Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

 Уильям тут же поднялся со своего места и быстро пошёл ей навстречу, намереваясь заключить в объятия. Но Элли оказалась проворней, она была уже за порогом комнаты.

 - Мисс Дарси, куда вы?!

 - Я не хочу вам мешать, - услышал он из-за двери её голос.

 - Вы нисколько не помешали мне!

 Он помчался следом за ней, но когда ворвался в холл, то увидел, что она уже поднялась по лестнице и стоит у перил на втором этаже. Их разделяло значительное расстояние, этот факт ужасно раздражал Уильяма.

 - Прошу вас, не покидайте меня, пожалуйста, мисс Дарси, - взмолился он, не надеясь на свою быстроту и ловкость. Элли могла исчезнуть в любую секунду, что, видимо, и намеревалась сделать - она продолжала быстро удаляться от него.

 - Ведь мы даже не представлены друг другу, сэр, - её серебристый голосок слышался издалека, а фигурка исчезла за колонной.

 Уильям стремглав взлетел наверх, едва не подскользнувшись на мраморных ступеньках, он увидел, что Элли собирается войти в какую-то дверь далеко по коридору - ярдах в тридцати впереди. Снова она улетала вдаль - её будто ветром несло, и он, как ни старался, не мог к ней приблизиться.

 - Элли, умоляю, не уходи, не бросай меня!

 Но она уже не слышала его. Дверь закрылась.

 Он бросился следом, рывком распахнул эту дверь, ворвался внутрь и оказался в большой гостиной, полной людей.
 Он решил, что ошибся, но не успел ретироваться - леди Гвендолин уже шла к нему, ласково улыбаясь.

 - Дорогой Уильям, ты как раз вовремя! Позволь, я познакомлю тебя с нашими гостями, если вы ещё не знакомы.

 Он ошеломленно взирал на большую группу собравшихся за несколькими столами дам и джентльменов.

 Тётя вывела его в центр и представила всем присутствующим:

 - Дорогие гости, разрешите представить вам моего племянника, лорда Уильяма Мориса Беркли.

 С каждым из сидящих он вынужден был познакомиться отдельно. Тётя устроила настоящее представление.

 Удивительно - все они смотрели на него одобрительно или с плохо скрываемой завистью и восхищением, с почтением пожимали ему руку, дамы, благосклонно улыбаясь, подавали ему свои ручки для поцелуя. Кто эти люди? Среди них оказалось несколько титулованных особ, но их имена почти ничего не говорили Уильяму. Он и вправду одичал, живя отшельником в своём замке - совсем не знает большого света.
 Пожалуй, ему будет трудно запомнить их всех.

 В конце концов тётя подвела его к свободному месту у столика, стоящего в стороне от других, в затененнном углу, у самого дальнего окна, и там он увидел её. Элли сидела одна, спиной ко всем остальным.

 - Возможно, вы встречались. Или нет? Дорогая Элен, я счастлива познакомить вас с моим племянником - лордом Беркли. Уильям, рекомендую тебе - мисс Элен Дарси - моя обожаемая подруга.

  Уильям наклонился и поцеловал Элли руку.

 - Я оставляю вас. Уверена, вы сможете найти общие темы для беседы. Уильям долго жил в отдаленном поместье, можно сказать, в глуши, много занимаясь с лошадьми, а вам, Элен, это всегда было интересно.

 - Добрый вечер, мисс Дарси. Я очень рад, что нашёл вас здесь.

 - Пару минут назад вы не были похожи на человека, который кого-то искал. Наверное, мне не стоило будить вас, сэр, - сухо ответила Элли, принужденно скрестив руки и отвернувшись в сторону. Её лицо напоминало лик мраморной статуи, лишенный всяких эмоций, а голос звучал холодно.

  - Когда я открыл глаза и увидел вас, то решил, что вижу продолжение моего чудесного сна.

  - Наверняка сам сон был намного приятней, чем его продолжение.

  - Нет, наяву вы выглядите ещё прекрасней, чем во сне. Я рад, что проснулся.

 - Вы безбожно льстите мне. Но не надейтесь, что я поддамся на вашу грубую лесть. Я знаю, вы не желаете ни с кем общаться, сидите безвылазно в своём замке, не отвечаете на письма знакомых и родственников. Уверена, что вашей тёте лишь обманом удалось затащить вас на эту вечеринку - знай вы о ней заранее, наверняка отказались бы тут появиться.

 - Но только не в том случае, если бы я узнал, что встречу здесь вас.

 - Неужели? А я, между тем, уже отчаялась встретить вас когда-нибудь... Хотя, более чем уверена, вы знали от вашей тёти о моем желании увидеться с вами. Но раньше почему-то игнорировали все её приглашения. Теперь, глядя на вас, я думаю, что может быть и верно - вам не стоило приходить сюда.

 - Вот теперь, дорогая мисс Дарси, когда я здесь, рядом с вами, я знаю точно, что никуда не уйду оттуда, где смогу иметь счастье видеть вас.

 - Но уверены ли вы, что я захочу видеть вас там, где вы изъявите желание встретиться со мной? Ваша репутация, граф, оставляет желать лучшего. Кажется, совсем недавно вас сильно заботило, что именно говорят о вас в обществе? Что же изменилось, не могу понять?

 - К счастью, я вовремя понял, что не стоит обращать внимание на глупые сплетни.

 - К счастью, того долгого времени, которое понадобилось вам, чтобы это понять, мне как раз хватило чтобы прийти к мысли, что зря болтать не станут, эти сплетни не так уж глупы, а мне стоит прислушаться к ним и поостеречься людей с подмоченной репутацией.

 - Мне жаль, что я потерял столько времени, его мне уже не вернуть. Но пока у меня остаётся хоть малейшая надежда вернуть ваше расположение, я буду пытаться сделать это. Неужели вы лишите меня шанса вымолить у вас прощение?

 - А мне жаль разочаровывать вас, но не всё можно так просто вернуть назад. Некоторые события оставляют неизгладимый след, иные раны невозможно залечить даже через много лет.

 Элли выглядела очень серьёзной, когда говорила эти слова. Она лишь несколько секунд смотрела ему в глаза, но тут же отвела их, и теперь смотрела куда-то в сторону со строгим, обиженным выражением.

 Если бы они остались наедине, он нашёл бы способ растопить этот лёд горячими поцелуями. Но здесь, в огромном зале, полном гостей, она сидела в ярде от него ужасно холодная, насупленная и неприступная. Как же хотелось ему поцеловать эти губки, чтобы они перестали дуться и раскрылись ему навстречу. Он уже видел её улыбку сегодня и мечтал увидеть снова, неужели Элли всерьёз обиделась и не простит его?

  - Я страшно виноват перед вами, прошу - дайте мне возможность вымолить ваше прощение. Я готов ждать столько, сколько потребуется, пожалуйста, только не гоните меня от себя...

 - Не знаю,милорд. Я слишком долго ждала, и уже потеряла всякую надежду дождаться от вас внимания. Сейчас мне странно слышать от вас другие слова. Я не могу поверить в них всерьёз.

 - Я докажу вам серьёзность своих намерений. Дайте мне только время и возможность хоть иногда видеть вас.

 - В отличии от вас, лорд Беркли, я никогда не пряталась от общества. У вас и раньше было, и сейчас есть сотни возможностей видеть меня повсюду.

 - Когда и где я смогу увидеть вас снова?

 - Право, даже не представляю. Но вы, вероятно, часто бываете на ипподромах?

 - Не знаю, кто сказал вам об этом, я больше не собираюсь там бывать.

 - Об этом говорят все вокруг, даже пишут в газетах. О вашем сказочном везении на скачках. Но жаль, если так. Я ни разу не была там, взглянуть бы на это зрелище хоть одним глазком. Мне хотелось бы увидеть ваших лошадей.

 - С одной из них вы знакомы, Элли, достаточно хорошо. Её зовут Агат. Я никогда не забуду те мгновения, когда вы держали её под уздцы.

 Она сильно покраснела под его пылким взглядом и опустила взор. А он немедленно взял её руку в свою, и она не отняла её.

 Ласково поглаживая её нежные пальчики, он почувствовал её отклик на своё прикосновение.
 Она стала совсем пунцовой, даже шейка и плечи порозовели, а её строго сжатые губки мягко раскрылись, казалось, ей стало тяжело дышать.

 Она забыла, что нужно отвечать, а он забыл, о чём хотел спросить её. Они словно унеслись сейчас вместе в волшебную рощу Валлейгрин, желание привлечь её к себе и ощутить всем своим существом трепет её нежного тела стало почти нестерпимым.

 - Элли, я виноват... Я не должен был отказываться от тебя. Глупая гордость не давала мне ответить на ваши письма. Но мысли мои были только о тебе всё это время. Ради тебя я пошёл на этот безумный шаг. Ради тебя поставил всё... Я готов был потерять всё, нищим уехать на чужбину, навсегда отказаться от Родины, если бы проиграл тогда. Был маленький шанс, и он выпал мне. Я просил Бога дать мне этот шанс снова увидеть тебя и умолять стать моей женой. От твоего ответа зависит моё счастье, моя жизнь... Я не смогу жить, если ты откажешь мне, любовь моя...

 - Вы думали о себе, милорд, о своей гордости, но много ли вы думали о чувствах той, кого, по вашим словам, так любите? Каково было мне всё это время, задумался ли ты об этом?

 - Прошу, дай мне искупить вину, не гони меня прочь, любимая...

 Её дыхание стало неровным, ресницы затрепетали, она и не думала гнать его прочь - её тонкое запястье утонуло в его ладони, а его глаза тонули в её глазах.

 Сидя в дальнем затененном уголке, они забыли обо всех, оказались отделенными от остального зала, не слышали шум голосов вокруг.

 Неизвестно, сколько прошло времени, они забыли о нём. Только в один прекрасный миг они поняли, что остались почти одни в огромной комнате. Куда пропали все остальные гости, они как-то не заметили.

 - Уже полночь. Наверное, нам всем пора идти спать, - хозяйка салона подошла к ним и показывала на каминные часы. Элли, смущенная, встала со своего места. Уильям поднялся вслед за ней.

 - Мисс Дарси, я провожу вас.

 Он знал эту комнату, в восточном крыле дома, на углу, далеко ото всех остальных гостевых покоев, с балкончиком в сад. Раньше, в далёком детстве, тётя селила там его вместе с мамой. А сейчас отдала её Элли.

 Потом тётя проводила племянника в его спальню - в противоположном конце дома.

 Он не мог оставить её сейчас. Лёгкий поцелуй её руки - это так мало ему.

 Через несколько минут Уильям тихо спустился по чёрной лестнице, вышел во двор, перемахнул через деревянную резную изгородь, прошёл под самыми окнами вдоль стены, обогнул дом, легко взобрался по раскидистому вязу, перепрыгнул на её балкон.

 - Не бойся, Элли, это я, - шепотом он позвал её через приоткрытую дверь. И дальше молча проник в комнату, где она мигом оказалась в его объятиях. Она не успела раздеться, и он сам освободил её от платья.
 Она замерла в его руках, ожидая его действий, томясь от сладкого предчувствия.

 А он, наслаждаясь, медленно освобождал её от одежды, спускал тонкую сорочку с плеч. Открыв её груди, он замер от восторга, увидев их соблазнительные идеальные линии. По контрасту с белоснежной сорочкой, она казалась совсем смуглой в летнем полумраке, а вставшие твердыми пиками соски были чуть тёмней. Элли смотрела на Уильяма своими огромными светлыми глазами, она ждала.
 Уильям припал к её груди, покрывал поцелуями впалый животик, шелковую кожу плеч, спуская сорочку всё ниже. А она молча стояла, томясь от его ласк.

 Он спустил сорочку ещё ниже, полностью освободил её прелестное тело и обомлел от открывшейся ему красоты.

 Припадая поцелуями к шелковистой коже, трепеща от восторга, стоя перед ней на коленях, он обнял её бедра, а она стояла перед ним с распущенными светлыми вьющимися косами, смуглая и золотоволосая, как богиня любви Афродита.
  Её гибкое тело, изящное, тонкое, удивительно женственные линии бедер и тонкой талии, маленькие упругие грудки приводили его на грань экстаза, когда он покрывал их поцелуями.

 - Ты совершенна, любимая...

 Потом он подхватил её на руки и некоторое время держал, прижав к груди, глядя ей в глаза, не в силах до конца осознать своё счастье, а она доверчиво смотрела на него, полураскрыв свои розовые губки, обняв его шею.
 Он бережно уложил Элли на кровать и продолжил ласкать, стоя перед ней на коленях. Она лежала перед ним, очарованная, возбужденная, мягкая и нежная, покорная его власти.

 Соблазн был слишком велик. Уильям быстро скинул одежду и прилёг рядом с ней на её ложе. Он не хотел лишать Элли невинности. Нет, он лишь насладится её красотой, покроет это прелестное тело поцелуями, прижмёт её к себе и почувствует её всю. Он продолжил делать это, а она всё больше возбуждалась, порозовела, её дыхание сбилось. Она отвечала ему, лаская в ответ. Но тут Элли тихонько коснулась пальчиками там, где трогать его сейчас было крайне опасно , и спросила:

 - Что это, любимый?

 - Это орган, которым мужчина лишает девушку невинности. Он должен войти внутрь твоего тела, и тогда ты станешь женщиной, зачнёшь и сможешь родить ребёнка. Не трогай его, пожалуйста, Элли, я не выдержу, если ты будешь трогать его.

 - Значит, тебе это приятно?

 - Да.

 Сам он, между тем, уже давно ласкал её орошенное влагой междуножие, она развела ножки и тихонько стонала от удовольствия.

 Элли не послушалась, она продолжила сводить его с ума. Сначала она просто легонько гладила его, её восхищало, какая нежная шелковистая кожа на нем, хоть он был твердый, как сталь, о, до неё хотелось дотронуться снова и снова. Он изнемогал под её ласками. Она коснулась мягких мешочков внизу, погладила их, и он застонал.

  - Пожалуйста, Элли, нет! Не трогай их.

 Уильям обезумел от страсти, готов был забыть обо всём и овладеть ей. Возбудился так, что был близок к экстазу от одних её нежных касаний.

 Но это предостережение только подхлестнуло её, она стала гладить его как котенка: сверху донизу, начиная с головки, ставшей влажной. Она чувствовала, как Уильям трепетал от её прикосновений.

 - Боже, Элли, что ты делаешь? - он приник губами к её шейке, крепко обнял, лёг на неё и прижался к ней всем телом, она почувствовала, как он содрогается. Некоторое время они лежали, слившись в единое целое. Он не выпускал её, продолжая целовать. Потом Уильям, обняв её сзади, как тогда, на лошади, начал тихонько поглаживать её соски и нежно ласкать между ножек. Она погрузилась в сладкий туман, тая от наслаждения. Целуя её шею, он продолжал делать это с ней, доводя её до безумия, добиваясь её сладких стонов, пока она не растворилась в экстазе точно так же, как и он несколько минут назад. Лёгкость, освобождение, невероятная эйфория охватили её. То самое чувство, ради которого любовники занимаются этим. Уильям уже говорил ей об этом.
 Кажется, прошла всего минута с тех пор, но от его поцелуев она снова испытывает этот сказочный восторг и готова заниматься этим ещё и ещё - всю ночь напролёт. А он смотрит на неё пылающим взором, и снова его орган стал огромным и твердым.

 - Любовь моя, Элли... - шепчет он как безумный, продолжая свои ласки до тех пор, пока оба они снова не поднимаются на вершину блаженства.

 Они лежали, обнявшись, не в силах оторваться друг от друга, а потом заснули вместе, держа друг друга в объятиях, обнаженные, смяв простыни и откинув одеяло.

 Они проснулись, когда уже рассветало. Уильям пробудился первым, он с тревогой вспомнил, где они, и что он делал тут с Элли ночью, ведь он же хотел сразу уйти, но нечаянно заснул, не смог оставить её, выпустить из объятий.

 Элли сладко спала, раскинувшись на подушках, её пшеничные пряди растрепались и вились по плечам и нежной груди, чуть приоткрывая розовые соски. Она была так прекрасна в первых лучах восходящего солнца, что он так и застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

 Как ему уйти от неё? Как покинуть эту красоту?

 Уильям вскочил и начал лихорадочно одеваться. Элли услышала его, открыла глаза. Позвала его тихонько по имени. Он склонился к ней, приник губами к её губам, всем телом прижался к ней, мягкой, нежной и теплой, сминая в объятиях, страстно лобзая, погрузился пальцами в её волосы, гладя её всю, не зная, как ему оставить её, оторваться не хватало силы воли. Он встал на колени перед кроватью, укрыл её одеялом и нежно баюкал. Больше нельзя ждать, ему нужно уходить.

 Спустя некоторое время он всё же смог сделать это. Бросив прощальный взгляд на любимую, вышел на балкон, перелез через перила, схватился руками за ветку дерева, оторвал ноги от бордюра и перепрыгнул на нижнюю толстую ветку. Через секунду он был на земле. Тем же путем - вдоль стены он пробрался к черному входу. Никто не встретился ему, слава Богу, все ещё спали, пять утра.
 Уильям прошёл по боковой лестнице в свою комнату. Ему бы досыпать, но он не мог спать - слишком был возбужден. Все мысли только о ней. Он будто пьян от любви.

 Он должен как можно скорей жениться на Элли. Откуда у него чувство, что всё с ним происходящее - сказочный сон, а не правда? Он не верит своему счастью. Наверное, потому, что не заслуживает его. Ему слишком везло в последнее время, просто сказочно, и он боится проснуться.

 Уильям решил в тот же день отправиться к мистеру Дарси - просить её руки. Теперь она может выйти замуж и без благословения родных, без приданого. Он сам сумеет обеспечить ей ту жизнь, к которой она привыкла. Но сделать предложение как положено он обязан. Ему страстно хотелось плюнуть на все приличия и увезти её к себе в замок, и там, спустя пару дней, обвенчаться. Какой-то голос настойчиво нашептывал ему сделать это. Он пытался угомонить его, бесполезно.

 Ну что ещё может помешать им соединиться? Он должен известить её родных, согласны они или нет, должен соблюсти приличия, организовать помолвку и свадьбу провести в приличные сроки. Ради Элли он должен сделать это. Чтобы ей не пришлось страдать. Иначе на него обязательно навесят ярлык охотника за приданым и соблазнителя невинных девиц, и её имя сплетники станут полоскать на каждом углу.

 
 
 Уильям поговорил с тетей и с Элли после завтрака, объяснив им цель своей поездки. Леди Гвендолин предложила устроить помолвку в небольшом поместье, доставшемся ей по наследству от отца, и находящемся на полпути от усадьбы графа Ковентри до замка графа Беркли. Элли решила последовать за Уильямом, вернуться скорей домой, к Джеймсу, попробовать убедить его и маму. Тётя Гвендолин изъявила желание стать её спутницей.
 Ему ничего не оставалось делать, как сопровождать дам - ведь в дороге они нуждались в помощи мужчины.

 Таким образом, он не расставался с Элли, а продолжал путешествовать вместе со своей будущей супругой, ещё вчера они дали друг другу слово и потому считали себя женихом и невестой. Оставалось только объявить о помолвке публично.

 Сейчас каждому, кто смотрел на них, становилось ясно, что они связаны между собой силой, невидимой глазу, но тем не менее заметной любому стороннему наблюдателю. Даже если они находились в противоположных углах большой многолюдной гостиной, их взгляды следовали друг за другом, искали друг друга. Когда они оказывались рядом, их словно окружало некое силовое поле, их собеседник отходил в сторону, чувствуя себя посторонним здесь. Он замечал лишь, как сразу меняется взгляд и голос графа Беркли, когда он видит мисс Дарси, и как она меняется в лице, когда входит граф.

 Тётя, до той поры не видевшая их вместе, теперь убедилась, что не зря устроила им свидание. Их любовь казалась живым существом из плоти и крови, была почти осязаемой материальной силой, крепко связавшей этих двоих.

 Леди Гвендолин не знала, как встретит мистер Дарси известие о помолвке своей сестры с лордом Беркли, боялась его возможной реакции. Сейчас она мысленно готовилась к разговору с ним: придумывала аргументы, способные убедить его в правильности этого шага.

 Что ему сказать? Разве не видно, глядя на них, что они не могут жить друг без друга? Разве не понятно всякому, у кого есть сердце в груди, что нельзя мешать им, что это будет просто бесчеловечно?

 Увы, она чувствовала, что этот толстокожий человек, её брат, только посмеется над всеми её доводами, которые ей самой казались очень вескими. Она знала, что он не сможет или не захочет понять ни один из них.
 Уже убедилась в его черствости.
 Стоит ли метать бисер перед свиньями? Имеет ли смысл распинаться перед ним, выворачивать на изнанку свою душу, зная заранее, что он останется глух к твоим мольбам о понимании? Сколько раз она сталкивалась с подобным отношением мужчин к своим словам, к своим чувствам! Даже муж, граф Ковентри, отличался той же черствостью и излишней холодностью.

 Она знала, что всё равно будет пытаться пробить эту ледяную стену их логики, снова и снова бросаться на неё с горящим сердцем и пламенными речами. Даже зная, что всё напрасно, она будет продолжать бороться за то, что считала правильным и добрым.
 Обидно, что чаще всего большая часть её усилий пропадала зря, ей почти никогда не удавалось убедить этих ужасных людей - словно закованных в ледяную броню.
 Но ведь она знала точно, что права, что ей удаётся увидеть в людях то, что не видят они - непоколебимые сухие логики. Она, вооруженная лишь чутким любящим сердцем и интуицией, с первого взгляда определяет хороший перед ней человек или плохой, и что дальше можно ожидать от него.
 Так она сразу, с первого знакомства, увидела недоброе в Мадлен, которую до сих пор в свете считают образчиком благочестия. Но кому расскажешь об этом? Ведь и Уильяму, и старому Морису она потихоньку намекала, да они не слушали её. А как и кому скажешь об этом вслух, когда у тебя нет никаких логичных аргументов, а есть лишь нехорошее предчувствие? Это ты знаешь, что оно верно, что интуиция никогда не обманывает тебя, а как ты объяснишь такое другим?

 Ей самой отличная интуиция чуткого этика очень помогала в жизни. Удачным замужеством Гвендолин была обязана этому чувству. Она имела неплохой выбор женихов и выбрала не самого красивого или богатого, она выбрала самого порядочного и доброго мужчину - того, в ком не усомнилась ни на минуту. Она выбирала не глазами или умом, она выбирала сердцем. Оказалась права.

 В Элен она увидела себя в молодости. Девушка полюбила её племянника, леди Ковентри знала, что та не ошиблась в выборе: Уильям - хороший, добрый мальчик, он никогда не обманет, на него можно положиться.
 Но вот её брат Джеймс - он вроде бы неплохой человек, но черств, слишком черств душой. Он вдовец, но если снова женится, то, очень может быть, повторит ошибку старого Мориса. Нет, она не желает ему такой судьбы, но вероятность такого исхода велика - он сам выберет себе дорогу. Каждый выбирает свою судьбу сам, увы. И даже сделавшие правильный выбор не защищены от многих несчастий, уготованных каждому из нас провидением.

 Об этом и многом другом горестно размышляла графиня, пока её юная спутница не отрывалась от окна экипажа, не сводя глаз с Уильяма, следовавшего за их каретой верхом.

 Джеймс понял, что происходит именно то, чего он давно боялся, когда за милю увидел из окна кабинета всадника на изящном вороном коне, следующего за экипажем сестры. Этот мрачный темный силуэт запомнился ему и сейчас вызывал в памяти крайне неприятные ассоциации.

  Наверное, не случайно Беркли всегда предстаёт перед ним в чёрном: темноволосый молодой человек в чёрном костюме на королевском балу держит в объятиях его белокурую Ленни, одетую в светлое платьице, тёмной вальпургиевой ночью похожий на разбойника смуглый мужчина в черной куртке ведёт под уздцы вороного коня, на котором издалека светится голубым пятнышком его бедная девочка в сбившейся набок кружевной шляпке. И теперь снова он - чёрный всадник на чёрной как ночь лошади гарцует на дороге, ведущей в Пемберли.
 Словно ворон он кружится вокруг его доверчивой сестренки - наивной лебедушки, распушившей белые крылышки.

 Джеймс забыл в эту минуту, что сам он - тоже смуглый брюнет, пусть и с серо-зелеными глазами. Он не помнил уже, что в подростковом возрасте одноклассники дали ему кличку "пират", как раз за его колоритную внешность, наводящую на мысли о морских разбойниках.

 Стоя на парадном крыльце дома и наблюдая, как леди Ковентри вместе с Элен выходят из экипажа, а граф Беркли помогает им, он мысленно на чем свет стоит ругал старую сводню, эту кудахчущую клушу, интригующую в пользу своего драгоценного племянничка.

 Если бы Элен не встретила эту сверх меры энергичную даму на своём пути, то не было бы никакого продолжения её романа с графом. Сестра отплакала бы своё и успокоилась. А теперь, возможно, ей предстоит плакать всю оставшуюся жизнь.

 
 Они все будто читали его мысли. Да так оно и есть: на его лице всё было написано, когда он приветствовал их.

 Они чувствовали его настроение, впрочем, зная заранее, что можно ожидать от брата Элен. Их былая веселость сразу поутихла, когда они увидели выражение лица Джеймса Дарси. Элен и её гости шли сейчас как в воду опущенные, не ожидая ничего хорошего. Хозяин Пемберли вполне оправдал их ожидания.

