меня отпустили на один день с этой странной войны в ваш дивный сад.
Розы следят за нами из таинственной глубины колючих кустов.
Соцветия душицы шепчут что - то о смерти на своем дурном языке,
ведь так тяжело дожить хотя бы
до следующего лета.
И мы как цветы
теряем головы,
падая в землю.
Вы разливаете по бокалам что - то, похожее на french 75,
и ваши ладони воздушно легки.
Вы по обычаю заводите разговор издалека.
Вы спрашиваете о Париже, хотя где теперь я и где Париж.
Мне жаль, но я не могу говорить
о газетах, справочниках и иллюстрированных календарях,
вездесущих трамваях,
электрическом освещении.
Я смотрю на вас из тяжелого плена своей головы.
Я сам весь какой - то не свой.
И я на миг забываюсь. Лёд в бокале так невесом.
Только неотвратимая духота и довлеющая спелость вишен
напоминают мне о близости смерти.
Воздух как будто звенит.
Вы будете нараспев произносить названия цветов: марсала, авантюрин.
Вы хотите что-то эдакое яркое вырастить,
и непременно, чтоб этим летом.
Но эти странные, густые слова напоминают о чём-то недостигнутом:
вишнево - апельсинный ...
медовый ...
радужный ...
светящийся перламутр ...
Я расслабляюсь, чувствуя, бой мой окончен,
не быть же бою среди цветов.
И вдруг вы мне смотрите прямо в глаза и без сожаления
спрашиваете:
- Как же так вышло, что даже смерть вам не помешала прийти? Может быть, во всем виноваты цветы? Это Мари их подбирает для вашей могилы. Но у неё такой дурной вкус. Хотите, я её попрошу заменить их?
Я пытаюсь ответить, сказать:
- Я пришел. Я скучал. Я любил. Я здесь. Я не умер.
Я пытаюсь произнести хоть слово, но мой голос тонет в траве.
А когда я просыпаюсь,
я не вижу перед глазами
ничего кроме бинтов.
Они как непреходящий светящийся снег,
до безумия белый,
болезненно яркий.
Со мной не говорят.
Я будто бы предмет -
расстроенный рояль
и третий лишний в комнате.
Говорят про меня, не стесняясь:
- Боже мой! Как же так?
А вас крестным знаменем когда - либо осеняли врачи?