минуты смерти, а во многих случаях и часы. Для некоторых это могут быть даже недели или даже месяцы, но это совсем редкие случаи вроде утопленников, которых носило течением по морям-волнам.
- Ну и на кой вам сдалось такое знание? До секунды? Кому это важно? Умер Максим, да и хрен с ним...
- Ну, во-первых, потому что можем. А во-вторых, такой функционал был заложен в техническом задании на госконтракт, чтоб его не выиграл кто попало, - Лёха пожал плечами. - Ну, мне так начальник отдела говорил. Думаю, когда программу примут в работу, на эту функцию забьют, конечно, но пока она есть и исправно пополняет нашу статистику.
- На какую только шляпу не уходят государевы деньги, - тяжело вздохнул Розанов. - Вы еще к своей программулине приделайте расчет объема последнего вздоха уходящего - без этого же никак...
Лёха, не обратив внимание на совет, набрал на клавиатуре какую-то комбинацию символов, щелкнул клавишей Enter:
- А вот это, братка, сведенная воедино таблица мертвяков за последние тридцать лет в девяти соседних областях. За небольшим исключением в виде нашего городского морга, в котором мы еще не были. Сейчас я удаляю из нее тех, час смерти которых не установлен достоверно, - Старый еще раз набрал какую-то команду в диалоговом окне, щелкнул Enter"ом и таблица немного уменьшилась, если так можно было судить по едва утолщившемуся ползунку. - Теперь я свожу всех оставшихся в одни сутки с поправкой на часовые пояса, а их у нас в этой локации три. Видишь?
- ЧтО ты делаешь?
- Представляю этих наших бывших сограждан умершими в один день. Умер человек в феврале или там в августе - неважно, в понедельник или в пятницу - наплевать, в четный день или вообще 29 февраля - по барабану! Главное - час и минуты, понятно? Вот, распределяем смертность по суткам.
- Пока понятно что ты делаешь, но возникает вопрос: на кой хрен ты это делаешь? - Лев искренне не понимал и скептически поджал губы.
Старый показал знаками, что следует налить еще.
- Первой это заметила Светка, еще две области назад. Но Светка где-то сильно нагрешила и выползла не в адеквате на дорогу. Больше ее нет. Смотри, теперь мы строим суточный график смертности. Перед тем, как я нажму "ввод", скажи мне, братка, что ты ожидаешь увидеть? Когда люди умирают чаще?
Разговор о мертвяках, да еще на территории морга, Розанову совсем не нравился, но все равно вызывал какой-то нездоровый интерес. Чуть дрогнувшей рукой он наполнил рюмки.
- Ну, будь я обычным обывателем, сказал бы, что ожидаю равномерное распределение. По часам. Но я практически работник морга уже два года. Я знаю, что в предрассветный час смертность выше - кортизол организм выделяет, адреналин, это все сказывается. Циркадные ритмы вроде? Так?
- Так. Для естественных смертей. От старости или по болезни, как говорят докторишки. С насильственными смертями, самоубийствами, несчастными случаями все иначе. Вздрогнем?
Лев согласно кивнул, друзья залили в себя еще по рюмке и дружно захрустели дольками сладкого перца.
- Армянский? Грузинского не было? - поморщился Старый.
- Был какой-то незнакомый, дешевый. Я, честно сказать, застремался такой брать. Вообще нет гарантий, что он не из подвалов Шараповны, - оправдался Лев. - Этот проверенный, после него точно выживем. Так что там?
Старый вернулся к ноутбуку, вывел на экран еще один график:
- В общем, после очистки данных от всей плохоучитываемой шелухи получаем такое вот полотно.
По экрану тянулась почти ровная полоса с пилообразной верхней кромкой, ряд зубьев то немножко поднимался, то чуть опускался.
- Вот так это выглядит на дневных таймфреймах, за весь год. Примерно равномерно, да? - пояснил Лёха. - Никаких неожиданностей, как видишь.
- Ну уж это точно ни на какой диссер не тянет, - согласился Лев.
- Вот так это выглядит на часовых интервалах, - внес корректировку в настройки Старый.
- Ничего не изменилось, - флегматично пожал плечами Розанов.
- А вот так - на минутных, - Старый еще раз поменял настройку и полоса стала еще ровнее.
Розанов долго смотрел на экран, потом внимательно оглядел приятеля, словно надеялся найти в его внешнем виде признаки сумасшествия.