 Уильям успокаивал себя тем, что не случилось ничего непредвиденного: мистер Дарси ведёт себя точно так, как он и предполагал, он ведь и не рассчитывал ни на что другое. Он известит его о том, что собирается жениться на его сестре. Спокойно согласится тот с этим фактом или устроит скандал - какая разница? Элен совершеннолетняя и может сама сделать выбор. Её деньги Уильяму не нужны, и ей самой они тоже больше не нужны теперь - она прекрасно выйдет замуж и без приданого.
  Рано или поздно, родные Элли всё поймут правильно.
 Умом понимая всё это, успокаивая себя, он, тем не менее, испытывал сейчас крайне неприятные эмоции.
  Не так должна была выглядеть его помолвка. Он никогда не лгал своим родным, не набрал долгов, не был отягощен никакими пороками вроде тяги к алкоголю или к игре, не соблазнял и не бросал несчастных женщин. Так за что же ему всё это? В чем он провинился перед Богом и людьми? Почему именно за ним тянется этот шлейф злых сплетен и гадких измышлений? Почему приличные люди отворачиваются от него как от прокаженного?

 Бедный Уильям! Не знал он пословицу: "Большие деревья притягивают молнию." Впрочем, даже если бы он и понимал природу своих несчастий, это не спасло бы его от них.

 Оказавшись там, где он оказался - на самом верху людской пирамиды, да ещё изначально обладая не только богатством материальным, но и привлекательной внешностью, добротой, порядочностью и прочими богатствами души, человек не может не притягивать к себе очень многих людей - не только хороших, но и, увы, всякого рода мерзавцев.
 Ко всем добродетелям следует приложить ещё недюженный ум и умение защищать свои сокровища от тех, кто обязательно захочет ими воспользоваться - ведь они на самом виду - на сияющей вершине, издалека видной всем и каждому.

 Довольно рано (и вероятно - вовремя) судьба щелкнула молодого Беркли по носу - он ещё успеет сделать правильные выводы, успеет исправить многие ошибки. Отец его не успел, не получил вовремя, в молодости, своего урока, вот в старости и поплатился за неумение разбираться в людях. Сказано же: "Грехи отцов падут на их детей".
  Упали, но не сломали, не уничтожили их, как их родителей - молодым Бог оставляет шанс понять и исправить ошибки отцов и не дать повторить их уже следующему поколению.

 
 Лицо мистера Дарси окаменело, когда он встретился взглядом с Уильямом Беркли. Он холодно, одним кивком, ответил на его приветствие, леди Ковентри удостоилась более тёплого приёма, но и ей хозяин дал понять, что отнюдь не рад встрече.

 Элен пыталась сгладить неловкость, она много говорила, громко смеялась, сразу же взяла брата под ручку и повела к себе. А гостей предоставила встречать и обустраивать матери - намного более мягкой и доброжелательно настроенной.

 
 - Что это значит, Элен? Это то, о чем я думаю? Он приехал просить твоей руки?

 - Да.

 - И ты нисколько не сомневаешься в нём?

 - Нет. Я верю ему.

 Джеймс только качал головой. Его лицо выражало настоящую горечь. Уж он-то знал, как трудно переубедить хоть в чём-то Элен, уже вбившую что-то себе в голову.

 - У меня очень плохие предчувствия по поводу вашего брака, - мрачно сообщил он.

 - Джеймс, Уильям любит меня, теперь он достаточно богат, только поэтому он решился просить моей руки. Он не хотел выглядеть охотником за приданым и не сватался ко мне раньше, хотя я просила его об этом, и тётя Гвендолин (она уже её тётя! - промелькнуло в мозгу у Джеймса) предлагала ему содержание - тысяча фунтов в год, но Уильям отказался от него.

 - Какое благородство!

 - Ты зря смеешься, Джим, когда-нибудь ты поймёшь, что был не прав.

 - В этом случае я буду рад признать свою ошибку, ты просто не представляешь, как был бы я рад ошибиться в нём! Но что, если ошибаешься в нём ты, а не я? Не мне, а тебе придётся испытать на себе последствия этой ошибки! Не мне, а тебе в этом случае придётся плакать весь остаток жизни!

 Элен смотрела на него с сожалением, как на ребёнка, которого терпеливый взрослый пытается убедить в элементарных вещах, но тот ничего не хочет слушать.

 - Нет, я не могу ошибаться в нём, если бы ты узнал его поближе... - в этот момент её брат саркастически усмехнулся, представив на секунду обстоятельства, при которых он мог бы узнать её возлюбленного героя "поближе".

 - О, не смейся, только, пожалуйста, не смейся. В конце концов, ты - мужчина, многие вещи ты даже представить себе не можешь. И я не представляла, пока не оказалась там, на празднике, на рынке. В роли ярморочного приза победителю драки. А он - Уильям, спас меня, причём дважды. О первом случае я тебе не рассказала, может и зря. Сначала меня схватили двое парней на рынке. Они держали меня за руки и не пускали. Переругивались между собой, кому из них я должна достаться. Уильям проходил мимо, заметил нас, возмутился и потребовал, чтобы они отпустили меня. Они только грязно выругались в ответ. Он бросился на них и отвлёк на себя. А я смогла в это время убежать. Они вдвоем набросились на него, но он не испугался вступиться за меня! Тогда он не знал, что я богатая наследница, он думал, наверное, что я - обычная крестьянка. И потом, на турнире, он дрался за меня с тем же самым парнем, что и в первый раз. И тот был явно сильней Уильяма. Он чуть не убил его!

 - Я не знал этого, Элен. Ты не рассказала мне всего. Ну ты даёшь! Не в первый раз ты попадаешь в неприятности из-за своего безрассудства. Ты же чуть не лишилась чести, а может, и жизни!

 - Но он спас меня! Это сделал Уильям, а не кто-то другой! Его ты должен благодарить за это.

 - Я благодарен ему. И я допускаю, что он смелый, находчивый и готов защищать слабых - женщин и детей - так и положено поступать любому мужчине. Он всего лишь сделал то, что на его месте должен был сделать любой из нас.

 - Хоть одно доброе слово в его адрес ты всё-таки сказал, пусть и с присказкой "допускаю", - вставила Элен.

 - Но всё, что ты рассказала мне о нём, вовсе не противоречит тем слухам, которые о нём ходят. Ты плохо знаешь мужчин, Элен. А я знавал таких, как твой Уильям - смелых, отчаянных, готовых драться на дуэли, галантных кавалеров. Это видимое мужское благородство не мешало им соблазнять дам, а потом бросать их, изменять, обманывать своих жен, запутываться в любовных интригах, увязывать по горло в семейных скандалах, стреляться с обманутыми ими мужьями и много чего ещё. Например, прогуливать или проигрывать на скачках целые состояния.

 - Но он же выиграл!

 - Это меня как раз больше всего в нём и пугает. В нём чувствуется размах - настоящий аристократический размах представителя семейства Беркли. Такие люди, видимо, не любят мелочиться - уж ставить на кон, так не меньше пяти тысяч фунтов, а полюбить - так королеву - такую как ты, Элен. На меньшее они не согласны.

 - Я не королева, Джеймс. И полюбил он меня, когда ещё не знал о том, кто я такая. Он долго разыскивал меня в Лэмтоне, в Валлейгрин, ездил по всем окрестных деревням. Мне рассказала Мэри, она даже узнала его фамилию и потом сообщила мне её. Я через месяц узнала, что его имя Беркли. Она видела его несколько раз в городе, он расспрашивал там обо мне всех жителей. Ведь я сказала ему, что меня зовут Элли, и я из Лэмтона - приехала в деревню к знакомым. Вот он и искал простую девушку Элли. Но никто не знал такую.

 - Да, значит, твой возлюбленный герой - просто поразительный счастливчик. Он влюбляется в простую крестьянку, а она случайно оказывается одной из богатейших невест Англии, он дважды ставит на лошадь все свои деньги, и лошадь дважды приносит ему по пятьдесят тысяч фунтов. Знаешь, дорогая, мне почему-то не верится в такие совпадения. И с чего бы это вдруг, как ты думаешь?

 - Хорошо, а как ты объяснишь то, что с нами случилось? Ну же, давай свою версию, раз ты не веришь ему и мне!

 - Например, одно из возможных объяснений - он следил за тобой раньше. До того, как вы познакомились в Валлейгрин.

 - Очень интересно. И что же мешало наследнику графа Беркли познакомиться с некой мисс Дарси на любом лондонском балу?

 - Тот самый скандал. Отец лишил его наследства.

 - Он лишил его наследства через год после нашей встречи.

 - Это он тебе так говорит.

 - Это говорит тётя Гвендолин, Джеймс.

 - Она с ним заодно.

 - Ты подозреваешь всех вокруг. А я видела всё своими глазами, участвовала почти во всех событиях. Кем же надо быть, чтобы разыграть такое представление передо мной? Не меньше, чем Богом. Значит, и графиню Ковентри ты уже подозреваешь в обмане?
 С чего мы начали, тем и закончили. Я потеряла всякую надежду переубедить тебя.

 - Элен, я не знаю, кто такой этот Беркли, но он явно человек не нашего круга - либо он птица слишком высокого полета, судя по тем чудесам и скандалам, что сопровождают его постоянно, либо он отъявленный негодяй и мошенник, вводящий нас всех в заблуждение, - что ещё хуже,как ты понимаешь. Он пугает меня. За ним следует шлейф слухов, сплетен, скандалов и невероятной удачи - о нём в последнее время только и говорят повсюду. Победителю прощается всё. Мне страшно, что теперь и твоё имя станут упоминать вместе с его именем, и ты окажешься связанной с ним, закрутишься в той же воронке странных событий, что и он.
 Мы всегда жили скромно, не привлекали внимание, никогда наши имена не полоскали в газетах, никто из наших предков не засветился ни в одном скандале. Ты думаешь, это случайность? Нет. Я не верю в такие случайности. Это стиль жизни. Раз всё это случилось с Беркли, значит, он такой человек, с ним и дальше будут происходить подобные события. А значит, и с тобой они будут происходить постоянно, если ты свяжешь с ним судьбу. Подумай об этом.

 Элен, раздосадованная упорством брата, не пожелавшего менять точку зрения, ушла от него ни с чем. Каждый из них остался при своём мнении. В пылу спора они ещё больше укрепились в своих взглядах.
 И каждый из них загорелся желанием переубедить собеседника.

 Джеймс считал себя умудренным опытом, достаточно проницательным человеком. Видел он множество таких как этот Беркли - лихих парней, готовых на всё. Тот действительно внешне производил на него впечатление если не прожженого авантюриста, молод еще слишком для такого, но лихого удалого молодца - вот это точно. Сам Джеймс никогда не считал себя таковым. Он в жизни всегда рассчитывал не на силу, ловкость, смелость или удачу, а на разум и порядочность в делах. А вот этого, судя по всему, графу Беркли как раз и не хватало. Очень мутная история с женой его отца, потом ещё более мутная история с невиданным выигрышем, и даже история его знакомства с Элен выглядело как-то подозрительно.

 Он представил себе свою сестру спустя несколько лет: лишенную всяких иллюзий, несчастную, потерявшую радость жизни, оставившую надежду обрести семейное счастье или хотя бы покой.
 Красавчик-ловелас, граф, судя по всему, притягивает женщин, как магнит. Его сестра - одна из прекраснейших девушек Англии, но это не спасёт её от его измен. Наоборот, как бы красота не стала для неё проклятьем. Сейчас Беркли, очевидно, влюблён в Элен - Джеймс видел, как они смотрят друг на друга. А потом? Способен ли такой, как он, хранить верность жене? Или пустится в новые приключения, как только получит от супруги всё, что хотел?
 Что ждёт её с ним? Очередной семейный скандал? Крупный выигрыш или не менее крупный проигрыш графа, который, похоже, не привык размениваться по мелочам?
 Ну почему Элен так тянет на авантюры? А ведь эта тяга к приключениям у неё с раннего детства. Слишком уж общительная, слишком весёлая и доверчивая к людям его девочка. И роман с Беркли ведь тоже - результат её очередной авантюры - побега в Валлейгрин.
 Ах, как бы ей подошёл человек рассудительный, взвешенный и спокойный, с холодным и трезвым умом. Такой как Майкл, например. Он бы отлично уравновесил её неугомонный нрав. Как Джеймс болел за Майкла, как рассчитывал на их брак! Ну надо же ей было встретить такого типа, как Беркли!

 Джеймс с горечью думал о том, что, наверное, проклят судьбой - рано или поздно, он теряет всех, кого любит, и каждый из семьи Дарси становится несчастным. Умерла его бедная Джулия, его маленький сын остался сиротой, его отец умер, не дожив и до шестидесяти лет, а мать каждый день плачет по нему. И сам он страдает, потеряв единственную любовь. Вот и Элен оказалась на пороге несчастного брака. Неужели и ей - светлой неунывающей душе, открытой миру и людям, суждено испытать страдания?
 Он уже ненавидел этого Беркли, укравшего сердце его сестры.

 Их разговор с графом вышел довольно коротким.
 Беркли пришёл к нему просить руки Элен сразу же после того, как гостей обустроили и покормили обедом.
 Джеймс ответил ему ледяным тоном:

 - Я не смогу запретить моей сестре выйти замуж за вас или за кого бы то ни было. Она совершеннолетняя. Но до тех пор, пока ей не исполнится двадцать пять лет, я остаюсь её опекуном. Будь вы человеком, который вызывал бы у меня доверие, я отдал бы вам право распоряжаться её деньгами. Я не сделаю этого. Мало того, я очень постараюсь, чтобы вы никогда не увидели этих денег.

 - Мистер Дарси, мне не нужны эти деньги, а теперь они не нужны и Элен. Сейчас я смогу обеспечить ей ту жизнь, к которой она привыкла. Я сам настаиваю на том, чтобы в брачном контракте право распоряжаться приданым было закреплено за одной Элен и за её наследниками.

 - Отлично. Именно этот пункт я и хотел предложить подписать вам, милорд. К тому же, сама сумма остаётся неприкосновенной, Элен и её наследники будут иметь доступ только к процентам.

 - Не имею никаких возражений.

  Беркли ушёл.

 
 У Джеймса осталось неприятный осадок после разговора с ним. Почему-то он почувствовал себя мерзавцем. Мелочным бесчувственным скупердяем, думающим только о деньгах. Эдакий типичный жадный дядюшка-опекун - притча во языцах у всех английских женихов и невест. Ему наплевать на высокие чувства влюблённых, он строго соблюдает выгоду - в первую очередь свою, разумеется.

 Беркли держался с удивительным достоинством. Выдержал стиль. Даже заставил его усовеститься.

 - Ну что ж, посмотрим, надолго ли хватит твоего благородства, граф. Я могу побыть и мерзавцем, ничего страшного, переживу, мне важна Элен, её покой и благополучие, - так думал Джеймс, сидя в кабинете после его ухода.

 В конце концов, материальная независимость от мужа, которую он обеспечит своей сестре этими пунктами брачного соглашения, впоследствии ей пригодится. Может, счастья в семейной жизни это ей и не прибавит, но зато предохранит от многих несчастий. В том числе, и от произвола супруга, если семейная жизнь окажется неудачной.

 Здесь они не могли встречаться тайно. В этом мрачном огромном доме Уильям чувствовал себя не просто чужим - дом был враждебен ему. Один пронизывающий взгляд его хозяина чего стоил. Наверное, на месте Джеймса Дарси он сам точно так же защищал бы свою сестру или дочь от посягательств негодяев. Но как же горько сознавать, что этим негодяем считают тебя!

 В Пемберли он не посмел бы влезть к Элли в окно, даже поцеловать её он стеснялся. Они лишь обменивались взглядами.

 На одном из семейных обедов было решено объявить об их помолвке через месяц. Леди Ковентри приглашала всех в своё поместье, находящееся в ста милях к северу от Пемберли. Там она обещала организовать настоящий праздник, созвать близких друзей и родных.

 Лишь однажды за те три дня, что он гостил здесь, Уильям смог остаться с Элли наедине. Снова тётя устроила им свидание. Она пригласила их погулять в парке втроем. А когда они оказались вдали от дома, на участке дикого леса, тётя пожаловалась на боли в ногах и решила вернуться в летний домик, что стоял неподалёку. А им посоветовала прогуляться дальше по дорожке - там она вчера заприметила ещё один точно такой же домик. Элен, конечно, знала о нём. К тому же, собирался дождь, а до дома было почти полторы мили. Напоследок тётя сказала, что будет ждать их здесь, в этом домике столько, сколько нужно. Пусть не торопятся. Она пока вздремнет, они её разбудят.

 Тётя Гвендолин почти не скрывала, что специально сводит их вместе, нарушая все приличия. Но им было не до того, чтобы стесняться и отказываться от такого подарка. Они с радостью ухватились за возможность побыть наедине после долгого воздержания.

 Оказавшись одни в домике, они набросились друг на друга с такой жадностью, будто страдали от невыносимой жажды. А ведь прошло меньше недели с их свидания в её комнате в Ковентри-парк. Уильям с ужасом думал, как проживёт без Элли эти месяцы. Они снова были вместе, на узенькой тахте, обнаженные, Уильям взял Элли к себе на колени и укачивал в своих руках, она ощущала кожей его твердый горячий орган. Они оба были словно в сладком тумане, пили из чаши блаженства и не могли напиться.

 Он держал в руках сказочное сокровище, не мог насмотреться на идеальные линии гибкого девичьего тела, созданного для любви. Невесомыми прикосновениями он гладил чудесные золотые косы, шелковую спинку, соблазнительные бедра и плечи. А она, прижавшись щекой к его мускулистой груди, ласкала его в ответ своими нежными пальчиками.

 Уильям посасывал нежные вершинки ее сосков, они увеличились, стали твердыми, а Элли, разомлев, склонила головку ему на плечо и стонала от наслаждения. Он дрожал от возбуждения, видя её сладкие мучения. Нежно касаясь её лона, он довёл её до высшей точки блаженства, она трепетала в его руках, раздвинув ножки. Её чувства передавались ему, и сам он трепетал в сладком предчувствии конца своим мукам. Он провёл, чуть касаясь ребром ладони, по её влажной шелковистой розе, и она сотряслась в бурных судорогах, вскрикнув от восторга.

 Когда она содрогнулась в его руках в экстазе, он погрузил палец в её влажную щелочку, испытывая огромное желание войти в неё, представляя, как он делает это.

 Он уложил ее, разомлевшую, нежную и послушную его рукам, на ложе. Лёг на неё, крепко прижал к себе, ощутил всей кожей тепло её нежного тела, его возбужденный до предела орган терся о её милый животик, он видел это прелестное лицо, порозовевшие щеки и полураскрытые губки. Представляя, как входит в нее, он возносился всё выше и выше, чувствуя как поднимаются от его члена и идут по всему его телу мощные восхитительные токи, они становились всё сильней, и наконец, пронизанный насквозь этой немыслимой сладостной силой, он поднялся на самые небеса, выдохнув её имя: Элли..., бурно кончив, излив ей на живот своё семя. И снова крепко прижал к себе, целуя в сладкие уста.

 
 - Ты уже соблазнил меня?

 - Нет, любовь моя. Пока ещё нет.

 - Когда же ты сделаешь это, любимый? Я хочу стать твоей сегодня, и тогда уже завтра ты женишься на мне, - мечтательно произнесла Элли.

 - Если бы ты знала, Элли, как я хочу посадить тебя на свою лошадь и увезти к себе в замок, а завтра мы бы уже обвенчались с тобой в нашей маленькой церкви.

 - Давай, я согласна!

 - Я не могу. Твоё имя станут полоскать сплетники, а твои родные возненавидят меня ещё больше.

 - Мне всё равно. Я хочу, чтобы каждый день ты ласкал меня, Уильям, чтобы ты вошёл в меня своим органом, нежным и твердым, а я стонала под тобой.

 От этих речей он почувствовал, как его нежный орган снова захотел стать твердым и начал стремительно наливаться силой.

 - Не говори больше, Элли. Мой орган слышит тебя и хочет выполнить твои желания.

 - Хорошо, хоть он меня понимает. Ты должен слушаться его.

 - Если бы я слушался его, то ты уже давно жила бы в моем замке. Но сто тысяч фунтов я бы не выиграл - боясь потерять свои несчастные пять. Мы ели бы с тобой чечевичную похлебку старой Нэлл и целыми днями катались бы на лошадях. Других развлечений я бы тебе не смог предоставить.

 - Мне не нужны другие развлечения. Только ты мне нужен, Уильям.

 - Я знаю, Элли, но я чувствовал бы себя так, будто бессовестно воспользовался тобой, твоим доверием, не дав тебе того, что ты заслуживаешь. Ты и наши дети, вы заслуживаете самого лучшего, я должен обеспечить вас. Иначе я не чувствовал бы себя мужчиной.

 - Мне страшно думать, что мы с тобой были на волосок от того, чтобы никогда больше не встретиться, расстаться навсегда. Неужели твоё желание быть независимым стоит этого? Неужели ты готов был отказаться от нашей любви?

 - Прости меня, любимая. Я мучался, всё время думал, что мне предпринять, чтобы заслужить право быть с тобой рядом. Может, я был не прав, и твои желания, как и желания моего глупого органа, сразу поднимающегося тебе навстречу, намного важней. Их я должен выполнять в первую очередь.

 - Наконец-то ты говоришь разумные речи, любимый, - она коснулась губами его щеки, а он перехватил их, и они слились в долгом сладком поцелуе.

 Их сморил сон, и они уснули на узеньком диванчике, крепко прижавшись друг к другу.

 Прошли, наверное, полтора часа с момента их уединения, когда они встрепенулись, испуганные, что опоздали с возвращением к тёте Гвен. Их ведь могут схватиться и родные Элен.

 Элен, сильно смущенная, покраснев, опустила глаза, когда они встретились с тетей Гвендолин. И Уильям чувствовал себя неловко.

 Леди Ковентри ласково улыбнулась им:

 - Я ведь тоже была молода когда-то. Кажется, это было только вчера, я также ждала своего жениха, а он украдкой обнимал и целовал меня на свидании в парке. Два долгих месяца мы ждали нашего венчания и не могли дождаться. Счастливое было время! Мы всё ещё любим друг друга, пусть и постарели.

 - Милая тётя, спасибо тебе за всё, что ты делаешь для нас! - Уильям поцеловал её, а вместе с ним и Элен ласково потерлась носом о её щеку. Тётя обняла их обоих, и они вместе пошли к дому, где их уже, верно, заждались с прогулки.

 Весть о помолвке графа Беркли с мисс Элен Дарси, ещё не объявленной официально, сначала стала известна узкому кругу - семейству Ковентри и Дарси.

 Майкл узнал об этом случайно, от матери, вернувшейся в конце лета от брата. Но не леди Ковентри сообщила ей об этом, а сказал Фредерик, причём тоже случайно. Граф упомянул о готовящемся аукционе, они заговорили о лошадях, тут вспомнили и о лорде Беркли, его удивительном везении на скачках. Они гадали, сколько будут стоить его жеребцы. Лорд Ковентри вспомнил, что весной к ним приезжал Майкл с девушкой, мисс Дарси.

 - Скажи, Маргарет, почему у них ничего не вышло - я имею ввиду твоего сына и дочку старого Дарси?

 - Разве они больше не встречаются? Я не знала об этом.

 - Гвен сказала мне по секрету, что её племянник и мисс Элен Дарси помолвлены. Я и не подумал в тот момент. Только сейчас, глядя на тебя, вспомнил, что Майкл раньше ухаживал за ней.

  Майкл давно не виделся с Элен и рассчитывал на новую встречу осенью, когда она вернётся из Пемберли в Лондон. Слова матери прозвучали громом среди ясного неба и поразили его. Но он и не подумал переспрашивать, промолчал в ответ, сделав вид, что его не интересуют её слова.

 Не подал виду, заговорил о другом. Мать решила, что, видимо, они давно расстались, не о чем и говорить. Она, как всегда, отстаёт от событий - дети ничего не рассказывают ей, считают никчемной старухой.

 Майкл лихорадочно соображал, как это случилось, и что ему делать. Его сердце словно тупым ножом полоснули сейчас. Злость закипала в нём.

 Беркли внезапно разбогател, выиграл сто тысяч на скачках, он слышал об этом. Значит, от того, чтобы сделать ей предложение, графа останавливала только бедность. А Элен ждала его и по первому его зову вернулась к нему, всё простив и забыв?
 Или она верит сказкам, которые Беркли вместе с тетей Гвен ей наверняка рассказывают: что он и не думал соблазнять Мадлен?
 

 Вдруг ему пришла в голову мысль: интересно, а что по этому поводу думает сама Мадлен? Скорей всего, графиня ещё не в курсе. И сам-то он узнал случайно.

 Да, это было бы интересно... Холодная злость поднималась в нём. Он вспомнил о своих соображениях на счёт этой дамы.
 

 Чем черт не шутит? Может быть, они с ней - союзники? Товарищи по несчастью? Он ничего не теряет, если скажет ей.
 Неизвестно, к чему это приведёт. Но кто знает, что она захочет сделать, узнав об этом? Было у них с Беркли что-то или не было? Вот в чем вопрос.

 Майкл встретил её в центральном приходе, в благотворительной столовой для бедных прихожан. Как её найти подсказала ему мисс Фицуильям.
  Засучив рукава, графиня Беркли самолично готовила манный пудинг.

 - Доброе утро, леди Беркли, вы, возможно, не помните меня, моё имя - Майкл Фицуильям, не так давно я уже делал пожертвования, а сейчас хотел бы снова внести скромную лепту в ваше благородное дело.

 - Да, мистер Фицуильям, спасибо вам огромное. Мне сейчас некогда, можете пройти в кассу, здесь, прямо за углом, мисс Брукс примет у вас деньги и даст вам расписку.

 - Дело в том, что я хотел бы поговорить с вами о вашем родственнике - молодом графе Беркли.

 Она сразу напряглась, и её губки сжались в тонкую линию.

 - Я уже сказала вам, мистер Фицджералд, мне некогда.

 - Меня волнует судьба одной девушки. С недавнего времени она помолвлена с лордом Беркли. Её имя - мисс Дарси.

 Он внимательно следил за её лицом, и как ни владела она собой, всё же он заметил, как изменилось его выражение. Впрочем, только на мгновение, через секунду она одела прежнюю маску равнодушия.

 - Я - бывший жених этой девушки. Наша помолвка была тайной, но Элен обещала мне...
 Похоже, я не знаю точно, но похоже, раньше они встречались с графом, потом расстались, не знаю, почему.
 А теперь снова сошлись. Наверное, огромный выигрыш графа сыграл свою роль...

 - Право, не знаю, чем могу вам помочь, мистер... Извините, я забыла ваше имя...

 - Фицуильям, Майкл Фицуильям.

 - Ах, да, я вас вспомнила, мы виделись весной...

 - Дело в том, что мы с вашим пасынком графом Беркли в некотором роде родственники, пусть и не кровные. Родная сестра его матери леди Гвендолин графиня Ковентри приходится супругой моему дяде - графу Ковентри - родному брату моей матери. Собственно, от неё я и узнал об их помолвке. Леди Гвендолин Ковентри принимает горячее участие в судьбе своего племянника.

 - Да, понимаю, он - сирота...

 - Но меня волнует судьба девушки - мисс Дарси, доверившейся вашему пасынку. Уверен, она совсем не знает его. У меня имеются весьма неблагоприятные сведения о его характере и поведении. Можете ли вы подтвердить их?

 - Мне неудобно отвечать на ваш вопрос, мистер... Фицуильям. Могу сказать только, что любой девушке стоит опасаться близкого знакомства с лордом Беркли. Он не отличается здравомыслием и редко прислушивается к добрым советам родственников.

 - Я понял вас. Вы лишь подтвердили мои подозрения на сей счёт. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь в дальнейшем? Возможно, мы могли бы обмениваться информацией?

 - Да..., мистер Фицуильям, возможно. Сообщите, пожалуйста, ваш адрес.

 - Я дам вам свою визитку, надеюсь, вы напишете мне.

 Они обменялись карточками. Майкл ушёл оттуда со странным, смешанным чувством. С одной стороны, чутьё подсказывало ему, что он верно сделал, сообщив ей. По тому, как она сменила тон, обращаясь к нему, он понял: графиню эти новости зацепили. Что-то она предпримет обязательно. Но в то же время откуда-то появился неприятный холодок под ложечкой - так бывает, когда ты ощущаешь ошибочность сделанного, неприятные предчувствия терзают тебя. Но ты уже совершил необратимое действие - его не вернёшь.
 
 Но тут же прежняя злая досада взяла в нём верх. Почему он? Чем этот Беркли лучше него? Почему таким, как он, всегда достается всё, а таким как Майкл - ничего? Неужели лишние четыре дюйма роста и три дюйма в плечах так важны для женщин? А то, что в его душе, совсем не важно? Этот самоуверенный красавчик, возможно, походя соблазнил и Мадлен, и ещё не одну девицу. Они все сразу теряют голову, стоит ему взглянуть на них.
 И Элен... Она говорит с ним обо всём на свете, улыбается ему так тепло, и кажется, понимает его, считает своим другом, но не даёт к себе приблизиться по настоящему - держит дистанцию. А Беркли наверняка сразу очаровал её, как и всех их. Ему не обязательно быть начитанным, остроумным, даже вежливым, чтобы сводить женщин с ума.

 Если бы Элен поняла, что главное в мужчине - не броская внешность, а умение хранить верность, порядочность, надежность. Если бы она увидела, как он любит её...
 
 

Глава 7.

  Майкл видел её почти каждый день. Он не мог заставить себя уйти. Он стал настоящим заложником этой своей роли - ни на что не претендующего друга семьи, вечного хохмача, готового с утра до вечера развлекать окружающих.

  Элен разительно отличалась сейчас от прежней себя - она искрилась счастьем. Стала просто неотразимой. Майкл с трудом заставлял себя отрывать взгляд от её лица, он снова и снова являлся к Дарси на обеды, с беззаботным видом пересказывал миссис Дарси последние новости и сплетни, делился с мистером Дарси своими наблюдениями и прогнозами относительно котировок акций, которые оба держали, рассказывал Элен свежие анекдоты, и она счастливо смеялась своим чудесным серебристым смехом.

  Счастливая Элен ещё сильней очаровывала его, она будто-бы хотела поделиться своим счастьем со всеми вокруг, становилась такой милой с ним, что сердце Майкла сжималось от тоски по несбывшейся мечте. Она, верно, и не подозревала о том, как он мучается сейчас. Ведь он сам с самого начала так поставил дело: ни разу он не дал понять ей, как он к ней относится, играл роль спокойного, равнодушного приятеля - троюродного братца.

  Они по прежнему, хоть это случалось реже, иногда ездили вместе на премьеры в театр, он так же присоединялся к ней в гостиных и на выставках.
  Она и вправду не понимала, что должна была прогнать его от себя, хотя бы для того, чтобы резко оборвать их связь - избавить его от мук. Он мучался рядом с ней, молча, безмолвно, не показывая виду, с галантной улыбкой на устах.

  Беркли появился на горизонте. Осенью он поселился в Лондоне, в доме у своей тёти, и по совместительству - тёти Майкла. Теперь этот дом стал частым местом визитов Элен, и его, Майкла, тоже.
  Тётя Гвен порой смотрела на него странным внимательным взглядом, но он делал вид, что не замечает его. Делал такое лицо, будто ему весело, у него всё идёт отлично.

  Когда он видел их вдвоём, его будто адский огонь сжигал изнутри. Он видел, как они смотрят друг на друга. Наверное, он решил бы, что они любовники, будь это кто-то другой, а не Элен. Но он не мог даже мысль допустить об этом - его сознание отказывалось принимать очевидное, нет, она чиста и не принадлежит ещё никому - его надежда не умерла - и у него ещё остаётся шанс - ведь их помолвка пока не оглашена.

  Однажды он пришёл в дом Дарси утром и перед входом встретил рассыльного. Мальчишка довольно потрепанного вида встал ниже на ступеньках, ожидая, когда Майкл войдёт, чтобы последовать за ним.

  В руках у подростка была пачка писем. Что толкнуло его? Мгновенный импульс, он и сам не понимал, что с ним случилось. Он обернулся и сказал тому:
  - Давай, я отдам эти письма лакею. Можешь идти. На вот, возьми, - он протянул мальчику шиллинг. Тот взял, отдал ему в руки пачку и пошёл прочь.

  У Майкла вдруг сильно забилось сердце, он увидел адрес отправителя на верхнем конверте: это был адрес тёти Гвендолин, ниже стояло имя получателя - мисс Элен Дарси.
  Секунду назад он не помышлял об этом, намереваясь просто отдать письма слуге, но вдруг он взял этот конверт и сунул его себе за пазуху.
  Сердце забилось ещё сильней. Что он делает? Он и сам не знал, зачем он сделал это.

  Миссис Дарси, как всегда радушно, по домашнему, приняла его в столовой, они выпили с ней пару чашечек кофе, немного поболтали. Элен ещё спала - вчера поздно вернулась от тёти Гвен. Майкл не стал её ждать, откланялся, сославшись на срочные дела.

  Уже через час, вернувшись к себе домой, он достал помятый конверт. Тот был как ядовитое насекомое - Майкл не хотел притрагиваться к нему, чувствуя, какую отвратительную вещь он совершит, вскрыв чужое письмо. Любовное письмо - он был уверен в этом.

  Нет, он не мог... Он сожжет это немедленно и забудет о глупости, которую только что сделал.

  Письмо просто потерялось. Ничего страшного, напишут ещё раз, они пишут их друг другу десятками.

  Но тут ему на глаза попалась карточка графини Беркли. Что снова толкнуло его? Какая злая сила? Но он сложил конверт пополам, запаковал в другой, написал на нём её адрес. Адрес отправителя указывать не стал.

  Он сразу вызвал лакея и отправил это письмо вместе с остальными. С глаз долой.

  Что он сделал только что? Зачем?! Она увидит это, и что?
  Его охватило то же странное предчувствие, что и в прошлый раз, когда он говорил с ней. Неприятная пустота под ложечкой. Он ненавидел себя за низость, которую очевидно совершил сейчас.
  Действуя наобум, вслепую, подчиняясь какому-то тёмному ужасному инстинкту - он, ощущая обиду, ревность, злость, хотел чтобы и они почувствовали себя так же плохо. Испытали хотя бы часть его боли.

  Майкл успокаивал свою совесть тем, что последствия вряд ли будут серьезными, к тому же никто никогда не узнает о том, что он сделал. Он может просто наблюдать, что же случится дальше и случится ли вообще? Этакий интерес естествоиспытателя-алхимика, только что бросившего в колбу с одним реактивом другой.

  В тот вечер они всей семьёй - Дарси, и Майкл вместе с ними, собирались отправиться в Олмак - поужинать там. Но Элен почему-то отказалась - сослалась на недомогание. Она пыталась скрыть свою грусть, какая-то тревога терзала её. Майкл заметил её состояние. Что с ней? Она ждёт чего-то? Наверное, она ждала весточку от него, но не дождалась? - думал он.
  Нехорошее чувство вновь шевельнулось в нём.

  Майкл взял под ручку миссис Дарси, продолжая играть роль любящего племянника и почитателя талантов своей тётушки - он действительно восхищался Элизабет - жаль, что ей так много лет - в этой женщине он находил поистине идеального собеседника - они понимали друг друга с полуслова, могли бы говорить часами. Удивительная всё-таки женщина! Майкл помнил, как мать рассказывала ему, что ревновала к ней отца когда-то. Сейчас он прекрасно понимал почему. Он всегда подозревал, что отец женился на матери из-за её состояния и никогда не любил её по настоящему.
  Грустно сознавать, что ты родился в династическом браке, что ты - плод не любви, а холодного расчёта. Но в тебе - таком невзрачном, невозмутимом с виду, тем не менее, бьётся точно такое же горячее сердце, как и в обжигающей ослепительной красотой Элен или в поражающем мужским обаянием Джеймсе.
  Вот по ним сразу видно, что они - плод горячей страсти. Смуглая, гибкая, как цыганка, хоть и блондинка, Элен, напоминающий морского разбойника своими мужественными чертами, жгучий брюнет Джеймс. Они оба похожи на свою мать - в былые годы - несомненную красавицу, сводившую мужчин с ума.

  В клубе, когда они вошли, Майкл издалека увидел лорда Беркли. Тот стоял в дальнем углу просторной гостиной, у колонны.
  В этот момент к нему быстро направилась молодая женщина в тёмно-зеленом бархатном платье с чёрной кружевной отделкой, её лицо было полностью закрыто тёмной дымчатой вуалью, но Майкл сразу узнал в ней леди Мадлен.

  Её пепельные волнистые волосы, роскошная фигура. Она всё же притягивает мужской взгляд - есть в её походке и в женственных изгибах тела что-то манящее - кошачья грация и шарм.

  Она подошла к Беркли совсем близко, и в миг, когда не только Майкл, а они все втроём с расстояния около десяти ярдов смотрели на эту парочку, Мадлен вдруг свернула с пути и внезапно прильнула к нему - взяла его под руку и томно склонила головку ему на плечо. Он, изменившись в лице, тут же отпрянул, но она уже отошла от него и быстро поплыла прочь - вон из комнаты - скрылась в огромном проёме двери в соседнюю залу.

  Майкл заметил, как нахмурился Джеймс, а миссис Дарси от изумления широко открыла глаза.

  И Беркли смотрел на них изумленно, он спросил у миссис Дарси, что случилось с Элен, почему её нет с ними, он ждал её здесь.

  Джеймс снова мрачно нахмурился, он молчал. А миссис Дарси вежливо ответила, что Элен пожаловалась на головную боль. Нет, она ничего не просила передать ему - ни записки, ни устно.

  Майкл вёл себя как посторонний, он с равнодушным видом здоровался с Беркли, отходил в сторонку, когда граф с Элен оказывались вдвоём, сразу переключал внимание на других знакомых. Да, наверное, они оба воспринимали его как неотъемлемую часть обыденного пейзажа гостиной - одного из многих знакомых, с которыми они виделись теперь ежедневно.

  После ужина он поехал к себе, и лишь наутро явился к ним.

  Беркли тоже был там. Ожидал, когда Элен выйдет к нему.

  Майкл прямо отправился к миссис Дарси по праву родственника. Он не видел, как они встретились, не хотел смотреть на них - это разрывало ему сердце и повергало в страшное уныние.

  Итак, она сделала это. Видимо, в том злополучном письме он писал Элен, где и когда будет ждать её. В Олмаке, конечно, там они частенько ужинали. Но вот графиню Беркли до той поры Майкл здесь не встречал - она продолжала играть свою роль убитой горем вдовы, отдающей всё время и силы служению Богу.
  Что он почувствовал, поняв её замысел? События развивались без его участия, но похоже всё идёт именно так, как он и предполагал - леди Беркли не отпустит своего пасынка просто так, она начала свою игру. Тревожный холодок в груди появился и больше не оставлял Майкла - он не знал, рад он этому обстоятельству или ужасается тому, что сделал - он будто открыл ящик Пандоры и теперь от него уже не зависело ничего.

  Спустя неделю Майкл вместе с матерью получили приглашение на празднование помолвки графа Беркли с мисс Элен Дарси.

  Они поехали туда вдвоём, в карете миссис Фицуильям. Мать смотрела на него с сочувствием, он упрямо продолжал делать вид, что ему всё равно. Она порой тихонько вздыхала в уголке, чем ещё больше раздражала его.

  Дом леди Ковентри был не слишком хорошо знаком ему, но в детстве он бывал здесь несколько раз, знал расположение комнат, возможно, даже виделся с Беркли - но тогда эти встречи прошли эпизодом мимо сознания, ничего не оставив в памяти.

  Леди Гвендолин разместила их в отдалении от покоев Дарси и графа Беркли. Удобная планировка просторного особняка позволяла каждому из гостей чувствовать себя свободно, не ощущая чужого назойливого присутствия рядом. Несколько семей гостили сейчас здесь, каждая в своей части огромного дома.

  Это случилось перед обедом. Майкл прогуливался в парке с миссис Фицуильм под ручку. Он заметил всадницу на изящном вороной коне, приближающуюся по дороге к усадьбе. Она пронеслась рысью мимо них на расстоянии нескольких десятков ярдов, за ней в некотором отдалении следовал слуга на рыжей лошади.

  Он узнал Мадлен, его сердце болезненно ёкнуло и часто забилось. Непроизвольное первое желание броситься к ней и задержать - откуда это? Он словно хотел исправить то ужасное, что совершил, вернуть всё назад. Но поздно. Она уже спешилась и вошла в дом.

  Майкл не выдержал, бросил удивленную его поспешностью мать одну и побежал так быстро, как только мог, с трудом карабкаясь на пригорок - к дому. Ворвавшись внутрь спустя несколько минут, он не знал, что ему делать, но потом бросился наверх - к комнате Элен.

  Графиня Беркли попалась ему навстречу, они столкнулись в дверях. Она скользнула по нему равнодушным взглядом, сделала вид, что не узнала его.

  А потом он дрожащими руками коснулся её двери. Стукнул раз, не получил ответа, он слабо толкнул их. Элен стояла спиной к нему у окна, он не решился окликнуть её - жуткое чувство вины перед ней не давало ему сделать это.

  Он отпрянул и, как бледная предутренняя тень, двинулся по коридору, сам не зная, куда идёт.

  И тут, в большом холле второго этажа он увидел их, а ещё раньше услышал их голоса.

  Один голос принадлежал графу Беркли, другой - графине.

  - Что ты делаешь здесь? Зачем явилась сюда?

  - Я всего лишь хочу, чтобы ты понял.

  - Что тебе ещё нужно от меня?!

  - Чтобы ты почувствовал ту же боль, что чувствую я. Понял, что ты сделал со мной!

  - Что ты несешь?! Ни я, ни мой отец не сделали тебе ничего дурного. Отец боготворил тебя, а ты убила его своей ложью! Рассорила нас, и я потерял его навсегда. А ты получила всё, что хотела, лишив меня всего - отцовской любви, чести, состояния. Чего же тебе ещё надо от меня?! Убить?! Отнять у меня всё, что ещё не отняла?!

  - Ты пренебрег мной, равнодушно и безжалостно отказался от моей любви. Я хочу, чтобы и ты ощутил те же адские муки, Уильям, что испытывала я все эти годы. Теперь ты поймёшь меня.

  - Ты уже была у неё?! - Беркли в ярости тряс её за плечи, - Что ты сказала ей, подлая твоя душа?!

  - Только то, что давно люблю тебя, и ты тоже неравнодушен ко мне.

  Он с горьким стоном оттолкнул её и бросился в сторону покоев Элен.

  Но было поздно - Элен за минуту до этого вышла из своей комнаты и скрылась в темном коридоре, ведущем в противоположную сторону.

  Майкл, стоящий на пути графа, едва успел зайти в тень, за портьеру. Беркли промчался мимо него, не заметив. Майкл смотрел ему вслед.

  Графиня спустилась вниз. Её чёрное дело было сделано. Он услышал, как хлопнули входные двери.

  Спустя несколько минут, которые Майкл провёл в холле, дрожа от приступа нервного возбуждения, смешанного со страхом и угрызениями совести от сделанного им, он снова увидел Беркли, за ним в холл вошёл Джеймс. Они оба были сильно взволнованы. Следом вбежала миссис Дарси.

  - Элен нигде нет! Куда она могла пойти?

  Майкл предположил, что она спустилась по чёрному ходу во двор, поскольку на первом этаже в холле она не появлялась. Все дружно бросились вниз. Ворота конюшни были открыты, они увидели вдали Элен верхом на своем сером коне.

  Беркли и Дарси бегом кинулись в конюшню, седлать своих лошадей. Майкл поплелся следом.

  Конюх предложил ему рыжую кобылу, Майкл с трудом взгромоздился на неё, он никогда не любил верховую езду, предпочитал экипаж.
  Он мелкой рысью последовал за лошадью Джеймса, сильно отставая. Пускаться галопом он не умел и не хотел, боясь свернуть себе шею - в детстве он получил неприятный опыт падения с лошади, и до сих пор не мог преодолеть въевшийся страх.

  Элен скрылась из виду, но вскоре они увидели её вдали - на холме. Её конь несся галопом, как ветер.

  Беркли пришпорил свою лошадь и быстро оставил позади остальных преследователей. Через некоторое время они увидели, что он приближается к Элен. Но она, по всей видимости, не хотела этого - пыталась оторваться.

  Беркли теперь был совсем близко от неё. Он видимо что-то кричал ей, но безуспешно - она не останавливалась.

  Он почти догнал её. Их лошади шли наравне, но Элен и не думала снижать скорость.

  Сколько это может продолжаться? Ни одна, даже самая выносливая лошадь не выдержит такой темп слишком долго.

  Впереди на пути у них была речка - не широкая - фактически ручей, но с неровным, крутым склоном берега. Элен нужно было или останавливать лошадь и поворачивать к мосту, находящемуся как раз в той стороне, откуда её нагоняли преследователи - в этом случае ей неминуемо пришлось бы столкнуться с ними. Либо продолжать бессмысленную скачку вдоль берега - в направлении, противоположном её цели - а она, похоже, собиралась покинуть владения леди Гвендолин и вернуться домой. Но Элен выбрала третий путь - самый рискованный и невозможный в обычных обстоятельствах - форсировать реку. Она галопом неслась в сторону реки.

  Джеймс, увидев это, начал истошно кричать ей остановиться, но его крик уносил ветер, дующий в другую сторону.

  Беркли рванул следом за ней. Он тоже что-то кричал ей.

  Издалека они увидели, как её конь вдруг на всём скаку, как вкопанный, остановился на пригорке, над не слишком высоким склоном берега, и она не удержалась - упала с него и полетела вниз по склону.

  Джеймс в ужасе громко вскрикнул - он и так несся на всей скорости, а сейчас попытался пришпорить и без того взмыленную лошадь. Но поздно, что он мог сделать сейчас?

  Беркли уже спрыгнул с лошади и бросился по склону вниз, следом за ней.

  Когда Майкл подъехал туда, он увидел, что Беркли поднимается по склону, держа Элен на руках. В его глазах стояли слёзы.

  Джеймс бегом спускался ему навстречу. Его лица Майкл не видел.

  Элен была без сознания.

  Джеймс сам подхватил сестру, вдвоём они бережно уложили её на плащ, который снял и расстелил на траве Майкл. Джеймс приложил ухо к её груди: сердце билось. Она не реагировала на его слова, похлопывания по щекам, поцелуи. Словно спала.

  Нужно было доставить Элен домой. Кому-то из них нужно было отправиться за экипажем.

  Беркли тут же вскочил на свою лошадь и направился в сторону усадьбы.

  К счастью, уже спустя несколько минут, они увидели экипаж, приближающийся к ним: Беркли встретил миссис Дарси, которая сразу же поехала следом за ними.

  Они все вместе перенесли и обустроили Элен в карете. Брат и мать остались с ней. А Беркли и Майкл шагом двинулись следом. Беркли держал под уздцы лошадь Джеймса.

  Майкл бросил один взгляд его лицо и тут же отвернулся. Жалкое зрелище. Преступник, идущий на казнь, и то выглядел бы, вероятно, лучше, чем он. Лицо человека, потерявшего всё - любовь и надежду на будущее. И потеря самой жизни уже мало волнует и почти не страшит его - ведь в ней не осталось для него никакого смысла.

  Майкл прекрасно понимал его - ведь он сам был таким человеком. Хотя для всех них он был посторонним, равнодушным наблюдателем, а не участником событий. Они мало обращали на него внимания.
  А он, до последнего удерживая на лице маску равнодушия, отнюдь не был спокоен и отстранен. В этот момент он ощущал себя главным участником и в какой-то мере автором и режиссёром творящегося на сцене действа.

  Он видел всё - каждый их взгляд, слово, тончайшие эмоции, промелькнувшие на их лицах, понимал лучше каждого из них причины и обстоятельства произошедшего.
  С одной стороны, его мучала совесть. Он чувствовал себя прямым виновником случившегося. Страшили последствия - Элен могла погибнуть. Но одновременно та злая, мстительная часть его души была удовлетворена - и это давало ему дополнительное чувство вины. Но холодный невозмутимый вид оставался - словно прирос маской к его лицу.

  Скорей всего, Элен потеряла сознание от острой боли - падая со склона, она сломала руку. Таков был вердикт вызванного в тот же день врача. Других явных причин временного беспамятства доктор не обнаружил.
  При попытке перенести её из экипажа в дом, она очнулась и застонала.
  Боль в запястье сначала казалась невыносимой - но, похоже, перелом был закрытым, руку удалось зафиксировать в положении, причинявшем наименьшее страдание, подложив под предплечье доску и сделав перевязь.

  Она отказалась разговаривать с Беркли и молча отвернула заплаканное лицо, когда тот попытался снова обратиться к ней. Его лицо в этот момент потемнело от горя.
  Её брат сверкнул на графа пронзительным взглядом, полным подозрения и ненависти. Весь его вид, казалось, говорил: "Не подходи к ней! Убью!"

  В глазах несчастного графа были слёзы. Он молча вышел вон.

  Джеймс обратился к Элен, пытаясь узнать, что произошло между ними, но она молчала.
  Позже он спросил у Майкла, не видел ли он что-нибудь. Тот несколько секунд мялся, не зная, что ему сказать, но потом всё же ответил:

  - Здесь была молодая женщина. Я вернулся с прогулки, был в холле и видел, как она зашла через парадный вход, поднялась наверх, свернула в покои Элен. А потом, спустя несколько минут, она вышла оттуда, прошла мимо меня, спустилась вниз и покинула дом.

  - Ты знаешь её?

  - Нет, - соврал Майкл.

  Джеймс пошёл к Элен. Она полусидела на кровати, откинувшись на подушки, заботливо подложенные матерью. Элизабет присела рядом, держала в руках чашку чая и уговаривала дочь выпить и съесть немного печенья. Но та не притрагивалась к предложенному.

  - Элен, кто та женщина, что приходила к тебе сегодня? Что она тебе сказала?

  Некоторое время сестра молчала, слёзы бежали по лицу ручьями. Потом она ответила прерывающимся голосом:

  - Мадлен. Графиня Беркли.

  - Но что такого она могла сказать тебе, чего ты еще не знаешь?

  - Она показала его письма к ней, его расписки - она давала ему деньги, много денег - десятки тысяч фунтов, - голос сестры снова сорвался на рыдания.

  - Она оставила их тебе?

  - Да! Бросила их мне в лицо. Заявила, что лгала, пока её муж был жив, чтобы не потерять право опеки над ребёнком - на самом деле Беркли давно соблазнил её, она влюбилась в него, как и я. Они стали любовниками. Потом, когда её муж умер, их отношения продолжились, тайно ото всех - ей не хотелось подвергаться гонениям света, она получила состояние графа, но позже отдала, часть его по крайней мере, его сыну - потому что не считала, что заслуживает эти деньги больше, чем он. Она оставила мне его расписки - всего две - на двадцать пять и на двадцать четыре тысячи фунтов. Но их было намного больше.

  - Она пришла к тебе, чтобы отомстить Беркли за измену?

  - Да.

  - И ты поверила ей?

  - Сначала я не хотела её слушать, но она отдала мне одно из его писем к ней - вытащила его из целой пачки. Он назначал ей свидание в Олмаке. Это его почерк. Его золотые часы - медальон - я видела его раньше, там есть надпись - это подарок ему. Как-то же он оказался потом у неё.

  Джеймса поражало сейчас бесстыдство и недальновидность Беркли: неужели он, оставив столько следов адюльтера - письма, вещи, денежные расписки, надеялся избежать скандала? Рассчитывал на стремление графини сохранить свою репутацию? Да, недооценил этот молодчик силу ревности брошенной им женщины. Молод ещё, зелен. Но что ей терять теперь? Потеря состояния ей больше не грозит, а любовника она уже потеряла, и возможно, даже надеялась вернуть таким образом - расстроив его женитьбу на более привлекательной сопернице.