- И что? - нетерпеливо и немного раздраженно спросил он. - Божечки мои, ничего не происходит! Какая мистерия!
- А теперь обещанное чудо, - Лёха, не обратил внимания на скепсис и говорил теперь почему-то шепотом. - Ты же вроде физик по первому образованию? Должен понять. Не прогляди!
Он медленно потащил появившийся бегунок прокрутки снизу. Полоса тянулась, тянулась, тянулась и в какой-то момент Розанову показалось, что экран ноутбука треснул, но, быстро моргнув, он понял, что это вовсе не трещина, а провал! В равномерных значениях был провал! И не какой-то там минимум с небольшими, но все-таки значениями, а чистый, глубокий провал до самой оси!
Лёха продолжал тащить бегунок и провал скрылся под левым краем экрана. Дальше была та же самая полоса до самого конца.
- Теперь, для наглядности, расположим все дни друг за другом, - новая команда полетела в программу и график чуть изменился. - В любой год, в любой области. А лучше сразу во всех девяти, для массовки.
Старый потянул нижний бегунок и по экрану побежала синяя лента минутных значений за каждый день. И в каждый из них вписалась узкая белая полоса - словно финишная лента на трассе.
Повисла долгая тишина. Где-то далеко послышался клаксон нервного автолюбителя, ночь за окном стала вроде бы гуще, темнее и загадочнее.
- Никто не умирает, - заключил Лев.
- Вообще никто, - подтвердил его озарение приятель. - В эти три минуты никто-никто-никто в последние тридцать лет, в девяти областях, из тех, чью смерть установить удалось до минуты - а это чертовски много народу, не умирал в этом интервале.
В такое было трудно поверить, и Розанов, конечно, не поверил. Он улыбнулся как жертва мошенника, догадавшаяся о том, что ее разводят. Взял в руки бутылку, повертел ее в руках.
- Не может такого быть! - твердо заявил Розанов и для пущей уверенности прихлебнул прямо из бутылки. - Это чепуха какая-то! Баг?
Странным образом с каждым глотком опьянение уходило, словно пил он не проверенный армянский шмурдяк, а новую патентованную формулу антиопьянина. Должно быть, возбудившийся организм подбросил в кровь какой-то хитрый гормон, мгновенно уничтоживший благостное настроение. К своему совершенному неудовольствию стремительно трезвея, Лев отставил бутылку в угол стола и уставился на Лёху, ожидая объяснений.
- Нет, не баг, - просто ответил тот. - Мы со Светкой проверили сотню раз. Нет багов, все верно.
- Мало данных, вот статистика и дурит, - с тайной надеждой в голосе предложил еще одно объяснение Боня. - Ты ж сам говорил, для некоторых время смерти установить трудно?
Стародубов усмехнулся и постучал ногтем по экрану:
- Посмотри, братка, в любом из этих минутных баров насчитывается не менее пяти тысяч мертвяков. Там где-то даже Светка есть. Где-то наверняка твои дедки с бабками присутствуют. И мои тоже. Больше семи с половиной миллионов подтвержденных записей, сечешь? Я полтора года вношу этих бедолаг в списки. И я не один, и я не первый это начал! Проекту уже семь лет. Оцифровка началась параллельно с кодированием. Я так замудохался читать имена! Я таких людей видел! Куропалатов Жан-Мария-Жульен Поликарпович, каково, а? Кого там только нет - наши, не наши, чужие, совсем непроизносимые, братка! По пять тысяч в каждой минуте, Лёва! А вот в этих трех минутах - ноль! НИ-КО-ГО, - произнес он по слогам со странной интонацией, в которой читалась запредельная усталость и рухнувшие надежды. - При таких объемах статистики ошибка практически исключена.
- Все равно не может быть, - не мог поверить Розанов. - Это обязательно должны были заметить, человечеству уже триста тысяч лет!
- А вот скажи мне, дружище, как это заметить, если не сделать работу, которую я тебе сейчас показываю? Как ты себе это представляешь? Сидит шаман и старательно записывает кривым пальцем кровью летучей мыши на стене в черной пещере: "умер охотник Юмумба в тринадцать сорок пять после ущербной луны в декабре. В это время уже никто двенадцать поколений не умирал"? Так? Человечеству триста тысяч, ага, так и есть, а понятие "минута" придумали всего-то две тысячи лет назад, считать точно эту минуту научились еще позже, а уж собрать статистику по такому количеству умерших и сейчас задачка с десятком звездочек. Какие-нибудь американцы такой шляпой заниматься не станут, под ней денег нет. Это только у нас возможно, в стране победившего, а потом проигравшего социализма.
Он усмехнулся каким-то своим мыслям и продолжил, глядя прямо в глаза молчавшему Розанову:
- Но и это еще не все. Этот проект, в котором я работаю, он ведь вовсе не для фиксации времени смерти задуман, это так, побочка. Если бы Светка не придумала сделать такую странную выборку, мы бы и сейчас ничего не знали об этих трех минутах. Программа не только для этого создавалась...
Лёха внезапно на полуслове замолчал, а Розанов растерянно потянулся за перцем, машинально откусил и стал хрустеть плотной мякотью. Вкуса почти не чувствовалось. Мыслей появилось много, очень много, но ни на одной из них остановиться не получалось.
- Через пару месяцев коллеги должны закончить и залить оцифровку по Питеру, - вспомнил Стародубов. - А к Новому году, если ничего форс-мажорного не случится, Москва подтянется. И, если в тамошних массивах окажется такой же узор, то на все эти неустановленные смерти, на пропавших без вести, на всплывших из болот солдат Наполеона Бонапарта можно просто забить, они ничего не добавят. И без них будет достаточно статистики для однозначных выводов.
Розанов подошел к окну, оперся руками о подоконник и потряс головой, сбрасывая последние остатки хмеля.
- Но почему? Почему так то? - все еще не желая поверить в происходящее, спросил в пустоту Лев. - Почему именно эти три минуты? Не понимаю.
- Братка, я ж тебе сказал, что можно диссер на теме защищать. Только лишь на формулировке твоего "почему" кандидатом стать можно. А уж ответ наверняка докторской стоит. Дай-ка мне бутылку, чувствую, в тебя оно нормально уже не заходит.
Отхлебнув солидно, будто заливался минералкой, а не коньяком, Старый вытер рукой губы и бороду, тоже захрустел перцем, глядя в окно из-под руки друга Бони:
- Светка сначала в бога не верила, - говорил он уже совершенно трезвым голосом, - она три месяца искала ошибку в учете. Нет ошибки, не нашла. И я не нашел, но, честно говоря, я так себе искатель по сравнению с ней. Потом месяц мы с ней ждали данных из реанимаций областных, городских, специализированных клиник - от сердечников, коматозников, прооперированных, разбившихся в ДТП, из роддомов, сверяли секунды, делали поправки на часовые пояса - никто, мать их, никто не желает умирать в эти чертовы три минуты! На этой почве Светка постепенно начала свихиваться. К каким-то бабкам ездила, экстрасенсам. Ничего им не рассказывала, это я точно знаю, все пыталась выведать - что такое смерть. Какой только дури не набралась! Реинкарнации нескольких видов, "астральные тела", ворота в верхние миры, сансара, бардо тибетское - чего только люди не напридумывали! На теме смерти и без нашей программулины трёхнуться не очень сложная задача, а уж с этими тремя минутами... Последние две зарплаты потратила на книги о смерти, о белой и черной магии, эзотерика всякая, Папюс там, Блаватская, Андреев, Кроули, Фичини... Прикинь, жратву в кредит покупала, а весь кэш на это дерьмо уходил. Последние пару недель мы уже почти не общались, она конкретно сдвинулась. И вся хата у нее в черных свечах, пентаграммах, крестах. Раз зашел к ней, квартира открыта, Светка в пентаграмме голая лежит, в потолок таращится, под ней лужа, вонища стоит - боже мой! Какие-то кишки по стенам висят, веники сухие, лучина вонючая тлеет, мракобесие на марше, в общем. С самыми разными сектантами у нее дела были мутные. Пару раз видел, как за ней приезжали "харерамы, харекришны" доморощенные - блондины да рыжие вроде меня, но руках мриданги с караталами. Несло ее как испуганную лошадь по степи. Потом сожгла все и в церковь на коленях поползла. Ну то есть я думаю, что в церковь - с крестом в руках, в рубище дырявом. Здесь-то под "Газель" и заползла. Дальше уже я один собирал эту трехминутную статистику.
Лев повернул к себе ноутбук и какое-то время гонял ползунок под темной лентой смертей влево и вправо - светлый провал шириной в три минуты никуда не пропадал.
- Ты спал с ней? - вдруг спросил он приятеля.
- С кем? Со Светкой?
- Ну.
- Не, братка, она ж из этих...
- Лесба?