  Дарси предполагал нечто подобное. История с внезапным выигрышем сотни тысяч фунтов с самого начала казалась ему неправдоподобной. Вот и ответ на его сомнения.
  Графа Беркли на его пути постоянно сопровождают громкие сенсации, сплетни и скандалы. Нет, это не случайность, а целиком его личная заслуга.

  Джеймс крепко обнял сестру, ничего не говоря в ответ. Она рыдала, уткнувшись ему в грудь. Всё ясно обоим - старший, умудренный опытом брат оказался прав, прав во всём - её наивные девичьи мечты,сказочные фантазии разбились о жестокую реальность.

  Но как ей жить после этого? Невыносимая мука терзала её, не находя никакого выхода. И где-то в самой глубине сознания теплилась мысль, что всё это - дурной сон, неправда. Что завтра она проснётся, и всё исчезнет - её верный, честный Уильям вернётся к ней.

  И там же, в дальнем уголке памяти, оставалось воспоминание о том, как она однажды решила для себя, что любит и желает получить его во что бы то ни стало, даже если всё рассказанное о нём правда - он соблазнил жену своего отца, он - прелюбодей, лжец и предатель.
  Господи, он нужен ей любой, лишь бы он любил её!

  В ней будто жило другое существо - дикое животное - похотливая самка, не желающая ничего знать о моральных устоях общества. Она знала только - чувствовала, что он хочет её точно также, как и она его. Что он предпочёл её всем остальным, принадлежит ей сейчас телом и душой, она - победительница в борьбе за него, и она страстно хотела немедленно воспользоваться сейчас плодами своей победы.

  Наверняка, если бы не условности общества, если бы не было вокруг внимательных глаз её знакомых и родных, если бы они остались с ним наедине, вдвоем оказались на необитаемом острове, то очень скоро - в тот же день и час, она сдалась бы ему, и они, позабыв обо всём на свете, слились бы в безудержной страсти.
 И эта дикая часть её души страстно желала такого исхода, страшно злилась и досадовала, что он невозможен.

  Беда только в том, что раньше она называла это сильное чувство любовью и не стеснялась его, а сейчас внешняя - сознательная часть её души стыдилась его, хотела спрятать его подальше вглубь, а лучше совсем избавиться от него. Но оно никуда не делось, напротив - стало ещё сильней, превратилось в болезнь, причиняло мучительную боль.

  Но нет, она не может унижаться до такой степени! Он одновременно искал встреч с ней и получал деньги от другой - влюбленной в него женщины, которой он что-то обещал, и, видимо, лгал при этом им обеим.

  Он кричал ей, что Мадлен лжёт, она видела его лицо, его горькие слёзы, слышала его слова - такие искренние, рвущие ей сердце. Но как ей верить ему теперь? Как жить с человеком и не верить ему, думая, что в любой момент он может обманывать тебя, лгать настолько убедительно, что никто ни на миг не усомнится в его искренности?

  Рядом Элизабет молча слушала разговор своих детей, держа в руках здоровую руку дочери. Она горько плакала вместе с ней. Нет, её бедная девочка не заслуживает такого - столько грязи вывалили на неё. Даже ей, за всю долгую жизнь, не приходилось видеть подобных людей - способных на такую ложь.

  Если бы этот Беркли совершил грех, но потом признал его, покаялся в нем, попытался бы начать новую жизнь с чистого лица, сделав предложение Элен, но не лгал бы ей, а честно рассказал обо всём, то он заслуживал бы прощения. Но ведь он упорствует в своей лжи, хочет, чтобы его считали безупречно честным человеком, а сам, тем временем, продолжает вести двойную жизнь и выстраивает целые сооружения на фундаменте обмана. Это страшно, когда человек ведёт себя так.

  Они покинули поместье леди Ковентри следующим утром, оставив хозяйку в слезах. Она уже даже не пыталась уговаривать Элен - только плакала навзрыд, прощаясь с ней, просила не забывать её и простить за всё. Даже Джеймсу стало не по себе от этого зрелища. Он пожалел бедную женщину, души не чаявшую в своём племяннике, так надеявшуюся на их счастье. И как же он подвёл свою прекраснодушную тётю!

  Лорд Беркли уехал к себе домой ещё вечером, поняв, видимо, что дальнейшее его пребывание в этом доме не имеет смысла. Этот его поступок, отсутствие новых попыток увидеться с Элен, чтобы оправдаться, только убедили семейство Дарси в его виновности.

  А Майкл, тем временем, пришёл к окончательному выводу, что Беркли невиновен. Сначала подслушанный им разговор графа с Мадлен - явное свидетельство его невиновности и верности первоначального суждения Майкла о характере их отношений.
  Потом Майкл узнал из спортивной колонки "Таймс" о продаже жеребцов графа на аукционе и тут же сопоставил эти данные с суммами, значащимися на расписках Беркли, которые Мадлен отдала Элен. В них не было указано, за что тот получил эти суммы. Просто сумма и дата. Номер счета и перевода. А сами счета и перевод - по договору, там уже указаны основания.
  Майкл был прирожденным аналитиком, увы, порой даже во вред себе, своим интересам, своему душевному спокойствие, но он не мог оставаться в иллюзиях - ему зачем-то требовалось это - знать правду. Себе он не желал и не мог лгать.
  Он выяснил основания перевода, нашёл этот лот аукциона. Беркли продал Мадлен двух жеребцов, анонимно - согласно условиям аукциона, не подозревая, кто именно купил их у него.

  Удивительно, как в нём уживались два человека: один не желал ничего знать, а хотел забыть о своей подлости, даже оправдать её, и просто воспользоваться плодами начатой им интриги. Путь к сердцу, а если не к сердцу, то хотя бы к руке Элен, теперь для него открыт.
  Но другой Майкл упорно продолжал беспристрастное расследование, желая получить точные ответы на все свои вопросы относительно мотивов персонажей любовной драмы, развернувшейся перед ним.

  Это второе "Я" не давало ему спокойно жить.
  Издержки эволюции - эта же часть сознания удерживала его предков от явных глупостей, не давая отступить от объективной оценки ситуации ни на йоту - прямо-таки вынуждала строить верные стратегии, способные выдержать многие десятилетия, устоять на самом устойчивом в мире фундаменте - полной объективной информации - истинных фактах. Эта же часть его разума спасала жизнь его предкам, не раз выручала и его самого. Но она же, эта дотошная, неуживчивая частица его души, сейчас губила его, заставляя мучаться от ужасного чувства вины. Он чувствовал себя последним негодяем.

  И это при том, что сейчас, после падения бумаг Беркли, его акции выросли во много раз - как в глазах родственников Элен, так и её самой.

Глава 8.

 Можно сказать, что он, размышляя в тиши кабинета, получал на кончике пера те же выводы, к которым иной вездесущий светский плут приходил, своими ушами подслушав чей-то разговор или выведывая напрямую, из первых уст, чужие секреты.

  Он выяснил основания банковского перевода, нашёл этот лот аукциона. Беркли продал Мадлен двух жеребцов анонимно - согласно условиям аукциона, не подозревая, кто именно купил их у него.

  Удивительно, как в нём уживались два столь непохожих друг на друга человека: один не желал ничего знать, а хотел забыть о своей подлости, даже оправдать её и просто воспользоваться плодами начатой им интриги. Путь к сердцу, а если не к сердцу, то хотя бы к руке Элен, теперь для него открыт.

  Но другой Майкл упорно продолжал беспристрастное расследование, желая получить точные ответы на все свои вопросы относительно мотивов персонажей любовной драмы, развернувшейся перед ним.

  Это второе - холодное, беспристрастное "Я" не давало ему спокойно жить.
  Издержки эволюции - эта часть сознания удерживала его предков от явных глупостей, не давая отступить от объективной оценки ситуации ни на йоту - прямо-таки вынуждала строить верные стратегии, способные выдержать многие десятилетия, устоять на самом надежном в мире фундаменте - полной объективной информации - истинных фактах.

 Та самая часть его разума, что когда-то спасала жизнь его предкам, не раз выручала и его самого. Но она же, столь неуживчивая частица его души, сейчас губила его, заставляя мучаться от ужасного чувства вины. Он ощущал себя последним негодяем.

  И это в то время, когда после падения бумаг Беркли, его акции выросли во много раз - как в глазах родственников Элен, так и её самой.

 
  Во многих людях природой заложено это - в какие-то моменты жизни напрочь отключается инстинкт самосохранения. Будто бы собственная жизнь для них не является абсолютной ценностью. Она важна лишь тогда, когда в ней есть смысл. А вот смысл для всех разный. Для кого-то он находится за пределами собственного "Я", собственных эгоистичных интересов. Сверхцель, определяемая неким "сверхЯ".

 Для кого-то любовь становится такой сверхсилой, непреодолимо влекущей их за собой, определяющей их сверхцель.

 Потерять её - хуже смерти, ведь твоя жизнь теряет после этого всякий смысл.

 Эгоистичное желание удовлетворить половой инстинкт, заполучить желаемого полового партнера - это ещё не любовь. Многие из тех людей, кто хоть немного поднялся в развитии над уровнем животного, рано или поздно осознают эту сверхсилу, пронизывающую их жизнь насквозь, определяющую их поступки и суждения.

 (Хотя при чём тут бедные животные? Их жизнь целиком подчинена инстинктам, необходимым для выживания вида, а жертвенная любовь к своему потомству, а в некоторых случаях и к половому партнеру - важнейший из них. Многократно чаще в человеческом благоустроенном обществе выживают и оставляют потомство инвалиды, лишенные способности любить хоть кого-то. Другой вопрос, что животные вряд ли способны на осознание, анализ своих действий, в этом их счастье.
  И некоторые люди тоже, кажется, не способны на анализ своих чувств, но зато способны на настоящую жертвенную любовь, не только к своим близким, но и к другим людям, удивительно, но ведь есть и такие, для кого жизнь любого человека на Земле имеет не меньшую ценность, чем собственная.)

 Майкл испытывал к этой девушке чувства, незнакомые ему раньше. Сильное влечение к ней стало только началом. Элен ослепила его сказочной прелестью, когда он впервые, после многолетней разлуки, встретил её.

 Он вёл весьма свободную жизнь пока учился во Франции, возможность получить свидание с доступной красоткой была у него всегда, он просто не мог избежать этого. Нельзя не стать циником и не развратиться душой в такой обстановке, когда плотская любовь столь доступна, но всё же ты отдаешь себе отчет - истинной любовью здесь и не пахнет.

  Вернувшись на родину, живя в одном доме с чопорными родными, Майкл в угоду им умерил пыл, вёл жизнь аскета, он решил остепениться и жениться. Сначала им двигали чисто практические соображения: он хотел выглядеть респектабельным в глазах общества, с помощью женитьбы приобрести заодно новые полезные связи. Совместить приятное с полезным.

 Знакомство с Элен мгновенно заставило его забыть о своих прежних планах и обо всех других девушках.

  Таких как она больше не бывает. Она идеальная, не похожая ни на одну из тех, кого он видел прежде, там, во Франции, или здесь, в Англии.

 Тоненькая и гибкая, смуглая золотоволосая красавица с тонкими точеными чертами, удивительными серебристыми глазами, словно королева эльфов из волшебной сказки, лесная фея, а не грубый человек, как он сам.

 Майкл понял, что нашёл идеал красоты в первые же минуты их знакомства.

 Но позже, сблизившись с ней, он увидел в ней человека, казавшегося ему лучшим на свете: искренним, непоседливым, радующим всех вокруг, тонко чувствующим, эмоциональным и заботливым, чутким к нуждам окружающих, и даже эгоизм избалованной, любимой всеми младшей дочери и сестры не портил её, а лишь придавал очарования.

 Она же сразу оценила его как остроумного и деликатного собеседника, способного на глубокие суждения.

 Ему удалось стать для Элен близким другом, войти к ней в доверие настолько, что она воспринимала его как единственного человека, способного понять её мысли и чувства, которые она, казалось, не поверяла больше никому. Майкл был счастлив и горд этим.
  Найти в будущей супруге не только любовницу, но и друга, который никогда тебе не наскучит - разве не в этом предел мечтаний?

 Но между ними оставался барьер - тут она удерживала дистанцию, она не могла приблизить к себе его или любого другого мужчину. Существовали личные темы, которые никогда не обсуждались ими. И он не знал, как разрушить эту невидимую, но прочную стену, отделявшую её от него.
 Прекрасно понимая её чувства, зная, что именно её мучает, Майкл не смел затрагивать в разговорах с ней ничего, что касалось её отношений с Уильямом Беркли. Он не мог говорить с ней о любви.

 Находясь рядом с ней так близко, он совсем потерял голову, терзался настоящим мучительным желанием, не знакомым ему никогда прежде. Впервые за несколько лет он оказался перед целью, столь же желанной, сколь и недостижимой. Ему, привыкшему сразу получать всё, что он хотел, обладающему высокими амбициями, стало ясно, что есть на свете вещи ему недоступные. И эта девушка - одна из них.
 Она будто жила в другом мире - где ему нет места.
 Чем недоступней казалась ему Элен, тем сильней сжигал его этот огонь.

 Сейчас, потеряв вдруг всё, лишившись смысла жизни, только недавно обретенного, Элен не знала, как ей заполнить образовавшуюся пустоту в душе, унять эту страшную боль. Она старалась скрывать всё от окружающих, держалась, пыталась казаться веселой. Только его она не могла обмануть.

  Он, уже давно безответно влюбленный, много раз за это время испытавший муки ревности и отчаянья, сейчас он один, как никто другой, понимал и разделял её чувства. Пусть и вынужден был молчать об этом.

 Майкл изо всех сил пытался облегчить её участь - отвлечь, развеселить и утешить. Он казался веселым, неунывающим и в то же время был сочувствующим и деликатным. Беседуя с ним о книгах или о театре, выговариваясь, давая выход своим эмоциям, Элен хоть немного отвлекалась, а он следил за её лицом с тайной грустью, мысленно лаская милые черты.

 Он видел, как ей плохо сейчас, но помочь ей не мог, как ни старался. Он сам стал виновником её нынешнего состояния, и это чувство вины только росло в нём со временем. Конечно, такое состояние души не способствовало его успеху. Ему не удавалось изменить её отношение к себе и её настрой, Элен оставалась такой же отрешенной и потерянной. Грусть её всё усиливалась.

  Первоначальные его надежды развеялись как дым, всё чаще Майкл думал, что ему уже никогда не удастся стать для неё кем-то большим. Только друг, интересный собеседник, всякое другое сближение оставалось невозможным.

 Их с Мадлен козни, разлучившие её с Беркли, не помогли ему стать ей ближе. Всё осталось по прежнему. Стало даже хуже.
 
 Элен делилась с ним впечатлениями от просмотра спектаклей и теперь всё чаще обращала внимание на лица людей в зале, их реакцию на шутки или трагические моменты, она стала больше плакать, почти не стесняясь его присутствия. Теперь грустные картины из жизни или печальные эпизоды пьес и романов больше трогали её, вызывали слёзы.

 Она разрывала ему сердце, и Майкл, не способный уйти, прервать мучительные ежедневные свидания, ставший заложником своей роли друга и в то же время получающий мучительное наслаждение от её общества, продолжал играть эту роль. Нет, никем не навязанную, а с самого начала избранную им самим, чтобы спрятать от всего мира истинные чувства к ней.

 С самого начала их знакомства он не верил, что эта девушка может полюбить его, вот в чём дело. С первого дня он боялся показаться смешным в своей безответной любви. Ловушка, в которую он сам себя загнал. Скорее бы она пожалела бедного влюбленного и снизошла бы до него, признайся он ей. Но он был слишком горд и слишком боялся открыть кому-то, как он уязвим.
 Он сам возвел этот невидимый барьер между ними, не дающий ему говорить с ней о чувствах. Сам, и некого винить.
 
 Его любовь к ней была слишком бесплотной, слишком идеальной. И он будто с самого начала знал, что этому чувству не суждено обрести плоть и кровь. Он не получал отклик от неё, его желание зависало в воздухе, не достигнув цели, и рассеивалось по дороге. Майкл не был фанатичным эгоистичным сенсориком вроде Клода Фролло, готовым идти напролом и подминать под себя души и тела ради своей страсти, сжигающей всё на своём пути.
 Его амбиции, желания, как ни сильны они были, но здесь он ждал от неё ведущей роли - сенсориком и этиком была она, а он - интуит и логик - в вопросах плоти и секса сенсорик почти всегда навязывает свою волю интуиту, а в вопросах чувств и отношений логик не способен подчинить себе этика, а вынужден послушно следовать за ним.
 Несчастный, как же стремился он навсегда подчиниться её сладостной власти - стать её верным рабом! Вот только она не хотела становиться его владычицей.

 Майкл мечтал о том, чтобы она возжелала его так же сильно, как и он её. Чтобы она рано или поздно взяла на себя главную роль, но - увы! Чем дальше заходил он в тупик, тем яснее становилось ему, что он затеял безнадежное дело. Любовный туман, мешавший ему сразу увидеть и осознать страшную истину, постепенно рассеивался.
 
 Но в первое время после её разрыва с Беркли иллюзии взяли в нём верх. Его надежды, почти убитые, возродились и расцвели вновь, как примятые копытом полевые цветы после очередного дождя. Каждую ночь он проводил в мечтах о ней, алкая и трепеща, представляя её в своих объятиях.

 Каких же трудов ему стоило скрывать от неё своё желание всё это время! Ну почему она - столь чуткая, отзывчивая во всём остальном, не почувствовала его беззвучной, но безумно страстной мольбы и не снизошла до его жаждущего сердца?

 Здесь Элен мгновенно становилась слепой эгоисткой, в упор не желая видеть очевидное, поглощенная лишь своей страстью.

 Удивительно, но она действительно не замечала его страданий, хотя даже толстокожий Джеймс всё понял, а уж про тётю Гвен и говорить нечего - ей одного взгляда на племянника хватило ещё весной.

 В любви не бывает друзей и компромиссов, природа берет своё. Продолжение рода - слишком важная для выживания сфера, чтобы уступать в конкурентной борьбе и вести себя как добрый самаритянин, действуя в ущерб своим интересам ради чужих.
 Влюбленные с одной стороны - слепнут и глохнут, а с другой - становятся невероятно чутки и восприимчивы к некоторым вещам.

 И Майкл, ранее чуравшийся любой лжи, пошел на подлости, от которых до сих пор краснел перед самим собой и которые ни за что не совершил бы ради чего-то другого, даже ради спасения собственной жизни, пожалуй.
 А вот ради призрачной надежды получить эту девушку, завоевать её любовь пошёл и на такое. Здесь он действовал не просто как эгоист, а как последний мерзавец, позабыв в пылу страсти о всяких нормах морали. (Но не это ли и губило его сейчас? Ведь его совесть никуда не делась и продолжала мучать несчастного.)
 
 
 Инстинкт продолжения рода в какой-то момент оказался в нём сильней чем собственные нравственные принципы получается?
 Или в этой извечной войне победитель, сумевший опередить конкурентов любыми способами, прав по определению?
 Ведь писать следующее издание моральных норм общества будущего станут потомки победителя, не так ли?
 Но в таком случае имеющиеся сейчас нормы морали написаны теми, кому в предыдущие столетия эту вечную конкурентную борьбу за любовь и за будущее своих детей удалось выиграть.
 
 

  Сейчас злая, эгоистичная часть его души, желавшая, чтобы и она испытала боль, успокоилась, уползла, присмирев, в дальние закоулки сознания.
 А он остался - и та его часть, которая способна была любить, любила и обливалась сейчас невидимыми слезами, понимая, что любовь его - безответна. И надежды никакой нет.

  Эта его человеческая, любящая часть жалела её сейчас намного больше, чем себя. А себя ненавидела.

 И было за что.
 Элен превратилась в жалкую тень самой себя прежней. И он стал тому причиной.
 Полюбил он эту девушку за её удивительную жизнерадостность, способность радоваться самым простым вещам и всех вокруг радовать, приводить в счастливое состояние. Но сейчас этой прекрасной райской птице сломали крылья. Она умирала и больше не способна была петь. Остались прелестное лицо и тело, но они - лишь жалкая оболочка по настоящему прекрасной светлой души, теперь потерявшей себя. Эта оболочка, словно завядший цветок, поблекла и высохла.
 На Элен было жалко смотреть. Бедняжка похудела и осунулась, побледнела, сгорбилась и постоянно куталась в теплую шаль. У неё пропал аппетит, ничто её не радовало. Родные с тревогой смотрели на неё.
 Если она не заболела, то только потому, что изначально ее организм был достаточно крепким и раньше не ослаблялся никакими серьёзными болезнями.

 Джеймс успокаивал встревоженную мать тем, что грусть Элен естественна и со временем пройдёт. Лучше уж так, сразу, чем потом мучаться всю жизнь в несчастной браке. Сама Элен тоже не хотела расстраивать родных. Она бодрилась при них как могла, пытаясь скрыть свою печаль.

 Казалось, только один Майкл видел, как она сломлена горем. Только он понимал весь ужас произошедших с ней перемен. И ужасался тому, что сделал с ней. Сам, собственными руками, он убил её любовь. И чувствовал теперь, что убив любовь, убил и саму жизнь в ней.

 А вот оживить её он не был способен.
 Смотреть на живую, счастливую чудесную райскую птицу, желать её получить себе, но поймав, обнаружить, что она превратилась в несчастное жалкое умирающее создание. И ты не знаешь, как вернуть ту прежнюю красоту. Точнее, знаешь - выпустить её снова в райский сад. И тогда она оживёт и запоёт лучше прежнего. А здесь, в твоей клетке, ей не жить.
 

 
 Прошёл, наверное, месяц с того страшного дня. Её рука зажила, Элен перестала носить повязку, сегодня они съездили в театр на премьеру.
 Комедия не рассмешила её, во время спектакля она грустно смотрела куда-то вдаль, отсутствующим взглядом, будто мимо людей и предметов.

 - Элен, вам не показалось, что главная героиня немного старовата для своей роли - восторженной юной девушки? Они обе слишком крупные, на мой взгляд. Я чуть не перепутал Мод и её тётушку. Если бы не старомодная фиолетовая шляпа тёти и её перелина до пояса, ни за что бы не понял, кто есть кто. У тётушки даже голос, кажется, моложе, чем у племянницы.

 - Бедные девушки, им надо где-то играть. Вот им дали пьесу, кусок хлеба, и они послушно играют, чтобы жить дальше. Хотя зачем им это?

 - Жить? Или играть?

 - И то и другое, - она закрыла глаза и откинулась на сиденье.

 - Ничего из этого не имеет смысла, по вашему?

 - Нет.

 - Уверен, они бы с вами не согласились. Ах, Элен, как бы расстроился автор пьесы, если бы вас услышал. Не на такой эффект у зрителя он рассчитывал.

 - Я с ним знакома. Джеймс ещё давным давно познакомил меня с ним. Его жизнь не весела, отнюдь. И полна печалей, если подумать. Почему мне раньше не было его жалко? Он жаловался мне на боли в суставах.
 Ему пятьдесят лет, он не женат, и никогда не был. У него долги и любовницы. Он беспрерывно курит сигары и слишком много пьёт. Так мне сказал Джеймс.

 - Его пьесы не так плохи. Откуда он берет вдохновение, интересно? Возможно, в выдуманном мире он находит отдушину? Там он отдыхает от не слишком приглядной реальности?

 - Всё равно проходится возвращаться. И жить здесь, а не там.

 - У каждого есть свои маленькие радости. Люди привыкают жить. Дурная привычка, с которой трудно расстаться. Привычные и любимые люди, вещи, места.

 - Да, - равнодушно ответила Элен. Она смотрела сейчас на улицу - жуткую ноябрьскую слякоть. Ни одного деревца, ни единого листика, ни травинки вокруг. Только мокрый камень разных оттенков серого и коричневого цветов, едва различимых в густых сумерках. И промозглое темное небо. Фонари тусклыми туманными пятнами не светились, а будто расплывались блеклыми кляксами в тёмном влажном пространстве вокруг, будучи не в силах осветить его.

 У него ком стоял в горле, и в груди вдруг что-то сжалось от её безнадежного, бесконечно усталого взгляда.

 Он осторожно взял её за руку.

 - Элен, вам нужно сейчас выпить чашку какао и съесть что-нибудь сладкое. Уверен, вам станет легче.

 - Спасибо, Майкл. Мне ничего не хочется.

 Её рука стала такой тонкой. Он вдруг с ужасом заметил это. Она страшно похудела всего за месяц.

 - А давайте сейчас заедем в кондитерскую и купим пирожных? Может, выпьем кофе?

 - Извините меня. Я устала и хочу домой. Когда-нибудь в другой раз. Спасибо вам за приглашение.

 Он проводил её до дверей её комнаты и вернулся в свой экипаж. Страшное стеснение в груди не проходило. Он определённо чувствовал дискомфорт, почти боль. Ему стало невыносимо грустно - наверное, ей ещё хуже сейчас. Он просто почувствал в это мгновение её боль, возможно, только часть её боли.

 Худенькая и понурая, закутавшись в шаль, она, сгорбившись, сидела за столом в гостиной, когда он пришел на следующий день.

 Он сам обратил внимание её родственников на то, что Элен, видимо, ничего не ест, раз так похудела.

 Но её бесполезно было уговаривать. Она каждый раз послушно брала и пыталась есть предложенную ей еду, но потом снова всё повторялось. Ей ничего не хотелось. Ни есть, ни пить. Прогулки и общество тоже перестали привлекать её.

 Однажды он предложил ей, будто между прочим:

 - Элен, хотите отправиться на юг - в Италию или на южный берег Франции, в Канны?
 Может там, где всегда зелень и тепло, даже зимой цветут сады, вы немного развеселитесь?

 - Я... даже не думала о таком.

 - У моей матери дом на Ривьере. Она редко ездит туда, сейчас он сдаётся нашим знакомым. Но через месяц она отдаст его нам.