- Сам ты лесба! Вот ты точно дурак, ну какая лесба?! Нет, она свой дружище в доску! А с друзьями не спя-а-а-ат, - последнее слово Старый произнес поучительно нараспев уже в абсолютной темноте.
Темноты Лев успел испугаться, и полсекунды промаргивая наступившую непонятность, не мог сообразить - что произошло, однако довольно быстро догадался, что просто отключился свет, а Луна, еще совсем недавно тянувшая его к себе, уже перебралась на другую сторону крыши и более не отсвечивала. Только лишь экран ноутбука продолжал исправно отражаться в глубокой темноте окна.
- Да и страшная она была, как на мой вкус, - закончил Лёха. - Авария на линии?
- Похоже так, - уже совершенно успокоившись, сказал Розанов и потянулся к настольному телефону.
Телефон молчал.
- Наверное, и мини-АТС обесточена, - пожал плечами в темноте Лев. - Где-то здесь рация болталась, нужно с центральным постом связаться.
Сквозь шипенье радиопомех послышался голос Семеныча - седоусого старшего смены, с которым у Розанова давно установились нейтрально-деловые отношения:
- Парни, прием, слышно меня? - голосил старший.
- Да, на первом слышно, - отозвались с центрального поста.
- Я тоже, - просипел человек с внутренней проходной.
- Я тоже на месте, - втиснулся в разговор и Розанов.
- Здесь авария, ВэРэУ искрит и дымится, - сообщил Семеныч. - Ванёк диспетчеру электрическому звонит, скоро починят. Зенки все протрите, ухи - повторяю - ухи! Не наоборот слово слышать! Ухи развесьте и внимательнее по сторонам гляньте. Камеры пишут, но хрен знает, на сколько времени их батарейки хватит. В позапрошлом году под такой фейерверк банда некрофилов-пироманов пыталась для своих гнусных утех выкрасть из мертвяцкой подтанцовку балетного театра.
В ответ послышалось дружное ржание с постов.
- Хорош, Семеныч! В том годе автобус с хором бабушек был, - хрюкнули с проходной.
- Кому бабушки, а кому и подтанцовка, - сказали из центра.
- Цыц, - оборвал смех старший смены. - Все живы, настроение хорошее, работаем. Розанов, шуруй в обход, четвертый час уже на заднице сидишь, алкашина. Я за тобой по камерам слежу! - по замолчавшей радиостанции стало понятно, что продолжения инструкций не будет.
Обходом называлась почти ритуальная процедура трехсотметровой пешей прогулки с фонариком, которым следовало светить на темные участки стены для обнаружения подкопов, проломов, или еще какой неурядицы, каковой никогда не происходило за тридцать лет существования морга на этом месте.
- Ну и слава деве Марии, - пробормотал Лев. - Стало быть, не видел он, как я до магазина гонял. Пойдем, погуляем, дружище, заодно отольем в кусты.
Розанов не особо рассчитывал на согласие, но к его удивлению Стародубов поднялся, расправил сгорбленную спину, потянулся и первым вышел за дверь.
- Знаешь что, Бонифаций, - сказал Лёха, когда Розанов включил фонарь и его луч пробежался по черной полосе кустов. - Светки же нет уже?
- Ну?
- И получается так, что теперь только ты и я знаем эту странную историю. Но я знаю ее полностью, а ты кое-как. Было бы обидно, если б наши с ней труды вдруг пропали.
- Хм.. Так ты начальству скажи, - хмыкнул Лев, вглядываясь в ночь. Алкоголь уже совершенно отпустил сознание, шагалось легко и свободно.
Стародубов помолчал недолго и процедил зло:
- Этим сукам я даже ключ от своего сортира не доверю, они из него все говно стырят - не задумаются. Наша работа наверняка денег стоит и денег немалых, но я пока вообще не понимаю, как этим воспользоваться. А уж оно-то - начальство - выжмет всю тему досуха, а мне лысого на воротник. Нет, Боня, только сами мы сможем что-то сделать. Такими шансами не разбрасываются. Не для чужого дяди, а для себя. Сечёшь, братка?
- Звучит разумно. Но я тоже не вижу, на чем здесь можно заработать.
- Не знаю, как-то наверняка можно. Да вот хотя бы! Представь афиши "Смертельный аттракцион! Прыжок из-под купола цирка на свинцовый ковер!" Ты прыгаешь с высоты двадцати метров - ровно в эти три минуты, но к удовольствию и изумлению публики не умираешь!
Лев засмеялся громко, спугнув в кустах ворон:
- Ага, только ломаю спину, руки и ноги и полгода живу в гипсе, - как та лошадь из анекдота. А потом...
- Ну да, согласен, такой себе заработок, - перебил его Старый. - Видишь, я тоже не знаю. Но поверь мне, это всего лишь значит, что мы с тобой совсем не коммерсы и с чего попало навар не снимем. А уж один я и подавно, - вздохнул, и зачем-то добавил: - Ты ж меня знаешь, я с людьми очень трудно схожусь.
Он тяжело вздохнул, достал телефон и что-то в нем набирая, заговорил заговорщицким шепотом:
- Я тебе файл сбрасываю. В общем, в нем все наши со Светкой труды. Что такое "облачный сервер" знаешь?
- Даже не слышал, - так же шепотом ответил Лев. - Как с физикой завязал, я к компьютерам не приближался. Лет десять уже.
Путь налево от сторожки закончился тупиком, и теперь нужно было вернуться и пройти метров двести направо.
- Фигня, разберешься, - отбросил сомнения Лёха. - По большому счету ничего не поменялось. Вот, короче, в файле адрес сервера, все пароли и допуски. Сейчас он настроен так, что сам примет всю инфу, которую зальют коллеги из Питера и Москвы...
- Стой, Старый, ты чего-то не договариваешь? Я слышу в твоих словах "прощай, братка, выполни последнюю волю умирающего".
- Да нет, нормально всё пока, если Светку не считать. Да... Жалко дуру, конечно. Но не о ней сейчас. Просто жизнь полна случайностей, брат, и ты, как работник при морге, должен бы это знать лучше других. И не хотелось бы, чтобы какая-нибудь абрикосовая косточка, застрявшая в горле, похерила все мои труды. И Светкины.
- Ты все-таки спал с ней, - утвердительно сказал Лев. - Светка-Светка-Светка-Светка, так часто говорят только о тех, с кем спят. Или собираются.
- Да нет же, говорю! Она же страшная была! Вот подружка Люся у нее - просто пожар, огонь, фейерверк! С ней бы я замутил, да! Хотя, конечно, Светку бы это расстроило. Хотя какая теперь разница? Светки нет, ей по барабану. Если тебе так удобнее думать, считай, что спал со Светкой. Договорились?
- Она же страшная, ты говорил?
- Пьяный был, отвяжись. Лучше слушай.
Розанов кивнул.
- Там есть что-то вроде мануала по работе с программой. Попробуй сегодня же. Если что-то окажется непонятно, я объясню.
- Сегодня не получится. Я со смены приду уставший. Тема, конечно, прелюбопытная, но сутки без сна, да еще похмелье..., не, Старый, точно не сегодня. Завтра пойдет?
Розанов совсем не хотел показывать, что рассказанное другом сильно его задело. Он знал Лёху не первый день и лучше многих мог предсказать, что стоит тому почувствовать чужую заинтересованность в себе, самомнение его раздуется до самого неба, а то и повыше. И потом он станет непереносим в своем нарциссизме. Отчасти поэтому мало кто мог его терпеть в долгой перспективе. Льву показалось правильным немного остудить горячку, и он решил притормозить развитие событий насколько получится:
- Или даже послезавтра. Завтра тоже некогда будет, матери обещал погреб разобрать.
- Послезавтра? - Лёха обречённо пожал плечами. - Наверное, пойдет. Я вроде под "Газель" пока не собираюсь. Черт, почему так темно-то?
- Так ночь ведь, - Розанов повел фонарем по кругу, словно пытался показать всю глубину наступившей темноты.
- А самое главное, Бонифаций, думай, как на этом заработать не прыгая из-под купола цирка. Что-то должно быть. Более-менее законное.
- Хорошо, считай, что договорились. Я подумаю. Профит пополам?
- Щаззз, - криво усмехнулся Старый. - Ты еще никак не показал свою эффективность кроме ахов и охов, чтобы говорить о профитах. Пока что сто на ноль. И не говори, что я жадная пьяная скотина. Это просто справедливость.
За таким разговором они вернулись к посту. К удивлению Розанова пить больше не хотелось, он перевернул свою рюмку, и Стародубов, не найдя в нем поддержки для продолжения вечера, стал собираться. С тоской глядя на полупустую бутылку, Лёха попрощался:
- Завтра заскочу за оборудованием, а потом на созвоне, братка. Чего надумаешь - не тяни, я за последние месяцы извелся весь. Светка опять же. Понимаешь? Результат какой-то нужен. Понимание, что все не зря. Да?