 - Право, не знаю... Слишком долго ехать туда. Трястись по дорогам Европы.

 - Можно и поплыть. На пароходе. В круиз. Сначала в Испанию, а потом оттуда - в Италию или во Францию.

 Она молчала. Ей, видимо, не хотелось огорчать его отказом, но и ехать никуда не хотелось.

 Он не знал, чем порадовать и как растормошить её.

 - Вам обязательно надо поехать куда-нибудь. Всё равно. Я готов сопровождать вас повсюду.

 - Нет, это неудобно.

 - Почему? Неприлично, вы имели ввиду? Ну в конце концов...

  Он вдруг осёкся и замолчал. Хотел ей сказать легкомысленным тоном: "- В конце концов, вы можете выйти за меня замуж."

  Но что-то его остановило. Он знал, что. Её могильная холодность, апатия и собственная совесть, не дающая ему права претендовать на её любовь, желающая как можно больней наказать его.
 

 - В конце концов, мама да и мы с Робертом могли бы поехать с вами вместе в Канны или в Ниццу. Элен, Майкл прав - тебе стоит сменить обстановку. И климат тоже - не помешает, - Джеймс вошёл в гостиную, он услышал окончание их разговора и продолжил речь Майкла.

 Элен молчала. Ей даже говорить ничего не хотелось, не то что ехать.

 Сейчас они оба с надеждой смотрели на неё.
 У Майкла появился активный союзник, да он всегда им и был. Даже видя, что сестра не проявляет к троюродному кузену никакого интереса, Джеймс продолжал следовать своей логике: Майкл - порядочный, понятный и близкий по духу человек, фактически - член семьи, разумный, состоятельный, в Элен души не чает - разве это не идеальный муж для его драгоценной сестры? Он почему-то забывал о её чувствах, о том, что Майкл не вызывает их у неё, считал этот момент незначительной и легко поправимой деталью.
 Вот когда дело касалось его лично, Джеймс рассуждал почему-то совсем по другому. Наличие выраженного влечения к женщине для него было необходимым условием не только брака с ней, но и просто близкого знакомства. Невзрачных женщин и девиц, сразу не вызывающих его живой интерес, он сторонился, как черт ладана. Но Джеймс не замечал никаких противоречий в своей железобетонной логике. Так уж устроены многие из нас, если не все.

 Ведь он заботился о будущем своей сестры, о её благополучии. Главное, чтобы муж был надёжным, порядочным, состоятельным и разумным, тогда Элен ждёт спокойная благополучно жизнь без тревог и проблем, может не счастье, но довольство.
 Главное, чтобы муж любил её. А Джеймс-то, в отличии от самой Элен, видел, что Майкл увлечен его сестрой всерьёз.

 Каково будет ей жить в этом "раю", в котором она будет лишена самого главного - любви, Джеймс как-то не задумывался - да так же как и с ним - любящим братом - спокойно, без тревог и проблем. Он видел в Майкле своего надёжного преемника, которому он сможет со спокойной душой передать сестру из рук в руки и не переживать больше за неё.

 И то, что с ней происходило сейчас, когда она лишилась этого главного в жизни, он тоже не понимал, точнее - недооценивал.
 
 
 
 ***

  (Части, отмеченные звездочками, лучше пропускать. У некоторых читательниц Фикбука эти отступления автора от основного повествования вызывали крайнее раздражение.)
 
 Женщины, даже самые родные и любимые - не субъекты, а объекты - и чувств, и заботы, всего лишь красивые куклы, которыми мужчины играют. Сами по себе женщины нуждаются, разумеется, в уходе, заботе, в хорошем добром хозяине. Ведь женщина не способна сама позвботиться о себе, поэтому этот аспект в браке - главный. А ориентироваться на такую эфемерную вещь, как чувства наивной молоденькой девушки, когда речь идёт о таком серьёзное деле, как брак, нельзя. Брак заключается на всю жизнь, главное в нём - стабильность, экономическая и эмоциональная, предсказуемость, спокойствие, материальная обеспеченность.

 Вы ведь не будете спрашивать мнения своего любимого котеночка, которого отдаете в хорошие руки, понравился ли ему новый хозяин, но сами вы этого хозяина ещё как проверите на вшивость - будет ли он вашего котеночка любить и лелеять так же как вы.
 Настолько естественная психология того времени (прямо вытекающая из его экономики), что даже самые любящие отцы и братья, и в первую очередь они, рассуждали именно так.
 
  И где-то они были правы. Куда потом пойдёт жена неразумного и несостоятельного мужа - разорившегося игрока, бездельника, пьяницы? Да ещё с детьми на руках. Умрёт с голоду? А если муж - неверный, легкомысленный, непостоянный, бросается за каждой юбкой, то тоже ничего хорошего бедняжке не светит. Чувства в браке безусловно нужны - рассуждали любящие отцы невест - и они должны быть достаточно прочными и сильными - у мужчины, чтобы покрепче привязать его к жене и к детям.
 Чтобы хозяин лучше заботился о своих подопечных, он должен сильней любить их.
 

 Подобная психология мужчин того века видна даже у протестующих против устаревших брачных обычаев авторов - у Джона Голсуорси, например. В первой части "Саги о Форсайтах" он уделяет много внимания страданиям главной героини - Ирэн, вышедшей замуж по расчёту и возненавидевшей своего нелюбимого мужа. Тут он ей всемерно сочувствует, доказывает читателю, что жить женщине в положении игрушки, собственности даже заботливого и любящего, но нелюбимого ей мужчины - совершенно невыносимо.

 Но потом, в последней части трилогии "Конец главы", Голсуорси легко выдаёт свою любимую, идеальную героиню Динни за нелюбимого ей мужчину, но зато безусловно порядочного и страстно влюбленного в неё. И ведь, похоже, искренне верит при этом, что оказал своей героине добрую услугу - самым благоприятным образом устроил её судьбу напоследок - после всех мытарств, через которые её протащил.
 
 Ну конечно, ведь прообразом милой Ирэн была любовница Голсуорси, а затем, после развода с постылым мужем, за которого выскочила замуж по расчёту, она стала супругой писателя. Первую часть романа он создал на основе своей личной истории. В данной конкретной ситуации он всецело на стороне бедной женщины, не испытывающей влечения к своему законному мужу, а значит, имеющей безусловное моральное право на измену и на отвращение к нему и даже к его потомству, которое она пронесла через всю многотомную Сагу.
 
 А потом Голсуорси стал старичком, неравнодушным к молоденьким девушкам, и тогда он взял светлый образ одной из них за основу и немножко помечтал. В самом конце Конца главы - в последней части трилогии, описывая сцену, в которой Дорнфорд делает Динни предложение, автор явно наслаждается ситуацией. В этот эпизод писатель вложил много чувств - чувств безответно влюбленного мужчины. Эротикой так и веет.
 Автор всецело на стороне безответно влюбленного, он душой переживает за его успех. А вот чувства своей идеальной любимой героини Динни здесь его почему-то ничуть не волнуют. Наоборот, складывается впечатление, что автору данная коллизия кажется весьма пикантной и возбуждающей.

 Ничего, Динни же жертвенная натура - она много раз жертвовала собой ради других, всю жизнь волновалась о чувствах и благополучии других больше чем о себе, вот и сейчас потерпит. Как-нибудь вытерпит рядом с собой этого безответно влюбленного. Выдержит напор его чувств и не только чувств. Весь остаток жизни. Ничего страшного. Христос терпел и нам велел. Страданиями душа совершенствуется.
 А там,глядишь, попривыкнет, стерпится - слюбится.
 Зато какие невероятные по силе чувства испытывает её партнёр, получивший, наконец, доступ к заветному телу! Грех упустить такой шанс и не использовать этот эротический подтекст в романе, писанном больше для своего брата - мужчины, чем для женской аудитории.
 
 И это - Нобелевский лауреат, инженер человеческих душ, английский Лев Толстой и Фёдор Достоевский в одном лице - великий Джон Голсуорси.
 А чего же вы хотите от обычного мужчины?
 

 Ни в чем не повинные женщины, имеющие точно такие же чувства, как и мужчины, в браке с нелюбимым становились несчастными на всю жизнь. Жаль их бедных до слёз.

 Читательниц, узнавших на своей шкуре, каково это - быть объектом жаркой навязчивой мужской страсти, не испытывая ни грамма ответных чувств, никак не вдохновляют подобные эпизоды, так возбуждающие некоторых читателей мужского пола и некоторых "великих писателей" вроде В.Набокова, заработавших дешевую популярность у мужской аудитории именно такого рода сомнительными эротическими опусами. (Не хочу умалять его талант, это тема отдельной статьи, но его творчество - яркий пример, иллюстрация того, насколько могут отличаться чувства маньяка и его жертвы, им никогда не понять друг друга, впрочем, маньяку это вовсе не нужно, и "великому писателю", смотрящему на мир глазами мерзкого педофила, видимо, тоже не слишком интересно).
 Ну как, наверное, со вкусом выполненное описание охоты, последующей разделки и приготовления туши, а затем - её смачного поедания под хорошее вино, вызвало бы обильное слюноотделение у охотника, но ничуть не вдохновило бы его потенциальную дичь, сумей она это прочитать. А любитель мясных деликатесов не захочет портить себе аппетит и проникаться предсмертным ужасом бедного животного.
 К несчастью, есть дичь, которая умеет читать. И к несчастью, значительная часть читательниц женского пола, увы, испытала на своей шкуре, каково это - быть такой - вызывающей обильное слюноотделение дичью.
 Потому, видимо, эротическая литература, предназначенная для чисто женской аудитории, довольно сильно отличается от опусов, признаваемых шедеврами эротики аудиторией мужской.
 
 
 Нет, не смогу я так "осчастливить" свою героиню, как добрый дядюшка Д.Голсуорси - рука не поднимется. Существуют непреодолимые барьеры. Не всякого мужчину женщина сможет принять и полюбить со временем, также как и мужчина женщину, и тут ничего не зависит ни от обоюдных желаний и усилий партнеров, ни от времени, проведённого вместе. Есть нечто, заложенное в нас природой свыше, только оно за нас решает, кого дано нам полюбить, а кого нет.

 Почему-то писатель в первой части Саги это понимает, а потом вдруг начисто отшибло гению понимание... Или уж реализм настолько в нём крепко засел - списал этот финал с реальности, не мог уж приврать - хоть немного скрасить судьбу своей дорогой Динни? Страшно, что и реальный прототип его героини (если она существовала) могла по неведению не понимать, что делает - она могла дать согласие на брак под давлением общественного мнения, традиций, чаяний родных, желающих поскорей выдать её замуж, сильного желания самого поклонника. А потом, когда она всё поймёт, ведь уже поздно будет.
 
 
 Но если у двухмерного объекта есть две стороны - условных направления - оси, у трехмерного их шесть, то у четырехмерного должно быть двадцать четыре, если следовать логике? (Ведь следующим членом последовательности 1, 2, 6, должно быть - 24, нет? Или по другим принципам считать нужно?)

 Эволюция человеческого вида - явление, как минимум, четырехмерное, ведь она идёт во времени, и потому многогранное. А нам - трёхмерно мыслящим существам - дай Бог хотя бы шесть её граней разглядеть.

 По утверждению ученых-антропологов с началом неолита (эры земледелия) несколько тысячелетий мужчины продавали и покупали женщин, как ценное имущество, свою собственность, лишенную субъектности, чувства которой во внимание, разумеется, не брались.

 Обычай, обусловленный только экономикой земледельческой цивилизации, пришедшей на смену палеолиту (охоте,собирательству), и лишь благодаря особенностям экономического устройства некоторых стран до сих пор сохранившийся во многих уголках планеты.

 Опять-таки по утверждению ученых-биологов право выбирать партнёра имеет представитель того пола, который больше ресурсов вкладывает в потомство. Если самочка в одиночку выращивает, кормит и выводит птенцов, то она - серенькая невидная, весной молча выбирает, а самцы - крупные,яркие расфуфыренные, громко поют перед ней песни - выбери меня, дорогая!

 Но если несколько тысяч лет - фактически всю эпоху неолита этим вкладывающим в потомство полом были самцы человеческого вида - именно они всю жизнь ради семьи и детей пахали землю, трудились в поле и в кузнице, изготовляли орудия труда и использовали их, организовывали все бизнес-процессы жизнеобеспечения человеческого рода с минимальным участием женщин, то неудивительно, что право выбора было в основном за ними (мог выбирать и отец невесты, если его материальный вклад был весомей, чем вклад потенциального зятя, но в любом случае выбор делал мужчина, в чьих руках сосредоточены все ресурсы и ответственность за будущее своего потомства).

 Женщины ярко наряжались и оголялись, чтобы понравится мужчинам, а мужчины перед выбором придирчиво оценивали их красоту т. е. здоровье, необходимое для успешного вынашивания и родов - почти единственный (хоть и важнейший) вклад женщины в потомство. (Хотя... намного более развитый, чем у многих мужчин женский родительский инстинкт - вплоть до готовности пожертвовать жизнью ради потомства - это ведь тоже - весомый вклад - что могли, то и вкладывали...)

 Но как только в условиях развитого капитализма двадцатого века женский заработок сравнялся с мужским, произошло уравнение в юридических правах, мы сразу видим изменение отношений между полами: появились эмансипированные женщины, одетые в серенькие неброские брючные костюмы, не пользующиеся косметикой, хорошо зарабатывающие бизнес-вуман, и они стали вести себя по другому - как хозяйки - право выбора полового партнёра теперь за ними - ведь они уже больше вкладываются в потомство, чем самцы.
 
  В истории Англии даже почти современного нам девятнадцатого века, пока женщины в большинстве случаев юридически оставались фактически имуществом мужчин - мужей или опекунов, зафиксировано много душераздирающих примеров жестокого и/или бесхозяйственного обращения мужей со своей живой собственностью.

 Но ведь для эволюции человека это только на пользу, как ни странно.
 Чем хуже, тем лучше.

 Чем более тяжёлые условия - тем сильней действует отбор. А он - основной инструмент Природы в достижении совершенства... - хотя, Бог знает...

 Жестокий, лишенный отцовского инстинкта, доброты, любви к своим близким, или же просто слабый, неразумный мужчина в условиях полной зависимости от него женщины и детей чаще терял их, чем ответственный хозяин. Они умирали от жестокого обращения или от голода, ведь кроме хозяина некому было о них позаботиться, и некому было проконтролировать его поведение. В те времена доброго государства с пособиями для таких бедолажек ещё не создали, и возможности заработать для женщин были весьма ограничены. А законы в Англии девятнадцатого века были достаточно лояльны по отношению к мужчинам, даже убивающим своих жён. (Законодатели старались не противоречить законам матушки Природы.)
 Вот, например, что пишут о нравах того времени в этих ваших интернетах: в середине девятнадцатого века английский суд присудил фермеру, забившему свою жену до смерти, аж три года каторги, и тот был недоволен слишком суровым приговором судьи. ( Судья был, видимо, любящим отцом парочки девиц, потому и проявил столь неслыханную жестокость по отношению к бедняге).

 Итак, жестокие, лишенные отцовского инстинкта или недостаточно разумные мужчины в тяжелых условиях, когда в огромной степени от них зависела судьба их потомства, это потомство теряли с большей частотой.

 Традиция не так уж плоха выходит - за несколько поколений сильно улучшится генетика популяции. Не зря же сказано в писании: "кроткие наследуют Землю".

 Несколько итераций жестокого отбора, и на планете остаются только потомки любящих, самоотверженных и разумных мужчин.

 Как ловко человечество само себе провело отбор по способности любить, не правда ли? Жуткими зверскими методами - ибо слишком много жестоких зверей было среди наших предков на первом этапе, но разве цель не оправдала средства хоть в какой-то мере? (А может, и не существовало никаких других средств сделать из жестоких зверей людей?)
  Разве нравы не смягчились довольно сильно за несколько тысяч лет? Может, как раз из-за того, что жестокосердные сами постепенно изводили свою генетику - в угоду жлобскому эго - "хочу все сразу, себе, здесь и сейчас", лишая свое потомство будущего, а милосердные сохранили генофонд - часто жертвуя своими сиюминутными эгоистичными интересами ради будущего своих детей?

 Ну да, есть погибшие - ни в чем не повинные женщины и дети, кто-то из них мог бы стать гением или новой перспективной веткой эволюции, не повезло - да, нам их жаль. Но Природе - нет. Все мы для неё - лишь материал - случайная, попавшая под руки глина, из которой она лепит, что придётся - авось в следующий раз что-нибудь путное получится. Кому-то случайно (а кому-то - нет) повезло выжить и пока не попасть на свалку, а кто-то - уже там.

 И да, капитализм - в каких-то аспектах ещё более жестокий строй, чем феодализм, но этот уклад тоже соответствует замыслу Природы (Бога) - естественный (он же - искусственный социальный) отбор при капитализме не прекращается, он стихийно продолжается, ещё более интенсивно, пожалуй.

 Особенно интенсивно он идёт, если ему не мешать вовсе - когда и не пахнет социальным государством, антибиотиками, пособиями и программами по усыновлению. (Тут уж я совсем отклоняюсь от темы повести, даже любители читать примечания и сноски к роману "Война и мир" меня не поймут, напишу-ка об этом отдельную часть - в конце, чтоб не слишком засорять повествование.)

 А по поводу внешности и личной привлекательности: когда чувства одного из полов решительно не берутся в расчёт, не так страшно, Природе вполне хватит отбора, проводимого одними мужчинами - ведь свои-то чувства они брали во внимание при выборе и покупке партнерши, значит, самых непривлекательных внешне женщин систематически отсеивали. (Плюс отсевом активно занималась сама матушка-природа - множество не вполне приспособленных к среде обитания, а значит, не вполне соответствующих внешне женщин умирало при родах - недостаточно хорошо работала их гормональная система чтобы удачно родить - а привлекательную внешность женщины на 90% определяет её удачный гормональный фон).

 А значит, тем самым отбирали по этому признаку и мужчин - следующих поколений. Каким бы крокодилом не был богатенький папаша, купивший себе жену посимпатичнее, его детки имели как минимум половинные шансы улучшить экстерьер, благодаря материнским генам. Так, глядишь, в третьем - четвёртом поколении потомки этого крокодила и женщинам нравиться начнут.
 
 Так рассуждая, приходим к пародоксальному выводу: остаётся только жалеть, что канули в Лету те несколько тысячелетий, в течении которых самцы, покупая себе жену или нескольких жен, целиком брали на себя функции содержания потомства и самки, ведь эти жуткие времена послужили хорошую службу человеческому виду: естественный отбор в этот период шёл в верном направлении, довольно интенсивно.
 А вот последнее столетие подкачало - мужчин в странах развитого капитализма частично отстранили от важнейшего биологического процесса воспитания своего потомства - когда женщины получили возможность самостоятельно выращивать детей, а государство взяло на себя функции заботливого папика.

 Отбор по признаку мужской и человеческой состоятельности как-то сразу замедлился (зато женская роль возросла). Ну сами посудите: теперь для мужчины, чтобы размножить свои гены, так же как раньше упахиваться не нужно и думать о будущем своих детенышей не обязательно. Достаточно первого этапа - чем-нибудь привлечь самку для зачатия, запудрить ей мозг, неземная вечная любовь и всё такое, а дальше - классика: ты мне роди, а я перезвоню.

 И прекрасный мотылёк летит опылять следующий цветочек.

 Немного другие типажи тут отбираются, вы не находите? Легкомысленные мотыльки получают явные преимущества перед более ответственными самцами.
 Ведь энергозатраты намного меньше у такого мотылька - самого обаятельного и привлекательного, умеющего самочке пыль в глаза пустить, порхающего от одной к другой, а дальше - уж как-нибудь без него - государство и мамаши-одиночки воспитают.

 Я уже молчу про кентов вроде Паши Дурова, ставших донорами спермы для пары сотен женщин - самый хитрый оказался - решил проблему продвижения своего генофонда кардинально, и ни за что не отвечает, что характерно, никому ничего не должен. Ой, не думаю, что там лучшая в мире генетика собралась, несмотря на пашины миллиарды.

 Не знаю, куда нас приведёт подобная загогулина в естественном природном процессе. Вырождение светской европейской цивилизации вполне возможно. Заменят их в конце концов правоверные, свято блюдущие все пункты Корана или Торы.

 Нет, не верю, что это продлится долго - Природа не позволит.
 
 Любому из нас узнать замыслы Природы (Бога) в отношении своих созданий не просто, а очень просто - достаточно прислушаться к собственным мыслям и чувствам. Понять, что мы сами хотим, что нам нравится. Всё давным давно заложено в наш разум и в наши инстинкты. То, что нам кажется красивым и правильным, добрым и разумным, это и есть направление, в котором эволюционирует человек.

 Всем нравятся добрые, мудрые, порядочные и красивые люди.

 Не сомневайтесь, всё так и будет. Очень скоро (по меркам эволюции) все люди на свете приобретут желанные черты лица и черты характера.
 Ведь эволюцию мы творим сами - собственными руками и телами. Ежедневно, год за годом.
 
 Даже за обозримые пару столетий несказанно улучшились условия жизни, нравы и общественный строй. Средний интеллект тоже вырос. Разве это не результат жестокого отбора, прошедшего в предыдущие годы? Он самый.
 У Природы нет другого способа совершенствовать свои творения, увы.
  И нам всем Природа рано или поздно скажет: "Спасибо за участие в моей игре, но пора бы и честь знать. Давай, до свидания!"
 
 И ведь ты понимаешь, что сам ты почти наверняка являешься тупиковой веткой эволюции - один или два ребёнка в семье - это почти верный путь к вымиранию конкретно твоей ветки, любые математические модели это подтвердят. Минимум нужно трое, и даже пятеро детей - не гарантия устойчивого выхода на прогрессию, кривая так и норовит скатиться в регрессию. Видимо, каждый из живущих ныне - отдаленный потомок особо удачливых особей, кто рожала и воспитывал по десять и более жизнеспособных и столь же удачливых детей.

 Но для многих из нас намного важней осознавать себя частью человеческого общества, частью цивилизации. Ты погибнешь рано или поздно, гены твои растворятся и исчезнут в огромном потоке.
 Но сохранится нечто важное - то, что ты любишь в близких тебе людях, то, благодаря чему человеческий род до сих пор не вымер на Земле, эта ценнейшая информация должна, обязана сохраниться. И ты будешь жить и работать хотя бы ради этого. Радуясь, что принёс немного пользы людям, сделал жизнь вокруг хоть немного лучше, немного упорядоченней.

 В миллиарды раз страшней твоей собственной гибели гибель всей человеческой цивилизации, гибель ценнейшей информации, накопленной трудом и умом тысяч поколений наших общих предков. Разве нет?

 Разве не это самое страшное в любой войне - отрицание самой жизни, любви, всех накопленных таким неимоверным трудом достижений культуры, мгновенное падение в пропасть, в ад.
 Страшна гибель ни в чем не повинных людей, но много страшней, что это вообще стало возможным - вычеркнуть их жизни, просто так, по чьему-то преступному желанию.

  И никто за эти преступления не несёт никакого ответа. Будто так и надо. А дальше эта инфернальная воронка, давая выход на поверхность из ада жутким силам беззакония и зла - энтропии, только углубляется и расширяется, процесс этот становится неконтролируемым, как лесной пожар, и вот она уже поглощает всё на своём пути, грозит втянуть в себя всё вокруг, уничтожить весь мир и всё разумное и доброе, что есть в этом мире.

 Вот что по настоящему страшно.
 
 Эволюция - странная и жуткая игра, будто запущенная Кем-то, для кого миллионы лет - как несколько часов или дней, или вообще - ничто, поскольку Он живёт в мире другой мерности, где время - та же длина или ширина, и Он - этот неведомый Некто, будто видит всё сразу: что было, что есть и что будет.
  А нам - трехмерно мыслящим существам, знать и видеть многое не положено, потому что мы должны пройти этот путь - вдоль четвёртой своей оси и изменяться в процессе, а в самом конце пути - достичь заданного планировщиком Вселенной совершенства.

 А может, в конце пути или на каком-то его этапе, нам тоже покажут всё? По крайней мере, всю нашу жизнь - как есть, в пространстве, во времени и ещё в скольких-то измерениях?

 Люди уже поняли, что участвуют в чьей-то гигантской по масштабам игре в качестве скорее объектов, чем субъектов, но как же хочется стать наконец, субъектами - полноправными действующими лицами.
 Стать подобными Создателю.

 А вдруг мы и есть - начало Его пути - зародыш? А потом Он, наконец, разовьется, осознает себя и объемлет всё - охватит, преодолеет время, вернётся в прошлое и нам, своим первобытным прапращурам, покажет свет в конце тоннеля.
 "Я - Сын Человеческий" - возможно ли, что эти слова Спасителя - святая истина в прямом, а не в переносном смысле?

 Как в гениальном в своем безумии фильме "Интерстеллар", в котором будущее человечество, как барон Мюнхгаузен, само себя вытащило за волосы из смертельной топи, протянув руку помощи своим погибающим предкам .

  (Кстати, фильм трогательный, даже слезы навернулись, когда смотрела. Блин, этот Нолан, хоть и британский нацист (ну, или патриот, кому как больше нравится), но умеет, подлец, тронуть душу. Макконахи тоже - кадр ещё тот, но здесь он сыграл так, что и его полюбишь. Эх, любовь зла...)
 
 ***

 
 Нет увлекательней игры,
 И, мир постигнув наш,
 Создашь ты новые миры,
 Когда-нибудь создашь,
 И где угодно сможешь быть,
 И кем угодно быть,
 Только сердцу не прикажешь,
 Только сердцу не прикажешь,
 Человеческому сердцу не прикажешь полюбить.
 
 (поэт Л.П. Дербенев, слова песни к фильму "Чародеи", созданному по сценарию писателей-фантастов А.Н. и Б. Н. Стругацких)
 
 ***
 
 
 - Я не знаю, Джим, мне никуда не хочется... - ответила Элен. Она устало опустила глаза. Джеймс с тревогой смотрел на неё.