- Конечно, Лёх. Как что придумаю - сразу наберу.
- Ну, бывай...
- Давай.
............
Утро следующего дня выдалось ненастным, а сразу после пересменки, едва он вышел с проходной морга и встал на автобусной остановке в ожидании маршрутки, раздался телефонный звонок:
- Привет, Лев, - сказал незнакомый мужской голос.
- Кто это? - Лев зашел за остановку, чтобы спрятаться от дорожного шума.
- Андрей Стародубов, брат Лёхи. Помнишь?
- А-а-а! Да, конечно. Привет. - Розанов немного удивился, потому что с младшим братом своего старого приятеля никогда близко знаком не был и звонок от него принимал едва ли не впервые. - Чего звонишь?
- Брат умер.
- Что?!
- Да, вчера возвращался с работы, поздно уже было, магазины закрыты. Зашел к Шараповне, взял какой-то шмурдяк, ну и все. До дома уже не дошел.
Он стоял посреди безлюдного тротуара, под мелким моросящим дождем, перед бетонной стеной остановки с бездарным двухцветным граффити, жадно глотал мокрый воздух, и никак не мог понять - почему он отказался пить со Старым оставшийся коньяк?
- Я чего звоню-то? - говорил в трубку брат Старого. - Нам бы к похоронам помощь не помешала. Не деньгами, с этим все нормально. Ты вроде с ним дружил? Поможешь с похоронной суетой? А то мать совсем плохая, я не могу её оставить. Поможешь?
- Конечно, - сказал Розанов, сбрасывая оцепенение и уже придя в себя окончательно, повторил: - Конечно. Через полчаса буду.
Глава 1.
Над высоким коньком крыши восстановленного поместья купцов Кабановских еле слышно поскрипывая подшипником ворочался флюгер. Приглядевшись к этому предмету примитивной метеорологии, можно было с уверенностью сказать, что изображает он человека, сидевшего верхом на несущейся галопом свинье. Под металлическими сапогами наездника блестела частыми солнечными зайчиками на слюдяных зернах черепичная кровля, уложенная с таким тщанием, будто хозяева дома наняли для ее возведения не умелых кровельщиков, а по меньшей мере ювелиров. Из открытого верхнего окна многогранного эркера доносились нестройные звуки рояля, иногда сливавшиеся во что-то похожее на какое-то малоизвестное творение Листа, но чаще напоминавшие упражнение для разминки пальцев пианиста.
Еще ниже, чуть левее широченного крыльца, к которому, выгибаясь дугой к парадным дверям особняка, поднималась въездная арка, белела полупрозрачным пологом летняя беседка. Иногда, в тот редкий миг, когда порыв ветра отгибал ткань и позволял внешнему наблюдателю заглянуть в глубину сооружения, открывался вид на то, как представительный мужчина, лет шестидесяти, может быть, с небольшим хвостиком, одетый в просторный шелковый халат, склонился над лежащим на кушетке ребенком.
- Да, Варежка, - говорил он мягким, но властным голосом, заставлявшим в иных местах любого становиться гораздо внимательнее к произносимым словам. - Звали этого джинна Гассан ибн Хоттаб бен Сулейман ибн Мария-Берта бей. Ну или как-то похоже. Вот. Прости меня, дедушка старенький, уже кое-что забывает, простишь деда?
- Хорошо, - великодушно согласилась девочка, - Твоя сказка, деда, тебе виднее как их зовут.
- Виднее как зовут? - пробормотал мужчина и умиленно кивнул несколько раз. - Конечно, Варечка, именно так, виднее. Но продолжим... Волька с другом решили, что такое длинное имя им не запомнить никогда, а тем более в тот момент, когда нужно было готовиться к экзамену по географии.
- Что такое география, деда? - спросила девочка, подняв с подушки светловолосую симпатичную головку с озорными голубыми глазенками.
- Это такая наука, малыш, где и без Гассана Хоттаба бен Сулеймана ибн Марии-Берты бея столько мудреных названий и имен, что хоть рюкзак к голове привязывай, чтоб их все туда сложить! Через несколько лет и тебе придется немного помучиться. Вот.