 - Дорогая, тебе нужно развлечься и отвлечься от мрачных дум. Ленни, ты даже не представляешь, как красиво в Каннах, на Ривьере. Сейчас там тепло, зелено, цветут сады. Всё равно как у нас в апреле или в мае. С моря дует свежий ветер, а небо синее, без единого облачка. Мы могли бы каждый день выходить на прогулку на яхте. И маме не помешает смена климата, её суставы ломит от холода и сырости. А представь, как обрадуется Роберт?

 Последние аргументы брата заставили её задуматься. Может быть, раз им там будет хорошо...

 - Ладно, наверное ты прав. Нам стоит поехать.

 Оба её собеседника облегченно вздохнули.

 - Уверяю, ты не пожалеешь, Ленни! - Джеймс удивлялся, что намного раньше не догадался предложить ей эту простую вещь. Спасибо Майклу. Он молодец, настоящая умница, что сделал это.

 У Майкла снова появилась надежда. Может там, в оливковых рощах, среди цветущих благоухающих южных растений, она забудет о своей несчастной любви. И они смогут начать всё с чистого листа.

 Подготовка к поездке началась, но Элен не принимала в ней никакого участия. Полная апатия охватила её. Она целыми днями лежала у себя с книжкой в руках, и даже книжка была забыта. Ни Джеймсу, ни маме не удавалось растормошить её. И усилия каждый день навещавшего ее Майкла не приносили результатов.

  А в Майкле проснулась лихорадочная жажда деятельности, угрызения совести на время оставили его, новая безумная надежда на счастье заслонила всё собой. Судьба давала ему шанс завоевать её сердце, он не мог упустить его.

 Он много и вдохновенно рассказывал Элен о Франции, где провёл несколько лет, пытался изо всех сил вызвать её улыбку, но всё без толку.

 Приближался день отъезда. Майкл сам договорился с капитаном большого судна, через несколько недель отправляющегося в Марсель с грузом шерстяных тканей, тот давал гарантии обеспечить по высшему классу все удобства для их компании.

 Он ждал этого дня.

 Увы, Элен оставалась такой же грустной и поникшей.

  Только бы скорее покинуть эту серую холодную хмарь, попасть туда, где светит ясное солнце, небо - ярко синее, где даже зимой деревья остаются зелеными, а воздух пропитан ароматами цветущих лимонов и лавандовых полей.

 Он сумеет растопить её сердце, заставить её забыть Беркли, ему нужно только время. Немного времени.

 Он мечтал о будущем, видел в в нём своё спасение и выход из тупика. Время лечит. Наивно, но мы все это делаем. Не имея ничего сегодня, мы почему-то упорно верим, что завтра из ниоткуда появится нечто, мы рассматриваем время как нашего спасителя и союзника, прекрасно зная по опыту , что время только убивает и разрушает наши мечты, лишь отнимает последние возможности, оно всегда играет против нас, и единственная возможность, которая у нас ещё есть - она здесь и сейчас, а завтра её уже не будет - жестокое неумолимое время рассеет её.

 Кто из нас не попадает в эту ловушку времени? Только тот, кто живёт здесь и сейчас, кто не верит в помощь времени, кто сразу понял его злую роль и учёл её в своих расчетах, поэтому честно смотрит правде в глаза: ты живёшь только сегодня, завтра ещё не существует, а вчера уже исчезло навсегда.

 Есть только один день, одна минута, одна единственная секунда - нынешняя. Только в этот единственный миг ты можешь что-то изменить в своей судьбе.
 

 Она заболела внезапно. Просто слегла. У Элен немного поднялась температура, были лёгкая лихорадка, сухой кашель и слабость. Больше ничего. Она целыми днями лежала, закутавшись, в кровати, сейчас она страшно мерзла. И никого не хотела видеть.

 Родные не на шутку испугались. Врачи ничего толком не говорили им - сами не знали, что с ней, и насколько серьёзна её болезнь. А её аппетит стал ещё хуже.

 Джеймс собирался за Робертом в Пемберли, но остался дома, искал в столице лучших докторов. Но никто из них пока не смог помочь.

 Ей не становилось лучше. Прошло полторы недели. Всё то же. От неё остались одни мощи, она совсем сникла.

  Джеймс вспоминал последние месяцы Джулии, внезапно открывшуюся болезнь, и ужас ледяным панцирем сдавливал ему грудь. Он никому не говорил о своих подозрениях, отгоняя навязчивый страх, но с каждым днём становился всё мрачней.
  Проклятие нависло над их семьёй, не иначе. Чем он прогневил Господа, что тот отнимает у него самых дорогих людей, одного за другим?

 А Майкл чувствовал, глядя на неё, как к горлу подступает ком, и глаза становятся мокрыми. Его бедное сердце болело теперь постоянно, он ночей не спал. И совесть беспрерывно терзала его душу.

 Ворочаясь без сна, он думал об этом ночи напролёт.
 Нет, невозможно признаться ей. Он не мог предстать перед ней тем негодяем, каким считал себя теперь. Рыдания поступали к его горлу, когда он помышлял об этом. Нет!

  Но и жить так дальше - сколько ей осталось? Пускаться в длительное морское путешествие по холодной зимней Атлантике сейчас немыслимо - бедняжка может просто не добраться живой до спасительной солнечной Ривьеры. Или нет? Стоит рискнуть? Но миссис Дарси и Джеймс, скорей всего, не согласятся. Переживёт ли Элен эту зиму? Как он сможет жить дальше, если её не станет?

  Майкл видел, что она на его глазах умирает, и это он убивает её своей подлостью. Он не мог себе лгать. Всё равно, как если бы собственными руками отравил или зарезал.

 Страх и жалость сжимали его сердце, он просыпался в холодном поту, а засыпал с мокрыми глазами. Куда делся тот, прежний - невозмутимый человек?
 
 Он думал: как странно, пока он не признался ей в своей подлости, для всех он - приличный человек, и для себя - тоже. Он смело обращается к ней и к другим. И сам себя уважает, хотя знает прекрасно, что он такое. Но стоит ему признаться, и все будут считать его подлецом. И сам он в собственных глазах унизится, ему будет стыдно выходить и разговаривать со всеми, даже наедине с собой ему будет стыдно. А что изменится, в сущности? Только то, что о его поступке, кроме него, будет знать кто-то ещё.

 Получается, пока не пойман - не вор? А покаялся в грехе, значит, сразу стал великим грешником?
 Не слишком-то справедлив этот мир.
 
 Но потом всё вдруг заслоняло сознание, что он может стать виновником её смерти. Как же мелки его страхи - какая разница, что подумает о нём кто-то, если её уже не будет на свете?

 Он снова плакал ночами, но ни одна душа не видела его горьких слёз. А утром прежний, невозмутимый Майкл шёл в гости к Дарси и продолжал молчать.
 

 
 Однажды он пришёл к ним, дождался, когда она встанет и выйдет в гостиную. Миссис Дарси встретила его вопрос о здоровье Элен обреченным вздохом - дочери не становилось лучше.

  В темном шерстяном домашнем платье, в огромной пушистой шали, Элен будто постарела, лицо стало совсем бледным, изможденным. Она полулежала на диванчике. Взгляд совсем грустно-отрешенный.

 " Ведь она уже даже не плачет," - вдруг со страхом подумал Майкл, - "Она смотрит равнодушно, как-будто ей теперь всё-равно. Она словно уже покинула этот мир и смотрит на него откуда-то со стороны."

 - Удивительная штука жизнь, - сказал он, пристально глядя на неё, со странным выражением. Его глаза блестели, будто от слёз.

 - Вот яркая прекрасная бабочка или птица, или хрупкий цветок, он переливается разными цветами и благоухает, растёт, дышит, радует глаз.
  Но его так просто сорвать и сломать - убить и сделать мертвым. А оживить его никому не под силу. Необратимо мы губим жизнь, так легко! Но никогда уже не сможем вернуть назад то, что сделали.
 
 Элен, как ни была погружена в свои невеселые мысли, заметив его странную интонацию и не вполне понимая смысл этой речи, удивлённо подняла на него глаза.

 - Почему вы говорите об этом, Майкл?

 - Я много думал об этом и о многом другом, Элен. Ещё я думал о том, что мир, в котором не было бы вас, стал бы намного хуже, темнее, чем был. Зачем он тогда нужен, этот мир, если вас больше не будет в нём?
 И ещё я думал о любви. Её так просто убить - она как тот живой хрупкий цветок. Только... убив любовь, ты убьешь и того, кто любит. Ведь любовь и есть - сама его жизнь.

 - Не говорите, нет! - он увидел, что слёзы показались у ней на глазах.

 Майкл подошёл и несмело взял её за руку.

 - Вы плачете, Элен? Значит, вы еще можете плакать?

 - Нет, уходите, не смотрите на меня, - она вырвала руку, закрыла руками лицо, отвернулась.

 Сейчас он вдруг понял, что в этот страшный миг разбил невидимый хрустальный барьер между ними, не дававший ему раньше сказать ей о своей любви. Но острые осколки стекла разрезали ему сердце, искромсали в мелкие кусочки, лишив последней надежды на счастье...

 Он упал на колени.

 - Это я убил вашу любовь, Элен. Я один виноват в ваших слезах. Вы никогда не простите меня, а я и не заслуживаю прощения.

 - Нет, что вы говорите, Майкл? Нет!

 Его глаза тоже стали мокрыми.

 - Уильям Беркли говорил вам правду. Он ни разу не солгал вам, Элен.

 Она смотрела на него в ужасе, пораженная его словами.

 - Не знаю, что именно сказала вам Мадлен, но письмо Беркли, которое, я уверен, она вам показывала, это было его письмо вам, а не ей.

 - Откуда... откуда вы про него знаете?

 Он стоял на коленях перед ней, низко склонив голову, стыдясь встретиться с ней взглядом, по его щекам катались слёзы.

 А она, онемев от невыносимого ужаса, вдруг открывшегося ей, смотрела полными слёз глазами на человека, которому до этой минуты верила, как родному брату.

 - Однажды утром на крыльце вашего дома я взял это письмо у посыльного и не вскрывая отправил конверт Мадлен. Я совершил эту подлость потому, что ревновал вас к нему, хотел помешать вашей свадьбе.
 Джеймс говорил мне о деньгах, которые Мадлен якобы давала графу Беркли, о его расписках ей. Я сверил суммы и даже номера счетов. Эти деньги - двадцать пять и двадцать четыре тысячи фунтов, были получены Беркли за проданных им на аукционе двух жеребцов. Она купила у него лошадей. Анонимно. Он не знал, кто именно покупает их.
 И последнее: там, в поместье леди Ковентри, я подслушал разговор Уильяма Беркли с Мадлен. Из него я понял, что она мстит ему за холодность к ней, он никогда не любил её, и она сначала солгала его отцу, обвинив его сына в домогательствах, а потом, заполучив всё состояние графа, преследовала его, добиваясь его любви. Но он отверг её.
 Её признание, услышанное мной, лишь подтвердило мою уверенность. Намного раньше я понял, что тётя Гвен была во всём права - Мадлен добивалась молодого Беркли, готова была на многое ради этого, поэтому я совершил другую подлость - ещё летом я рассказал ей о вашей помолвке.
 Узнав об этом, она отомстила ему - разрушила её.
 Я всё сказал вам, Элен. Прощайте.
 
 Он встал и, пошатываясь, пошёл прочь, не осмеливаясь в последний раз в своей жизни взглянуть на неё. Не осмелился он и сказать ей то, что хотел сказать уже давно: "Я люблю вас, Элен."
 Сейчас он считал, что не имеет право это сказать.

 Тот, прежний Майкл, готовый совершить подлость, чтобы получить её, считал себя достойным её любви. Он верил, что заслуживает самого лучшего - её, Элен.
 А этот, новый Майкл, сердце которого болезненно сжималось, когда он видел её горе, полюбивший её истинной самоотверженной любовью, считал себя недостойным любви, ничтожным негодяем.

 Он уже не слышал, как Элен, глядя ему вслед, шептала, заливаясь слезами:

 - За что, Майкл? Почему вы сделали это?
 
 Он больше не бывал у Дарси. Через неделю, завершив все дела в Лондоне, он отправился на французскую Ривьеру.

 
 Она всё поймёт, Майкл.

  И ты будешь счастлив. Ведь в этот страшный для тебя миг покаяния, сделав трудный, мучительный шаг к правде, ты совершил переход от мира смерти и несчастья к другому - светлому миру, где обретут счастье все - и ты тоже.

 Ты успел сделать это, пока не стало слишком поздно - отпустил чудесную райскую птицу на волю, не дал ей погибнуть в душной клетке. Теперь она оживёт, и ты с лёгким сердцем будешь снова смотреть на её сказочное оперение и слушать её райские песни.

 Пройдя мучительный путь, ты стал другим человеком, Майкл - тем, кто способен любить по настоящему. А значит, вход в волшебную страну открылся и для тебя.
 
 

Глава 9.

 Слова Майкла продолжали звучать в её сознании, она снова слышала это, ледяной ужас от сделанного ими охватывал душу.
 Она вернулась в тот страшный день. Видела всё.
 Произошедшее тогда проносилось перед её мысленным взором, но теперь выглядело совсем иначе. Все действующие лица мерзкого спектакля, устроенного Мадлен при его помощи, и сама Элен - её роль - что же она натворила!

 Уильям ни в чём не виноват. Его взволнованное лицо в ту последнюю минуту, когда они виделись, стояло у неё перед глазами. Он умолял её, просил поверить ему, и то, как он не смог сдержать слёз, когда она оттолкнула его ...

  А она безжалостно бросила его, не захотела слушать. Поверила той страшной женщине. Подчинилась, послушно сыграла отведенную ей роль.
  У неё вырвался стон.

  В груди в этот миг всё сжалось, она чувствовала там надсадную ноющую боль.

  Ещё утром она думала, что уже не способна ничего больше чувствовать, всё умерло в ней, отупело, но сейчас горечь и ужас, до той поры подавляемые, рвались наружу, грозя разорвать сжавшееся в комочек сердце, грудь будто распирало изнутри, она не могла больше выдержать этого невыносимого давления. Рыдания сотрясли её.

  - Нет... Нет... Как он мог так поступить со мной?! И как я могла не верить тебе, любимый мой!? - её лицо исказилось в страдальческой гримасе, боль барабанной дробью стучала в виски.

 - Что с тобой, моя девочка? - Джеймс появился рядом, бросился к ней, обнял, прижал к груди, пытаясь успокоить.

 - Здесь был Майкл, он рассказал мне всё: Уильям не виноват, понимаешь - всё это ложь Мадлен и Майкла. Он признался мне, что тоже участвовал в этом. И я поверила ей! Я сама оттолкнула Уильяма! - её сумбурные слова, едва различимые сквозь рыдания, поразили Джеймса, хоть и показались ему в первую минуту болезненным бредом.

 - Майкл сам рассказал тебе об этом? Не может быть, я не верю. Тебе не приснилось это, Элен? Ты же вся горишь, наверное, у тебя сильный жар!

 - Нет, не приснилось. Майкл только что ушёл отсюда. Джеймс, он сказал, что в тот день подслушал разговор Уильяма с Мадлен и понял, что она всё время лгала. Сначала своему мужу, обвинив Уильяма в домогательстве, затем всем вокруг, а потом и мне. Она сама добивалась Уильяма, но он отверг её. Оказывается, это Мадлен купила на аукционе лошадей Уильяма, те расписки он написал за деньги, что получил от продажи жеребцов. Майкл признался мне, что ещё летом сообщил Мадлен о нашей помолвке, а позже он украл письмо Уильяма ко мне и переслал ей. А потом она сказала мне, что это его письмо к ней, понимаешь?!
 - И Майкл всё это время знал правду, но молчал. А я так верила ему! Не могла и подумать, что он может... Верила ему и не поверила Уильяму, предала его... - она не могла продолжать, рыдания снова душили её.

 Брат смотрел в лихорадочно блестевшие глаза сестры, наполненные слезами, и видел в них правду - ту, что раньше отгонял от себя, в упор не желал видеть. Как не дико звучали её слова, но, помимо его воли, теперь всё, что он знал раньше и услышал сейчас, сложилось вдруг в его мозгу в чёткую, логичную картину - ужасающе реальную, и каждый кирпичик этой вновь открывшейся ему реальности стоял на своём месте прочно - ему стало ясно, что эта страшная упрямая реальность всегда была здесь, да он не хотел её замечать.

 - Нет, я не могу поверить, что Майкл мог совершить такую низость! Но где же он сам? Я хочу услышать это от него.

 - Наверное, он больше не придёт к нам, Джим. Ему теперь невыносимо стыдно. А я - я сейчас же еду к Уильяму!

 - Что?! Ты с ума сошла?! Куда ты поедешь?! Ты больна, Элен. Ты не можешь ехать в таком состоянии! Ты заболеешь еще сильней, ты умрёшь по дороге!

 - Я умру, если останусь здесь хоть на день, даже на час! Я должна увидеть Уильяма, просить у него прощения.

 - Нет, не пущу! Ты не доедешь, больная, слабая!

 Но она изо всех своих слабых сил пыталась вырваться из его объятий.

 А брат умоляюще, с жалостью и болью, смотрел на её худое, изможденное личико, сейчас заплаканное, искаженное страданием. Он не мог удержать её. Она поедет. Но в ней, такой безучастной и безвольной ещё полчаса назад, вдруг проснулась жизнь. Она порозовела, ожила и теперь одержимо рвалась в дорогу.

 - Тогда и я поеду с тобой, я не оставлю тебя, Ленни!

 Он хотя бы укроет её в дороге, проследит, чтобы в её комнате в трактире было тепло, поднесёт ей чашку горячего чая, подложит грелку под ноги в карете.

 - Куда, куда ты собралась ехать, доченька?! - Элизабет вошла в комнату. Она услышала последнюю фразу сына.

 - Мама, я еду к Уильяму, он говорил мне правду, Мадлен оболгала его. Майкл подслушал их разговор, там - в доме у леди Гвендолин. Майкл и сам помогал Мадлен - сначала сообщил ей о нашей помолвке, потом украл письмо Уильяма ко мне и переслал ей. Он только что признался мне во всём. Ему стало стыдно за то, что он сделал.

  - О, боже, неужели наш Майкл мог так поступить?

 - Ну, у него, по крайней мере, хватило мужества признаться Элен в этом, - заметил Джеймс. - Значит, остатки благородства сохранились в нём.

 - Немыслимо! Ну куда же, как же ты поедешь, дорогая? Ты простужена, у тебя кашель!

 - Я всё равно поеду, мама. В дилижансе, пешком, как угодно. Если я не увижу его, если не скажу ему всё, то умру...

 Мать и сын поняли сейчас, что Элен ни за что не отступится. Она расстроена, вся в слезах, но в ней снова появилась воля, интерес к жизни. Она вся горела - раскраснелась, но вдруг страшно закашлялась. Элизабет горестно вскрикнула при этом звуке.

 - Нет, всё в порядке, мама.

 - Ты должна хорошо поесть. Иначе ты не выздоровеешь.

 - Хорошо. Я съем всё, что хотите, - у ней вовсе не было аппетита, но она готова была на любые жертвы ради своей цели.

 Перед глазами был только Уильям, любимое родное лицо, его горькие слёзы. Она слышала его слова: "Я люблю тебя, Элли! Прошу, поверь мне, любимая, я говорю тебе правду!"
 Что она натворила?! Как могла?! Она никогда не простит себе этого.

 Она поверила этой лживой гадине, и не верила любимому человеку. Ну как она могла?!
 Не захотела слушать и даже видеть леди Гвендолин - бедную тётю Гвен, а та так расстроилась.

 Эти мучительные раздумья вызвали яркую краску на её лице. Бурная жажда деятельности вдруг охватила её.
 Она кинулась собирать вещи, крикнула горничную, тут же села к столу писать письмо леди Ковентри. Она хваталась за всё подряд, страшно спешила. Ей надо срочно, через час или раньше выехать к нему.

 Мать и брата она вовлекла в свою деятельность, они тоже засуетились, забегали, подчиняясь её воле, радуясь уже тому, что наконец вернулась прежняя Элен - словно воскресла к новой жизни. Они ещё не осознали до конца, что случилось, и поверить никак не могли её словам о Майкле, об Уильяме Беркли. Но всё казалось им неважным сейчас, главное, что Элен оживала на глазах, стала совсем другой - живой, деятельной, энергичной - такой, какой была раньше. Надежда проснулась в них - они увидели, что их девочка больше не умирает, а стремится к чему-то. И уже почти неважно, куда и зачем она хочет ехать - лишь бы не гас огонь в её глазах, лишь бы она и дальше оставалась такой, как сейчас.

 Бегая по дому в состоянии лихорадки, она взмокла и быстро выбилась из сил. Но ничто уже не могло остановить её.

 Джеймс поставил условие: ехать через Пемберли и Валлейгрин. Они должны будут остановиться там хотя бы на ночь. Дорога предстоит долгая. Несколько суток постоя в одних трактирах, тут и здоровый человек не выдержит.

 Не через час, как хотела Элен, а только через пять часов, сделав все возможные приготовления, плотно пообедав, они выехали на север, в сторону Пемберли.

 Элен так устала, что закутанная в шубу, почти сразу уснула на руках у брата. Мать с тревогой следила за её дыханием. Присела рядом с ними, чтобы укрыть дочь получше, согреть своим теплом. Стояла отвратительная погода - мокрый снег с дождём, ветер, грязь и холод. На дорогах - страшная распутица, местами - непролазная топь. Никто в здравом уме не совершает сейчас дальние поездки. Но что сделаешь? Ради неё они готовы были отправиться куда-угодно. Но не заболеет ли она в пути? Не сляжет ли совсем?

 Элизабет с тревогой следила за её личиком, теперь порозовевшим, но не слишком ли болезненный у неё румянец?
 Они совершили несусветную глупость, пустившись в дальний путь. Но что поделаешь с Элен?

 
 Дарси прибыли в Пемберли только вечером третьего дня пути. Джеймс сразу пошёл проведать маленького Роберта, который уже крепко спал в кроватке. Уже три недели он его не видел, то и дело мотался к ним с мамой в Лондон, разрывался между сыном и несчастной больной сестрой.

 Сейчас Элен вдруг пришло в голову, что брат осенью так часто бывает в Лондоне только из-за неё, совершает такие же изматывающие поездки по ужасным дорогам, мерзнет в экипаже. Не проще ли ей было самой давно вернуться в Пемберли, где Роберту так хорошо и удобно?
  Но раньше она никогда не задумывалась об этом, думала только о себе. Майкл просил её остаться с ним, чтобы ходить вместе на спектакли, но неужели Майкл был важней Джеймса и Роберта? Малышу так нужен папа! Ах, как она была эгоистична, как слепа!

 Раскаяние переполняло её. Какая она жестокая, бессердечная! Наверное, Бог наказал её за это нынешним несчастьем. Бедный Уильям, что с ним сейчас? Как он пережил всю несправедливость, что она обрушила на него?
 Любовь к нему, до той поры подавляемая ей, теперь заполнила всё её существо. Она снова захотела жить, словно очнулась от страшного забытья. Её сердце снова забилось, кровь закипела, и желание пробудилось в ней.
 Ну почему она не послушала леди Гвендолин? Та, чуть слышно, со слезами, просила её остаться, подумать, не рубить с плеча.

 Вечером, лежа в постели, заботливо согретой для неё, окруженная грелками, Элен долго не могла заснуть, и не только потому, что выспалась по дороге в объятиях брата. Она вдруг увидела всё будто сверху и со стороны: и себя, и Уильяма, и Джеймса, и тётю Гвендолин, и маму с Робертом, и Майкла - его несчастное лицо, прерывающийся, дрожащий голос слышался ей. Он решился рассказать ей правду о своём поступке, только когда она заболела.
  Его слова о том цветке - о жизни, смерти, о любви, снова звучали в её сознании. Только сейчас она подумала о нём по другому, обида ушла - ей стало жаль его. Наверное, он любит её. Хотел сам жениться на ней, ревновал к Уильяму, и от ревности сделал это. Но любовь к ней, страх за её жизнь пересилили в нём дурные чувства. Бедный Майкл! И он страдает, что же он чувствовал всё это время? Но, может быть, он ещё найдёт своё счастье?
  Джеймс и мама, тётя Гвендолин - как они все добры, и как они любят её. Джеймс готов бросить свои дела, ехать с ней на край света, защищать её. И мама тоже.

 Она снова плакала, но теперь уже другими слезами - ей было жаль и хотелось обнять их всех, она сожалела о своей былой черствости, эгоизме. Вся она была сейчас как юное деревце, пробудившееся весной от зимнего сна. Сковывавшая его раньше стужа исчезла, его согрели теплом, полили весенним дождём, и оно снова наполнялось свежими соками. Она хотела жить, любить и весь мир обнять своей любовью. Прежняя Элен возвращалась.

 А если Уильям возненавидел её? Если не простит? Ей стало страшно от этой мысли. Нет, она всё равно должна сказать ему, должна просить у него прощения. А дальше - будь что будет...
 Теперь она готова горы свернуть, только бы снова увидеться с ним, даже если это - последняя их встреча...

 Его глаза - полные любви и страдания, тот последний взгляд. Он разрывал ей сердце. Она же чувствовала это! Тогда ей страстно хотелось забыть обо всём, поверить, и даже если он виноват - простить его и жить дальше. Ну почему она не послушала свой внутренний голос в тот миг, почему оттолкнула его, убежала прочь?

 А если он заболел от тоски, как и она? Или уехал, и его больше нет в замке? Где ей искать его? Жив ли он? Ну почему она не поверила ему?

 Мучительные страхи и думы терзали её с новой силой. Но это уже была не та холодная депрессия, лишавшая последних сил и отнимавшая волю к жизни. Она должна бороться, должна преодолеть всё на своём пути, найти и любить его!