Девочке было на вид лет девять, она только что закончила третий класс, считала себя совсем уже взрослой, и очень-очень-очень серьезной. Для всех окружающих взрослых она была Варварой, редко кому позволялось назвать её Варей. Для самых близких, для тех, кто добился ее величайшего расположения и доверия - она иногда соглашалась отозваться на ласковое Варежка. Но лишь одному деду можно было называть ребенка малышкой или даже зайкой без последствий в виде надутых на полдня губок и сморщенного неудовольствием носика.
Девочка задумчиво кивнула, принимая объяснение.
- И Волька сказал, что будет звать джинна Хоттабыч. Он ведь уже знал, что всех пожилых людей уважительно называют по отчеству. "Степаныч", "Сергеич", "Андреич". А джинну было уже три тысячи лет, а значит, был он весьма уже пожилой мужчина, вернее - джинн...
- Деда, а тебе тоже уже три тысячи лет? - зевнув, перебила рассказ девочка.
Мужчина тоскливо и как-то даже слегка растерянно улыбнулся.
- Нет, зайка, увы, нет. Люди, к моему большому сожалению, так долго не живут, мы ведь не джинны. Мне всего-то шестьдесят восемь. Вот. Продолжим?
Варя кивнула, но в ту же секунду снаружи раздался негромкий стук по деревянной колонне беседки:
- Аркадий Петрович, прошу прощения, вас к телефону просит господин Свешников.
- Да, Сережа, спасибо, сейчас подойду, подержи его на линии минуту, - ответил мужчина. - Отпустишь, малыш? Я быстро, даже заскучать не успеешь. Мне очень нужно поговорить с этим дядькой.
- Иди, деда, я понимаю, дела важные. Я пока журнал полистаю.
- Спасибо, моя хорошая, - дед наклонился и, быстро обозначив поцелуй в доверчиво подставленный гладкий лоб ребенка, поспешил вслед за помощником. - Наталья, - бросил он мимоходом сидевшей у выхода из беседки гувернантке, - присмотрите за Варварой.
Полы халата развевались на легком ветру, обнажая не по годам мускулистые икры мужчины. В два десятка легких шагов он взбежал по пандусу до крыльца, перед ним открылась тяжелая створка дверей, и сразу за ней он плюхнулся в предусмотрительно подготовленное для него кресло перед аппаратом защищенной связи.
- Куманов здесь, слушаю, - он старался говорить растягивая гласные, чтобы компьютерные алгоритмы не превращали сказанное в неразборчивую мешанину звуков. Он знал, что со времен его армейской молодости, когда ему впервые пришлось столкнуться с секретным шифрованием в телефонии, компьютерные технологии шагнули далеко вперед и уже не требовалось как-то особенно следить за произносимыми звуками, но отделаться от привычки не мог.
- Здравствуйте, Аркадий Петрович, - обработанный компьютером голос был лишен индивидуальных черт. - Звоню сказать, что собрание акционеров "Эскулап Индастриз", к большому моему сожалению, не утвердило наши кандидатуры в совет директоров... Не хватило всего половины процента голосующих акций, но в следующий раз...
Лицо Аркадия Петровича Куманова мгновенно налилось кровью и побагровело:
- Какой "следующий раз", Илюша? - голос его все так же был тих, но теперь в нем явно звенел жесткий металл. Забылась и привычка говорить нараспев. - Ты там совсем ополоумел? У тебя какая задача была? Что трудного сделать так, как я сказал?
- Мы сделали всё, Аркадий Петрович, как вы говорили, но Смолин в последний момент отказался уступать свои два процента по предложенной цене, а мы не успели сформировать новое предложение...
- Я почему узнаю об этом только сейчас?
Трубка молчала, видимо, подходящего объяснения оплошности не находилось.
- Послушайте меня, господин Свешников, - металла в голосе Куманова становилось все больше, а дыхание тяжелело. - Мы ведь говорили с вами, что я работаю только с людьми, которые умеют решать проблемы, иногда прибегаю к услугам тех, кто может создавать и решать проблемы, и никогда не связываюсь с теми, кто умеет только создавать проблемы? У меня зарождается стойкое убеждение, что вы стремительно перемещаетесь из первой категории людей в третью. Подумайте об этом до... послезавтра. Не знаю, что вы будете делать - опротестуйте голосование, объявите дурака Смолина сумасшедшим, взорвите чертов сервер реестродержателя! Но послезавтра мне нужна эта контора под моим советом директоров, вам это понятно?
После недолгого молчания трубка ответила:
- Да, Аркадий Петрович, я вас услышал.
- Всего хорошего, господин Свешников, я в вас пока еще немного верю.
Куманов положил трубку и посмотрел вверх на стоявшего за креслом помощника.
- Сереж, набери мне Еремеева.
Он закрыл глаза в ожидании. Несколько раз глубоко вздохнув, он соединил ладони в замок и хрустнул суставами.
- Виталий Андреевич? - раздался над головой голос Сергея. - Здравствуйте. С вами будет говорить Аркадий Петрович.
Трубка снова привычно легла в руку Куманова.
- Здравствуй, Виталий Андреевич. Как жизнь молодая? Не женился еще?
- Вы, Аркадий Петрович, через день меня об этом спрашиваете, - сказал всё тот же компьютерный голос, сопроводив фразу коротким звуком, который в оригинале наверняка звучал как короткий смешок. - Я вам что плохого сделал, что вы так сильно желаете мне зла? Здравствуйте.
- Семья отнюдь не зло, Виталий Андреевич. Вот умрем мы, кто о нас вспомнит? Никто о нас не вспомнит. Только семья. Остальным на нас плюнуть и растереть. А семья без жены не бывает. Ко злу ли, ко счастью, но не бывает, - улыбнулся в короткие усы Куманов. - Так что если хоть как-то думаешь о вечном, подумай и о жене. Я вот, к примеру, уже трижды успел подумать. Вот. И с каждым разом все лучше думал! Жаль, конечно, что каждый раз о новой жене думал, но лучше больше, чем ничего, верно?
- Я подумаю, Аркадий Петрович. Обязательно подумаю над вашими мудрыми словами.
- Вот и чудесно, Виталий Андреевич. Я чего звоню? Повод есть серьезный. Ну, помимо твоей гипотетической свадьбы. Помнишь Илюшу Свешникова?
- Да, верно всё. Я о нём говорю. Слышу, помнишь. Проверь его тихонько, аккуратно, но скрупулёзно. Выверни мехом наружу, я хочу знать о нём всё: с кем спит, с кем пьёт, с кем в караоке фальшивит, никнейм на порнохабе, сколько заносит в Фонбет какой-нибудь, и сколько подписок на онлифансе. Вообще всё. Особенно важно - контакты в последние пару недель. Аккуратно.
- Что-то случилось? Я должен об этом знать?
Куманов беззвучно пожевал нижнюю губу:
- Пожалуй, должен. Илюше было поручено голосование в "Эскулап Индастриз", а он его бездарно слил. Конечно, и на старуху бывает проруха, но есть мысль, что не по глупости он так сделал, а для кого-то. И этот кто-то явно не я. Я не просил его сливаться. Вот ты и выясни - кто виноват? а потом посоветуй - что делать? Про частности узнай у Светланы, она вела тему.
- Хорошо, я все сделаю. Сроки?
- Делай, Виталий Андреевич, я не тороплю, делай, как умеешь, не мне тебя учить в таком бизнесе. Но делай очень тщательно и... все-таки не затягивай. Он парень хоть и молодой, но шибко перспективный. Жаль будет с ним расставаться, если потом вдруг выяснится, что он ни к чему плохому непричастен. Мне не хотелось бы ошибиться в решении, основанном на неполной информации, но и время не ждет. Вот, в общем-то, и всё. Сделаешь?
- Да, Аркадий Петрович, - бодро отозвалась трубка. - Сделаем как надо.
- Ну вот и чудесно, Виталий Андреевич. Тогда пока, и привет будущей жене... - Куманов улыбнулся своей незатейливой шутке и отключился.
Долгую минуту он сидел в кресле неподвижно, о чем-то напряженно думая, затем щелкнул пальцами.
- Сереж, ты не помнишь, за каким чертом и куда Хоттабыч с Волькой на ковре-самолёте летали?
- Простите, Аркадий Петрович, не интересовался. Мне стоит узнать об этом подробнее?
- Жаль. И я не помню, опять придется что-то придумывать...
Откуда-то сверху, куда уходила винтовая лестница, и где еще минуту назад кто-то то ли наигрывал Листа, то ли разминал пальцы перед чем-то очень сложным, послышался заливистый собачий лай. Не прошло и секунды, как вниз, почти к ногам Куманова, скатились по ступенькам сначала желтый теннисный мяч, а за ним следом и белый веселый пес с покрашенными фиолетовыми ушами. Если бы не эти уши, любой собачник сразу признал бы в нем достойного представителя породы бишон-фризе, но замечательные фиолетовые уши, ничтожа все искусство грумера, делали пса похожим на обычную цирковую болонку.