 Элен сама не заметила, как заснула в слезах, и ей впервые за многие дни снились цветные сны. О чём, она не помнила. Только они были теплыми и солнечными, ей впервые было хорошо во сне, она проснулась с ощущением счастья - как тогда, в березовой роще.

 Но проснувшись, она вновь ощутила ту же страшную тоску и щемящую боль в сердце. Пока она не увидит его, пока не повинится перед ним, не попросит у него прощения, не будет ей покоя...

 - Ну, пожалуйста, пожалуйста, Джим, поехали скорее! - просила она брата ранним утром, и он не смог ей отказать. Он видел, как она изменилась всего за один день. Сейчас он боялся только одного и об одном молился: чтобы Элен снова не потухла, чтобы этот проснувшийся светлячок продолжал гореть и радовать всех вокруг своим теплым светом. Он готов был принять в семью хоть Уильяма Беркли, хоть самого черта, лишь бы Элен снова была счастлива.

 За ночь подморозило, дорога подсохла, грязи больше не было. Они добрались до Валлейгрин всего за четыре часа.
  Никто не встретил их там, только старая кухарка топила печку в пристройке, где жила. Да конюх поменял им лошадей. Джордж и Анна сейчас в Лондоне, они уже месяц, как судятся, пытаясь спасти родного отца Анны от каторги. Мама помогала им как могла, всех родственников Дарси подняла, и Майкл тоже помог им, вспомнила Элен. Он обращался через своих влиятельных родных к премьер-министру, чтобы тот уже, в свою очередь, обратился к королю с просьбой о помиловании. Член кабинета министров лорд Рассел написал Лоуренсам, что король рассмотрел их прошение и, вероятно, его вердикт будет благоприятным.

 И снова Элен упросила брата не задерживаться и выехать сразу после ланча. Всего пятьдесят миль. К ночи они будут в поместье графа Ковентри, переночуют там.
  Она с замиранием сердцем ждала встречи с леди Гвендолин, со страхом, стыдом, но всё-равно с нетерпением - ведь только от неё она могла узнать, что с Уильямом, как он?

 Но увы, леди Ковентри не оказалось дома. Её муж граф Ковентри принял их один. Он жаловался, что жена бросила его ради племянника. Уже две недели, как она уехала в его поместье Беркли-Касл на севере Норт-Йоркшира.

 Письмо Элен тётя Гвен, наверное, тоже не получила. Все письма лежат нераспакованные в её комнате, ждут, когда она вернётся.
 
 Зачем она поехала туда, лорд Ковентри не знал. Сказала, что страшно волнуется за Уильяма. Более или менее логичной причины не назвала.
 
 
 Элен снова оказалась в той же голубой комнате с балконом, в которой останавливалась летом. Здесь она провела свою единственную ночь с Уильямом.
 Сейчас больная, слабая и несчастная, она легла на ту же кровать, где когда-то летней ночью он целовал её, и она трепетала от восторга в его объятиях. Воспоминания не давали ей уснуть. Всё всколыхнулось в ней. Закрывала глаза и видела его лицо.
 Тоска стесняла грудь. Безумное желание захватило её. Элен звала его, шептала его имя и слова любви. Она просила у возлюбленного прощения за всё, подушка стала мокрой от слёз.
 Пожар охватил её всю - от сердца он распространился по всему телу, и лицо её пылало.

 - Любимый, прости меня, пожалуйста, только прости!

 Рано утром она проснулась, чувствуя себя совершенно здоровой, хоть и пошатывалась от слабости.

 
 Лишь только рассвело, они пустились в путь. До центра округа - городка Престон было около семидесяти миль, и ещё пятнадцать миль до Беркли-Касл.

 Джеймсу пришлось дважды на постоялых дворах менять лошадей, чтобы успеть до наступления сумерек добраться до Престона. Элен расплакалась и потребовала ехать дальше.

 - Куда мы поедем, Элен?! Сама подумай? А вдруг нас никто не встретит там?

 - Нет, не может быть! Они должны быть там. И Уильям, и тётя Гвен.

 - Что мы будем делать там ночью? Ночевать в поле? Ты и так кашляешь. Хочешь умереть от воспаления лёгких?

 - Я здорова. Джеймс, они там! Граф Ковентри сказал это. Умоляю, поехали! Мы должны прибыть туда до ночи, я чувствую, что нужна ему!

 Она готова была пешком идти к любимому.

 Брат не выдержал её умоляющий взгляд, полный слёз. Ругая себя и сестру за безрассудство, Джеймс велел кучеру взять у хозяина харчевни свежую пару лошадей и сразу трогаться в путь.

 Они выиграли уже больше суток пути, но ему пришлось оставить своих лошадей у Лоуренсов, а потом отдать добротных лошадок Джорджа за случайных кляч в трактире и затем менять их на каждом полустанке.
 А всё Элен, одержимая своей любовью, потерявшая остатки разума. И они вместе с ней.

 Дорога была незнакомой, пришлось брать в Престоне попутчика - фермера, живущего в деревушке у подножия крепости Беркли-Касл.
 
  Через два часа, в глухой темени, они подъехали к воротам замка.

 Никто не ответил на стук Джеймса. Местный крестьянин, который ехал с ними и показывал дорогу сюда, не успел отойти далеко. Он обернулся, и заметив их затруднения, возвратился к ним.

 - Попробуйте проехать ещё сотню ярдов вдоль стены, мистер, там огромная дыра. Экипаж не проедет, конечно, но на лошадях ездят, бывает. Вы пройдете внутрь пешком. Если увидите огонёк в доме, значит, не спят.

 - Там есть кто-нибудь дома?

 - Да, хозяин замка, лорд Беркли. Но он, говорят, болен, - Элен вскрикнула при этих словах.

 - Он живёт один?

 - Да, он распустил почти всю прислугу. С ним осталась одна старуха Нэлл. Да, ещё Сэм и Джон днём помогают ей по хозяйству, но сейчас их нет - вечером они уходят в деревню.

 Соскочив с подножки кареты, Элен, словно ветер, бегом полетела вдоль темной каменной стены. Джеймс кричал ей вслед, они на экипаже не поспевали за ней. Но она ничего не слышала, неслась вперёд.

 Элен свернула в довольно широкий проход в стене, прошла во двор замка. Он был не освещен. Она услышала откуда-то сбоку лай собаки и предостерегающий крик брата.

 Тот догнал её, запыхавшись. Поймал за плечи и отодвинул назад - себе за спину. В руках у него была трость. Слуга следовал за ними чуть позади с факелом в руке.

 Они увидели слабый огонёк свечи в окне на втором этаже дома, стоящего чуть поодаль от древнего каменного строения с галереей и массивной террасой, протянувшегося вдоль крепостной стены. Дом выделялся даже в потемках - он был намного светлее остальных сооружений - видимо, покрыт белой известкой.

 Они пошли к этому зданию. Собака - чёрный ретривер, выскочила им навстречу, громко зарычала, явно приготовившись к драке.

 Они остановились, не зная, что делать дальше.

 Собака продолжала держать их на расстоянии, предостерегающе рыча.

 Джеймс крикнул:

 - Эй, кто-нибудь! Выйдите во двор, к вам прибыли гости!

 Прошло минут пять или больше, прежде чем массивная деревянная дверь, по всей видимости, чёрного входа, наконец, заскрипела, и такая же массивная пожилая женщина в темной войлочной накидке вышла им навстречу.

 - Кто вы, и что вам здесь нужно? - громко спросила она.

 - Не бойтесь нас, мэм. Моё имя - Джеймс Дарси, эксквайр. Мы с сестрой прибыли из Дербишира к лорду Беркли. Мы знакомы. Если он дома, прошу вас сообщить ему о нас.

 Старуха недобро зыркнула на них в ответ, и ещё более недобрый пристальный взгляд она кинула на Элен, что поразило девушку в самое сердце.

 - Он очень болен, - тяжело проскрипела она. - Сейчас вам не стоит беспокоить его.

 - Что с ним, Нэлл? - срывающимся голосом спросила Элен. Её глаза мигом наполнились слезами, а губы дрожали. - Пожалуйста, пусти меня к нему. Я должна его увидеть.

 - Так это вы, - только и сказала в ответ старуха, презрительно глядя на неё. Она повернулась к ней спиной и, ничего не говоря более, пошла внутрь.
 Такая явная демонстрация неприязни повергла её в шок. Она готова была разрыдаться. Но попыталась спрятать эмоции, сжала губы и пошла за кухаркой. Та не закрыла за собой дверь, оставив им возможность следовать за ней или оставаться на улице, если угодно.

 Она едва сдерживала нетерпение, медленно поднимаясь по тёмной узкой лестнице следом за старой Нэлл. Но та не спешила. Пламя свечи в её руке чуть не погасло на сильном сквозняке, гуляющем по лестнице.

 Они поднялись на второй этаж. Джеймс со слугой и подоспевшие мама с горничной остались чуть позади.

 Элен увидела слабо освещенный несколькими свечами холл и коридор, ведущий, видимо, в жилые комнаты.

 Она, глотая слёзы, молча шла следом за Нэлл, бредущей со свечкой в руке.
 В конце коридора та открыла какую-то дверь.
 Элен вошла за ней в комнату и увидела Уильяма.

 Он лежал на постели, закрыв глаза, лицо его было истощенным и бледным, с нездоровыми пятнами лихорадки на щеках, влажные волосы прилипли ко лбу.

 Рядом с кроватью, склонившись и пригорюнившись, сидела леди Гвендолин. У неё в руках была салфетка, которой время от времени она протирала лицо племянника.

 Леди Ковентри вздрогнула, когда услышала, что следом за Нэлл вошёл ещё кто-то.
 Обернулась и взглянула на них. Но не осталось больше радости и бодрости в её взгляде. В нём была лишь тоска и безнадежность.

 Элен бросилась к ним, упала на колени перед кроватью, схватила её руку и поцеловала. Слёзы капали крупными каплями, лицо её покраснело, стало мокрым. Она взяла бессильно лежащую руку Уильяма, приложила к своим губам.

 Рыдания сотрясали её худенькое тело, она не спросила, что с ним, потому что увидела и поняла в тот же миг - он умирает.

 Она, не стесняясь уже никого вокруг, целовала и гладила его руку, потом легла рядом, прильнула к нему всем телом, обняла, целовала его.

 Но Уильям не слышал ничего, не открывал глаз. Он едва дышал, находясь в тяжелом забытьи. Несмотря на мертвенную бедность, он был очень горячим.

 Её слёзы капали на его неподвижное лицо,

 Обняв его крепко, она горько рыдала. Губы сами собой шептали слова, безумные слова любви, она просила у него прощения, говорила о том, что не будет без него жить.

 В приоткрытых дверях спальни показался Джеймс, он только заглянул, увидел грустную картину и не решился заходить в комнату.

 Леди Гвендолин вышла, оставив их вдвоём. Она прикрыла дверь. Её глаза и лицо стали такими же мокрыми как у Элен.
 Она смотрела куда-то в пространство, мимо Джеймса.

 А он не знал, куда деваться от стыда, лишь виновато кряхтя.

 - Это вы, всё вы! Черствый, бесчувственный человек! Вы никогда не слушали меня, вы слепы и глухи, и видите только то, что хотите видеть. Сколько людей должно умереть, прежде чем вы поймёте хоть что-нибудь?! - голос её сорвался на рыдания.

 - Я виноват, леди Ковентри! Мне нет прощения, - в его глазах тоже стояли слёзы. Он низко склонился перед графиней, взял её руку и поцеловал.

 От безысходной тоски леди Гвендолин продолжала рыдать. И они все трое - и миссис Дарси тоже, обнявшись плакали сейчас.

 Уильям Беркли умирал. Его вторую неделю мучала пневмония, и , похоже, он приближался к своему последнему часу - всё чаще по вечерам он впадал в забытье.
 Проблески чувств появлялись, но тут же гасли.

 Бедный мальчик сначала потерял аппетит, а потом, истощившись, подхватил простуду. Он совсем не следил за собой - мерз без тёплой одежды на холоде, не топил вовремя камины, рассчитал почти всех слуг, забросил ремонт в замке.

 Она приехала к нему, когда он уже был болен, и она ничем не смогла ему помочь.

 Она приказала своим слугам жарко натопить все печи в доме, поила его целебными отварами, но всё было без толку - гнойный кашель не прекращался, лишь становилось хуже.

  Уильям просто не хотел жить.

 Элен лежала рядом с ним и молилась. Она просила Бога взять её жизнь вместо его. Зачем ей она, если его не будет на свете?

  Прошел мучительный, жуткий час или два. Ничего не менялось. Он не приходил в себя. Лежал неподвижно, тихо, как покойник.
  Она думала, что Бог наказал её так - увидеть своими глазами смерть любимого человека, которого она убила сама - своей жестокостью, не поверив ему.
  Элен в последний раз целовала его бледное, изможденное лицо, ласкала взглядом милые черты. Неужели ей не суждено больше увидеть его улыбку?
  Вся подушка была в слезах, невыносимая боль сжимала сердце, отчаянье не находило выхода.

  Она звала его, сама не понимая, что зовёт, словно в бреду.
  Надежда, озарившая её душу в последние дни, с ней она летела сюда как на крыльях, теперь таяла. Вокруг сгущался чёрный мрак.
 О, зачем ей ещё вчера снились светлые сны? За что ей снова это - обман, ложные надежды, насмешка судьбы?

  Элен знала, что не сможет жить, если он умрёт. Невыносимо, немыслимо жить после того, что она сделала с ним.

  Прошло ещё полчаса или больше, вдруг Уильям очнулся, или ей показалось, что очнулся, потому что он прошептал её имя.

 - Элли... - услышала она его слабый голос. И тут же откликнулась на его зов.
 Но он был без сознания и бредил, потому что не отвечал ей, а продолжал звать её.

 - Я здесь, любимый, я с тобой! - не в силах сдержать снова хлынувшие слёзы, она шептала ему, склонившись к самому уху. Потом страстно целовала, обхватив его голову.

  Уильям не слышал её. В бреду он звал другую Элли - ту, что любила, что никогда не предавала его, а не эту - измученную, почти бесплотную тень, сидящую здесь с заплаканным, искаженным лицом, пытающуюся уловить его взгляд, его дыхание. Нет, он не хотел узнавать её...

 Целый час длилась пытка. Элен пыталась поить его приготовленной настройкой горьких трав, обтирала ему лицо и грудь мягким полотенцем, плакала, звала его. Порой он открывал глаза, несколько раз повторял её имя, но не просыпался. Уильям уже шагнул в тот другой неизвестный мир - за гранью человеческого бытия, он видел и слышал то, что не видела она, но ей невозможно было достучаться до него.

 Ей не разрешено даже попросить у него прощения, она приговорена бессильно наблюдать, как он гибнет. Вот её наказание...
 

 Уильям медленно поднимался из небытия, тяжелой, густой мглы, сдавившей его со всех сторон. Он понял, что возвращается к привычному ужасу реальности по страшной дурноте, навалившейся вдруг тяжести, нехватке воздуха.

 Но что-то неуловимо изменилось:
 И раньше в его сумрачных снах порой наступал просвет - она приходила к нему, иногда, пусть на краткий миг, ему давалось это счастье - ощущать её присутствие рядом.
 Они снова оказывались вместе в той волшебной березовой роще. Он получал передышку от привычной боли, мгновения несказанного блаженства, серебряные искры падали с розового закатного неба Валлейгрин - Элли с ним, её смеющиеся глаза совсем близко, в груди разливается томительное тепло.

 Вот он снова чувствует боль подступившей реальности, но почему-то всё ещё слышит её голос - Элли настойчиво зовёт его, ощущает прикосновение её прохладной руки ко лбу - она нежно гладит его.
 Невозможно!

  Он не верил, что она реальна. Поэтому, очнувшись, боялся открыть глаза и разрушить чудесный сон, который ему снился наяву.

 Нет, он не будет просыпаться, и тогда она останется с ним. Он чувствовал её рядом, её волосы щекотали ему щеку, а рука обнимала его шею. Её упругая грудь упиралась ему в плечо. А мягкие тёплые губы целовали его.

 Наверное, он уже умер и попал в рай, где может мечтать о ней бесконечно и ощущать её присутствие, уже ничего не боясь. Она больше не покинет его... Потому что они там, откуда нет возврата.

 - Элли, ты мой сон, или я умер и вместе с тобой в раю.

 - Нет, Уильям, ты не умрёшь! Если ты умрёшь, то и мне не жить без тебя. Прошу тебя, любимый, только живи! Пожалуйста, прости меня...

 - Ну, пожалуйста, открой глаза, посмотри на меня, любимый!

 - Нет, мне нельзя просыпаться - ты сразу исчезнешь, Элли...

 - Я никогда больше не брошу тебя. Никогда! - она снова прильнула губами к его щеке - та была страшно колючей, худой...
 - Нет, прошу тебя, не умирай - пожалуйста, только живи!

 Он не верил... Какой удивительный сладостный сон - он чувствует жар в груди, и кровь начинает бурлить в его жилах, сладкие токи растекаются по его телу.

 - Элли...- не размыкая веки, шепчет он. Как же хочется увидеть её!
 Но нельзя.
 Как нежно она целует его, а он раскрывает губы и целует её в ответ. Нет слаще этого поцелуя!

 - Я здесь... Пожалуйста, Уильям, посмотри на меня, выпей хоть глоток воды.

 Вдруг удушающий кашель напал на него. Он проснулся окончательно, нехотя открыл глаза.
 Увидел её макушку, она уткнулась носом в его плечо, обняла и не отрывалась от него, пока он кашлял.

 - Элли, неужели это не сон? Ты и вправду здесь, со мной?

 - Прости меня, любимый, что не верила тебе! Я так виновата перед тобой! Бог наказал меня за то, что я предала тебя!

 Её лицо сильно изменилось - страшно бледная, измученная, вся в слезах, она шептала ему:

 - Нет, я больше не пущу тебя туда, где ты был сейчас - или уйду вместе с тобой, ты не оставишь меня, Уильям! Мне не жить без тебя, моя любовь...

  - Поцелуй меня, Элли! - вдруг требовательно попросил он.
 Так умирающий просит о глотке воды. При этой мысли рыдания подступили к горлу и душили её.

 Она склонилась над ним, нежно коснулась губами его лица, иссушенных губ.
  На этот раз он открыл глаза, смотрел на неё, не отводя взгляд.
  Быть может, это их последняя ночь вместе. И снова она задохнулась от слёз, подумав об этом.
 
 Но теперь Уильям больше не хотел уйти, навсегда забыться в тяжелом сне. Он должен бороться, как бы ни было больно, он будет делать это - ради неё, Элли. Он послушно выпил всё, что она дала ему - отвратительно горькую на вкус жидкость, огромную чашку. И наверное, не зря. Через несколько минут на лбу выступил пот, ему стало жарко, температура спадала.
 
 

 Сейчас они втроём сидели в холле первого этажа у камина, а рядом на кухне Нэлл разогревала им поздний ужин. Горничные помогали ей.

 Дарси рассказали леди Гвэн всё. Она лишь горестно кивала в ответ. Не зная наверняка ни одного факта, она уже давно поняла всё и про Мадлен, и про Майкла. Они не открыли ей Америки. И сами сейчас прекрасно понимали это. Виновато вздыхали. Конечно, она тут же простила их. У них общее горе: их дети в страшной беде. Как им спасти их?

 Леди Гвендолин только что сходила наверх, проведала Уильяма - без улучшений, он бредил, так и не пришёл в сознание, Элен оставалась рядом с ним, вся в слезах. Девочка отказалась от ужина.

 - Почему нет врача? - спросил Джеймс.

 - Я выгнала этого шарлатана, когда он начал пичкать Уильяма ртутью. Моя подруга потеряла дочь, которую такой же бессовестный гомеопат лечил ртутными солями и опиумной настойкой.

 - Но, может быть, пригласить другого?

 - Здесь никого больше нет. Этот интриган выжил из округа всех приличных врачей. Только писать своему - но так далеко мой старый доктор, которому я доверяю, отказался ехать - у него ревматизм.

 - Я вызову своего врача. Предложу ему пятьсот фунтов.

 - Время, Джеймс! Время...

 - Да, вы правы ...

  - Но что-то мы должны предпринять, нельзя просто ждать, бессильно наблюдать, как он умирает!

 - Он сам не хотел больше жить, в этом дело, - леди Гвендолин закрыла лицо руками, - Простите меня, я не спала несколько ночей, просто не могу спать, - рыдания снова душили её.

  - Бедная моя девочка, Кэти, а теперь и Уильям! Они никого в жизни не обидели, за что им всё это?!

 - Утром я всё же поеду в город, отыщу всех врачей, аптекарей, знахарей - кого только смогу найти. Может ещё можно что-то сделать. Сейчас же напишу письмо доктору Брауну и мистеру Клеменсу - моему тестю, он тоже врач и знаком со многими из них. Попрошу их срочно приехать.

 - Мы так виноваты перед вами, леди Гвендолин! Нет, я один виноват во всём. Элен ведь тоже заболела - и всё из-за моего непонимания, равнодушия. Боюсь, она не переживёт смерти вашего племянника. Как я наказан теперь! Я за это в ответе...

 Элизабет, обняв, ласково гладила по плечу, утешая, поникшую леди Ковентри, по её лицу тоже катались слёзы.

 
  В этот момент дверь с чёрной лестницы открылась, и в дом ввалился человек в огромном мохнатом тулупе.
 В первый момент можно было подумать, что медведь явился к ним из леса.

 Но это был всего лишь Люк.

 Нэлл первая бросилась ему навстречу.

 - Люк! Чертенок, куда ты делся! Уилл пропадает без тебя, негодник.

 - Знаю, Нэлл, прости. Я тут привёз ему кое-что.

 - О, дорогой Люк, иди к нам, - леди Гвендолин встала и сама подошла к нему, пока он, заметив их, скромно переминался с ноги на ногу на пороге, не решаясь войти в холл.

  Всё поздоровались с ним. А он, потупившись, сказал, что лучше пойдёт наверх, к Уиллу. Надо передать ему кое-что.

 - Я помогу тебе, Люк. Покажи мне, пожалуйста, что ты принёс?

 - Лесник велел передать ему вот это, - Люк достал из огромного кармана шубы и протянул леди Гвендолин горшок с мёдом.

  - Это дикий мёд с Золотниковой пустоши. Там водятся лечебные травы. А ещё вот что, - он достал другую банку. - Это бальзам из ягод и трав от грудной болезни, его делает старая Джойс.
 Затем он извлек из-за пазухи третью банку, которая оказалась барсучьим жиром.

 - А вы говорите доктору пятьсот фунтов... - леди Гвен притянула Люка за уши к себе и звонко расцеловала в обе щеки.

 Они вместе пошли наверх. Тулуп Люк так и не снял. Его он тоже приготовил для Уильяма.

 Когда они тихо вошли в спальню Уильяма, то увидели, что он был уже в сознании, и кажется, порозовел. Да, определённо, он стал весь розовый от жара.
 Элен, низко склонившись, приложила ухо к его груди. А он лежал с приоткрытыми глазами и смотрел на неё, не отрываясь.
 

 Люк подошёл и положил шубу на кровать в его ногах.

 - Вот, я принёс Уиллу лекарства, - он робко протянул их Элен.

 - Как ты, Уилл? Прости, что я так поздно - уезжал в Лондон с хозяином, только вчера прочитал письмо от Нэлл. Ещё и к Бену заезжал.

 - Люк, а все же, признайся, что ты поступил глупо. Ты уже проиграл все свои деньги на скачках?

 - Нет, Уилл, пока не все - только шестьсот фунтов. Но, честное слово, теперь я бросил это дело.

 - Ты не хочешь вернуться? Здесь все скучают по тебе. И лошади тоже.

 - Я дал слово Колину. Через пару месяцев, наверное, вернусь.

 - Возвращайся, Люк. Забудь, что я тебе сказал тогда. Без тебя я ни за что не выиграл бы эти деньги.

 - Ты тоже прости меня, Уилл. Я не должен был тебя бросать.

 Друзья обнялись, и Люк некоторое время молча держал его руку в своей, сидя у кровати. Ему многое хотелось сказать Уиллу, но он стеснялся присутствующих дам.

 - Люк, ты снова разбогател, ещё на десять тысяч. Деньги за Эльфа и Найта на твоем счету, но учти, ты получишь их только когда окончательно бросишь играть на скачках, это условие нарушать нельзя.

 
 Леди Гвендолин сразу же натерла Уильяму грудь барсучьим жиром и дала ложку внутрь. Потом всунула ему в рот две большие ложки бальзама и сразу дала закусить горькую жидкость мёдом.

 - А тулупом надо укрыться, - добавил Люк.

 - Ладно, Люк, пошли, дальше они сами, - у леди Гвендолин внезапно улучшилось настроение. Впервые за много дней в её душе появился какой-то просвет.
 Предчувствие редко обманывало её. Слабая надежда, что Уильям поправится, затеплилась в ней.

 Она взяла тулуп и перед уходом укрыла им их обоих.

 Через несколько часов, на рассвете, когда она заглянула к ним, тихонько приоткрыв дверь, они всё ещё были под этой шубой - крепко спали под ней, обнявшись.

 Некоторое время она смотрела на них, не отрываясь.
 Из под тёмного меха едва виднелась светловолосая макушка Элен, она уткнулась носом в плечо Уильяма, а тот спал, и на его лице впервые за долгое время леди Гвендолин не увидела выражения мучительной боли - оно было спокойным, а его дыхание - ровным и чистым.

 Вот опять окно,
 Где опять не спят.
 Может - пьют вино,
 Может - так сидят.
 Или просто - рук
 Не разнимут двое.
 В каждом доме, друг,
 Есть окно такое.

 Не от свеч, от ламп темнота зажглась:
 От бессонных глаз!

 Крик разлук и встреч -
  Огонёк в ночи!
 Может - сотни свеч,
 Может - две свечи...
 Нету сердцу моему покоя.
 И в моем дому
 Завелось такое.

 Помолись, мой друг, за бессонный дом,
 За окно с огнем!

 
 Автор: М. Цветаева
 Музыка: М. Таривердиев
 
 

Глава 10.

 Еще вчера Уильям умирал. Но утром температура спала и дурнота уменьшилась. То ли горький травяной бальзам с мёдом дал такой эффект, то ли проснувшееся в нём желание жить. Он продолжал задыхаться от кашля, гной оставался ещё неделю. Но он больше не терял сознание, вечером жар уменьшился и в следующие дни постепенно пошёл на спад. У него появился аппетит. Днем он подолгу спал. Но это был уже другой сон - спокойный, не похожий на то страшное беспамятство.

 Его друзья едва не опоздали с приездом. Он мог умереть той же или следующей ночью. Так думала леди Гвендолин. Она продолжала молиться за него. Теперь она молилась за них обоих - за их счастье.

  Всю ночь Элен не смыкала глаз, следя за его дыханием. Он часто просыпался, захлебывался в страшном кашле, и она подносила ему салфетку или отвар из трав, приготовленный тётей Гвен. Только в шесть утра они оба наконец крепко заснули и спали до полудня. Проснувшись, она с радостью увидела, что Уильяму стало чуть лучше, и потом целый день, а затем и ночь, она не отходила от него ни на шаг, поила и кормила его, ложилась рядом, когда он спал, помогала вставать и передвигаться по комнате, сама меняла ему бельё, протирала лицо и даже побрила его отросшую щетину.
 И следующие ночи они проводили вдвоём, прильнув друг к другу. Возлюбленная согревала его своим телом. Лихорадка, дурнота и слабость отступали, когда она прикасалась к нему, ложилась рядом, а на их место приходило блаженное томление. В этот миг в него будто новые живые соки вливались, кровь разогревалась, и восхитительное тепло разливалось по всему телу.

 Элен, казалось, совсем забыла о себе самой, что не могло не волновать её родных. Но, удивительное дело, она крепла на глазах. От её слабости и лихорадки не осталось и следа. В ней появился вкус к жизни. Сильно похудевшая, она, тем не менее, порозовела, в глазах появился блеск, а в движениях - быстрота и ловкость.

 Никто из родных ни словом не упоминал о том, что незамужней девушке неприлично находиться так долго и близко наедине с мужчиной. Они боялись спугнуть наконец прилетевшую в этот дом птицу счастья.

 Джеймс через день привёз врача из Норт-Йоркшира, сразу же съездил за ним в столицу графства, но тот, осмотрев Уильяма и опросив всех, лишь констатировал, что кризис, видимо, миновал, и остаётся надеяться на лучшее. Доктор не прибавил ничего нового к лечению, одобрил травы и мёд, посоветовал лишь почаще давать больному дышать свежим воздухом - тепло закутывать его и на час открывать окна комнаты. Совет молодого врача вызвал сомнения и споры.

 Впрочем, главное, что Элен поверила ему. У неё так и зудело - что бы ей ещё сделать для любимого, новая процедура пришлась весьма кстати. Теперь два раза в день она подолгу проветривала спальню, предварительно тепло укутав Уильяма. А сама в лёгком платье пряталась к нему под огромную мохнатую шубу. Сначала леди Гвендолин очень боялась за племянника, но потом, увидев, что он стойко переносит испытание, и ему не становится хуже, тётя немного успокоилась.

 Пристыженный Джеймс, осознавший наконец свои ошибки, занимался сейчас исключительно хозяйственными хлопотами, дав себе зарок никогда больше не вмешиваться в отношения своей сестры с другими людьми. Он решил помочь графу Беркли обустроить усадьбу. Уже на третий день, когда стало ясно, что болезнь понемногу отступает, он предложил ему свою помощь. А на четвертый день визита незванных гостей во дворе замка появились люди и закипела работа.

 Пока граф с помощью своей бессменной сиделки медленно выздоравливал у себя в комнате, его дом преображался - Джеймс, Элизабет и леди Гвендолин, сидя у камина в холле, вместе придумывали, как сделать его уютнее. Уже через полторы недели привезли новую мебель, светильники, текстиль и ковры. А за это время все комнаты были вычищены и отремонтированы с помощью двух десятков работников, нанятых Джеймсом.

 Когда Уильям вышел через две недели за пределы своей спальни и прилегающей к ней ванной комнаты, он не узнал своё скромное жилище - так красиво и уютно в нём стало.

 Те же изменения происходили и с остальным замком. Огромную дыру в крепостной стене заделали, двор был чисто убран, выложены каменные дорожки, побелены стены, а на крыше замка возобновили прекращенные два месяца назад работы - снова там целыми днями стучали молотки - перекрывали кровлю.
 

 
 Уильям, лишь только набрался достаточно сил, чтобы браться за перо, сразу же написал письмо епископу графства с просьбой о специальном разрешении на брак. Он получил его через неделю вместе с бандеролью, в которой находились два венчальных кольца и фата из тончайшего испанского кружева. А еще через три дня он получил вторую посылку из Норт-Йоркшира, в ней были упакованы шляпка и роскошное платье невесты из нежно-голубого китайского панбархата - тётя Гвендолин помогла ему указать нужные мерки, она тайком сняла их с одного из платьев Элен и направила к своей личной портнихе.

 Силы понемногу возвращались к Уильяму, однажды ему стало настолько хорошо, что в присутствии Элли он больше не чувствовал себя бесплотным ангелом в раю. Сейчас ему уже требовались усилия, чтобы сдерживаться и не выдавать своё желание. Он пытался казаться равнодушным, не делал попыток обнять её, а лишь молча наслаждался её прикосновениями и материнскими ласками.
 По ночам, когда Элли спала рядом, он держал её за руку. Всего лишь касаясь этой маленькой нежной ручки, Уильям был на грани экстаза, ощущая как волшебные токи идут от её пальчиков к его ладони и выше - прямо к сердцу. Его становилось сначала тепло, а потом - жарко, он весь горел, как в огне, но то было исцеляющее пламя - любовная лихорадка приходила на место болезни и прогоняла её.
 В полумраке, при свете одинокой свечи Уильям вглядывался в её измученное лицо, тонкие, бесконечно милые и родные черты.
 Боль, перенесенная им недавно, прошла. Своим возвращением возлюбленная воскресила к жизни его и себя. В самые страшные дни их разлуки ни разу даже в мыслях он не обвинил её хоть в чём-то. Любовь к ней оставалась неизменной в его душе. Образ её оставался чистым и светлым, как огонёк далёкой звезды в непроглядной ночи, окружавшей его.
  Уильям знал, что она пережила их расставание так же тяжело, как и он, на её лице он находил следы тех же ужасных страданий, бессонных ночей.
 Злой рок, преследующий его, в минуты отчаяния казался ему сверхестественной силой, способной разрушить не только его, но и её жизнь. Но Элли он хотел уберечь от всех несчастий, спасти любой ценой, пусть ему суждено погибнуть, любимая должна жить, её не должна коснуться предназначенная ему судьба.
 Он не смог уберечь её, и она страдала, чувствовала то же, что и он, всё это время - умирала, когда её любовь втоптали в грязь, почти добили. Но она всё же смогла вырваться из цепких лап опутавшей её лжи и вернулась к нему, когда он уже совсем потерял надежду.
 Ему так хотелось поцеловать её, но он боялся нарушить её сон и ещё больше боялся выдать ей себя - последнюю неделю он скрывал от неё, как её хочет.
  Он был уверен, что стоит ему открыть свои истинные чувства, и она сразу отдалится от него.

 Элен не сразу поняла это. Но в один вечер, как обычно, прижавшись крепко к нему и целуя на ночь в щёку, она случайно коснулась его там и ощутила нечто очень твердое и выпуклое. Она вспомнила их первую ночь в поместье графа Ковентри и домик в парке Пемберли. Краска залила её щеки.

 Глаза у Уильяма были закрыты, он делал вид, что устал и засыпает. Жара уже не было - она проверила, поцеловав его в лоб.

 Только сейчас до Элен дошло, что её родных, наверное, смущает её постоянное присутствие в комнате Уильяма. Пока он был при смерти, это можно понять, но сейчас он уже выздоравливает, и ей, видимо, стоит уйти спать в другую комнату.
 Она пожелала ему спокойной ночи, укрыла получше одеялом и пошла к выходу.

 Спящий мигом пробудился и спросил её, куда это она уходит?

 - Я думала, ты уже спишь.

 - Элли, но почему ты не остаешься со мной?

 - Наверное, мне лучше уйти спать к себе в комнату.

 - Но ты не можешь бросить меня сейчас, я же болен!

 - Ты выздоравливаешь, Уильям. Я ещё раньше должна была уйти спать к себе. Неприлично, ведь здесь наши родные, они не поймут.

 - Пожалей меня, Элли, я ещё болен и нуждаюсь в ночном уходе.

 - Уже не нуждаешься. Твой кашель почти прошёл, ты ходишь сам, больше не теряешь сознание.

 - Нет нуждаюсь! Я не смогу спать без тебя!

 - Скорее уж, это со мной ты не сможешь спать, Уильям. Тебе надо успокоиться.

 - Я спокоен, только когда ты обнимаешь меня.

 - Спокойной ночи!

 Но не успела она дойти до двери, как её ноги оторвались от пола, и она оказалась в воздухе. Больной одним прыжком догнал её, подхватил на руки и быстро вернул на свою кровать.
 Элен была уже в его объятиях, и сейчас он целовал её.

 Это было настолько приятно, что на несколько минут она покорно замерла в его руках, наслаждаясь волшебными ощущениями.

 - И всё же мне надо идти, - с сожалением промолвила она.

 - Давай завтра обвенчаемся, Элли?

 - Уже завтра?

 - Мне нужно, чтобы ты была рядом всегда - и ночью тоже. Иначе я снова заболею без тебя.

 - Но как же приготовления к свадьбе? Костюмы, гости, вечеринка?

 - Прошу, не мучай меня больше, Элли. Мне страшно выпускать тебя из виду, даже когда ты уходишь в соседнюю комнату - кажется, что ты в любой момент можешь исчезнуть навсегда. Сколько раз я уже терял тебя! Ты исчезала, и у меня не оставалось даже надежды встретить тебя снова. После всего, хотя бы сейчас не оставляй меня!

 У Элен выступили слёзы на глазах от этих слов. Уильям был перед ней сейчас, пусть измученный болезнью и худой, но такой счастливый и веселый, смотрел на неё с щемящей душу нежностью, а она представила вдруг, что, быть может, опоздай она хоть на день, то приехала бы уже к его холодному трупу.
 Она прильнула к нему всем телом, самозабвенно отвечая на его поцелуи.

 - Обещаю, я буду тихо спать, дорогая, только не уходи сейчас. Останься со мной, прошу тебя!

 - Да, любимый...
 
 Эта ночь стала особенной. Они лежали в постели почти как обычно. Но долго не могли заснуть. Уильям выполнял обещание, больше не целовал её, лежал тихо и смирно, а она долго возилась у него где-то подмышкой, укладываясь, щекоча его волосами, прижавшись ухом к его груди, слушала его дыхание и биение сердца. От её возни в нем поднималась томительная волна нежности, где-то там внутри становилось всё теплей и теплей. Он не мог оторвать взгляд от неё, лежал, не двигаясь, боясь потревожить, спугнуть ненароком.
 Их словно окутало золотистое мягкое облако, закрыло от всего остального мира и вознесло высоко в небеса. Тепло охватило их обоих, постепенно превращаясь в настоящий пожар, они оба чувствовали это. Их тела горели.
 Наконец, Элли сама поцеловала его, когда он, закрыв глаза, делал вид, что спит. И мгновенно оказалась в его крепких объятиях, оказывается, он и не думал спать. Теперь он целовал её, вдумчиво и неторопливо.

 - Чем же это кончится?

 - Не буди лихо, пока спит тихо...

 - Но так нечестно, я только пожелала тебе спокойной ночи, ты обещал...

 - Я тоже желаю тебе сладких снов, дорогая.

 - Всё, Уильям, отпусти меня, я лучше пойду к себе.

 - Ни за что.

 - Я ухожу.

 - Всё, я сплю, только не уходи, Элли...

 Но он и не думал спать, а она никуда не собиралась уходить.

 Теперь они слились в одно целое, пожар разгорелся ещё сильней. Оба были в длинных теплых ночных одеяниях, он - как и положено больному, она - как любая благовоспитанная девица в холодную зимнюю ночь. Только это спасало от детонации горючего вещества, из которого они состояли сейчас.

 - Я не трону тебя, Элли, только будь рядом, поцелуй меня ещё раз, любовь моя...

 Она целовала, а он, закрыв глаза, молча принимал её ласку.
 И оба чувствовали при этом, как поднимаются куда-то всё выше и выше, в самые небеса.

 
 Утром они спустились вниз к завтраку, взявшись за руки, уже одетые для выезда в церковь.
 Известие об их бракосочетании застало родственников врасплох.
 Джеймс и Элизабет круглыми глазами смотрели на Элен, облаченную в платье невесты.
 Молодые милостливо согласились подождать полчаса, пока их родные оденутся и последуют за ними.
 
 Они обвенчались в маленькой церкви, находящейся в соседнем селе в трех верстах от Беркли-Касл.

 Когда после венчания они вернулись домой, во время ланча тётя Гвен вдруг вспомнила, что через два дня - канун Рождества, а её внуки остались без подарка, и бедный Фредерик сидит один одинешенек у себя в поместье.
 А Джеймс хлопнул себя по лбу и сказал, что ему нужно срочно ехать к Роберту - он тоже ещё не купил ему подарка. Элизабет поддакнула ему, сообщив, что бедный малыш уже больше месяца живёт один одинёшенек.

 - Мама, неужели и ты не останешься здесь с нами на Праздник? - удивлённо спросила Элен. Она так привыкла встречать Рождество в окружении любящей семьи, что сейчас воспринимала их внезапный отъезд, как огромную потерю. Она так и не избавилась от своего эгоизма избалованного младшего ребёнка.

 - Ну, понимаешь, хотя бы на Рождество я должна быть рядом с Робертом. Он совсем ещё маленький, и мы с Джеймсом так нужны ему.
 - Как вы полагаете, Уильям, может, чуть позже, когда ваше здоровье достаточно окрепнет, и вы приедете к нам в Пемберли погостить?

 - Да, милорд, - подхватил её сын, - Мы будем очень рады видеть вас в нашем поместье. В любое время года, когда вам захочется пожить у нас. Пемберли теперь и ваш дом, Уильям. Леди Гвендолин, вы для нас тоже - самый желанный на свете гость. Как жаль, что мы, по видимому, не сможем встретить это Рождество вместе с вами. Но если вы с вашей семьей захотите навестить нас в этот день или в любой другой, мы были бы счастливы...

 - Но впереди у нас, наверное, ещё не одно Рождество, дорогой мистер Дарси, - ответила леди Ковентри. - Мне бы очень хотелось в будущем как можно чаще гостить у вас или видеть вас у себя в гостях.

 Уильям с благодарностью принял приглашение главы семейства Дарси. Он видел, с какой искренней теплотой они смотрят на него сейчас. И Джеймс, тот самый Джеймс, еще три месяца назад пронизывающий его ледяным взглядом, теперь выглядел виноватым и растерянным, не зная, как загладить свою вину.
 Миссис Дарси, по крайней мере, не в чем каяться - она ни разу, ни единым словом или жестом не дала графу Беркли почувствовать со своей стороны неприязнь, вела себя с ним подчеркнуто вежливо и доброжелательно.
  Элизабет доверяла выбору дочери, боялась навредить её отношениям с возлюбленным, да и просто - граф ей с самого начала почему-то очень понравился, а дурные слухи о нём не казались ей вполне правдивыми. У неё тоже с годами выработалось чутьё на людей, пусть и не столь выраженное, как у леди Ковентри.

 Уже через час они собрались и уехали. Как заверила леди Гвендолин, если ехать по прямой дороге, не заезжая в Престон, то в аккурат к ужину они будут в её поместье, находящемся за пятьдесят миль от Беркли-Касл. А рано утром отправятся дальше в путь.
 

 
 Молодые супруги вдвоём вышли провожать родных. Некоторое время они стояли, обнявшись, у ворот древней крепости, глядя вслед двум удаляющимся экипажам. Похолодало, выпал снежок, но сейчас выглянуло солнце. С возвышенности, на которой стоял замок, открывался чудесный вид на деревню и на заснеженные поля и леса вокруг.
 
 - Здорово, что мы сможем ездить отсюда в Пемберли, не ночуя на постоялых дворах, - сказала Элен. - И всюду нас встретят родные. Сначала тётя Гвен, потом Джордж с Анной.
  Я не рассказывала тебе их историю. Мы сами узнали совсем недавно. Они росли вместе, как брат и сестра, а потом Джордж узнал от матери - моей родной тёти Джорджианы, что Анна в их семье - приемная дочь. Они с ней остались одни в доме после смерти родителей. И он влюбился в неё. Просто понял однажды, что никому не хочет отдавать Анну, потому что сам её любит. Три года он жил так, скрывая от неё свои чувства. Но потом всё равно рассказал ей. И она влюбилась в него в ответ - ведь он для неё с рождения был всем - и братом и лучшим другом.

  Элен поведала мужу трагическую историю любви своего кузена. Закончила она рассказом о суде над родным отцом Анны - мистером Нортоном, который убил человека, похитившего его дочь. Сейчас они вместе - Джордж и Анна пытаются спасти мистера Нортона от каторги, и появилась надежда, что король помилует его.

 - Питер Лоуренс и Эдвард Нортон - очень смелые люди.

 - Да, они - герои. Оба были капитанами королевского флота и воевали с французами, много раз получали ранения в боях. Может, король примет во внимание заслуги мистера Нортона перед страной.

 - Надеюсь. Но каков негодяй этот Уиндем! А ведь мой отец считал его достойным человеком. Я помню его. Мало того, что он шантажировал мисс Лоуренс, он ещё обесчестил её?

 - Видимо так. Мама говорила, что они смогли попасть в дом, где он держал Анну, только на следующий день. Мистер Нортон убил Уиндема в его собственной спальне, после того, как тот ранил его, выстрелив из пистолета.
 И Анна была там, всё произошло у ней на глазах.

 - Но во время суда все газеты, наверное, только и писали об этом, смакуя детали во всех подробностях. Её честь сильно пострадала. И она после всего решилась опротестовать свой брак с Уиндемом!

 - Иначе ей не удалось бы спасти мистера Нортона от виселицы. Убийство мужа при попытке отбить у него законную жену и убийство постороннего человека, незаконно похитившего твою родную дочь, это не одно и то же. За первое его повесили бы, а за второе ему грозит лишь каторга, с возможностью помилования.

 - Значит, сначала, ради спасения любимого, она согласилась на брак с Уиндемом, потом, ради спасения жизни отца, она признала себя обесчещенной Уиндемом и отказалась от его состояния. А признав себя дочерью Нортона, она отказалась и от собственного приданого.
 Ради любви и ради жизни тех, кого любит, она готова пожертвовать всем - деньгами, честью, а придётся - наверное, и собственной жизнью. Удивительная самоотверженная женщина... Но мало кто в нашем обществе оценит и поймёт её жертвы...

 Уильям не высказал и половины того, о чем думал сейчас: эта девушка, готовая на любые жертвы ради близких, - настоящая святая, но сейчас она публично обесчещена, в свете не примут и унизят её, хотя прекрасно знают, какую жертву она принесла ради спасения своего возлюбленного и ради родного отца.
 А Мадлен, идущую на любую подлость и ложь ради выгоды, похоти или мести, не жалеющую никого, кроме себя, настоящее исчадие ада, высший свет почему-то принимает и превозносит до небес, считая образчиком добродетели.

 Элен будто прочитала невеселые мысли мужа по его глазам. Она взяла Уильяма за руку, крепко сжала ее и склонила голову ему на плечо.

 - Нет, я всё-таки верю, что Бог есть, он наградит честных и добрых людей и рано или поздно накажет таких как Мадлен. Уиндема он уже наказал, разве нет? - сказала она ему.

 - Наказал руками мистера Нортона. А спасёт Нортона он руками его любящей дочери.

 - Не только. И Джеймс, и мама, и даже Майкл помогали спасти его. Майкл устроил маме и Джорджу аудиенцию у премьер-министра, а тот замолвил слово перед королём.

 - Майкл? Элли, но ты говорила, что он участвовал в обмане, устроенном Мадлен.

 - Да, но потом он признался мне во всём. Ему стало стыдно за свой поступок. Если бы он не решился сказать мне правду, то я не поехала бы к тебе, и возможно... - она хотела сказать: "позже уже не застала бы тебя в живых", но не смогла продолжить фразу, слёзы навернулись ей на глаза.

 Уильям крепко обнял её, поняв, что с ней происходит.

 - Знаешь, Уильям, в тот день Майкл сказал мне удивительные слова, всё чаще я думаю о них:

 - Жизнь и все живые существа на Земле так прекрасны, но как же легко человек губит эту жизнь, а вот воскресить её потом, исправить то, что разрушил, он не способен. Убить любовь в человеке так же легко, но убив её, ты убьешь и его самого, ведь любовь - это и есть его жизнь.

 Её глаза наполнились слезами, а он нежными поцелуями собирал слезинки с её щёк.

 - В нём ещё осталась совесть и настоящая любовь - к тебе, Элли. Помоги ему Бог!
 

 Обнявшись, они медленно пошли к дому.
  Во дворе и на крыше замка проложалась стройка - стучали инструментами рабочие, нанятые Джеймсом. А в доме осталось лишь четверо слуг - верная старая Нэлл, горничная Элен и два подсобных работника - жители деревни - родные дяди Люка, которых Уильям нанял в помощь Нэлл ещё летом.

 С кухни, где возилась Нэлл, доносился вкусный запах выпечки. Добрая женщина уже давно простила Элен и относилась к ней с той же любовью, что и к Уильяму. Они подружились, и Нэлл во всём помогала новой хозяйке дома.
 
 Уильям подхватил жену на руки и понёс по лестнице на второй этаж. А она, обняв мужа за шею, смотрела ему в глаза с лукавой, нежной улыбкой.

 - Ну, теперь, мне недолго осталось ждать, дорогой? Ты решишься наконец соблазнить меня? - спросила Элли.

 - Любовь моя, я мечтал об этом с первой нашей встречи, но каждый раз ты ускользала от меня.

 - На этот раз я никуда не убегу от тебя, любимый. Даже если ты будешь гнать меня прочь. Я буду с тобой всегда.

 Они были уже в спальне Элен. Большая комната совершенно преобразилась, Джеймс заказал лучшую мебель красного дерева, стены успели обить тиснеными обоями светлого шелка, положить пушистый ковёр, повесить кружевные шифоновые занавеси и бархатные портьеры.

  Уильям привлёк Элли к себе, их поцелуй длился очень долго. Потом он медленно освобождал её от одежды.

 - Тебе не холодно, Элли?

 Но ей было жарко от его пылкого взгляда и горячих рук, обнимающих её.

 Он уложил её обнаженную на приготовленную горничной постель, продолжая целовать и нежно ласкать. Прошло совсем немного времени, и она изнемогала от желания.

 - Ну когда же ты сделаешь это? - спрашивала она.

 Но он продолжал доводить её до безумия легкими касаниями и поцелуями. А она ждала, когда он сделает это.

 - Элли, - вдруг чуть слышно прошептал он ей. - Ты знаешь, говорят, что это очень больно в первый раз. Я так боюсь причинить тебе боль...

 - Ты никогда не делал этого, Уильям? - спросила она его.

 - Нет.

 Если бы он соблазнил невинную девушку, то ему пришлось бы жениться на ней. Она, наверное, считала его опытным любовником. Он не хотел разочаровывать её. Эх, знала бы она, как невелик его опыт...

 Он никак не решался и продолжал ласкать её. Она чувствовала его напряженный орган, он был близко, крепко прижался к ней, но не пытался войти в неё.

 - Пожалуйста, Уильям, сделай это со мной. Я должна стать твоей и зачать нашего ребенка.

 Они оба сейчас плавились от желания. Он попробовал войти в неё, но почувствал преграду.

 - Там слишком узко, нет, я не могу.

 Уильям продолжил гладить её нежный бутон, и она застонала. Он припал к её груди, жадно пил из нежного соска. Элли разметалась по подушкам, вдруг её всю охватил трепет, Уильям невесомым движением коснулся затопленного влагой бугорка, провёл вокруг него, потом ещё и ещё... Её восторг больше не мог удержаться внутри, он рос, она поднималась всё выше и выше, пока не достигла сияющей вершины и не упала с небес в его объятия.
 Она уже знала, что с ней - то, что случается, когда она соединяется с любимым, и её наслаждение от близости с ним достигает предела, за которым - рай...

 - Ты так прекрасна, как сама любовь... О, моя Элли! - он привлёк её к себе и страстно целовал, а она млела в его руках, плывя по теплым волнам безбрежного моря счастья.

 А Уильям всё не решался. Она видела, как он хочет её. Но только продолжает ласкать, тянет время, не пытаясь пойти дальше, боясь причинить ей боль. Ну что ей делать с ним?

 Чуть позже она решила сама сделать это.
  Элен опрокинула супруга на кровать, толкнув его ладошками, он послушно лёг на спину и смотрел сейчас на неё затуманенным от желания взором.

 Уильям лежал перед ней обнаженный - нежный и беззащитный, несмотря на свой рост и силу. И такой невинный... Совсем неопытный. Как она могла когда-то заподозрить его в связи с Мадлен, считать опытным соблазнителем?

 Она села на него верхом, обхватив его бедра коленями. Он молча смотрел на неё, а она придвинулась выше, потом ещё выше. Взяла в руку его член - такой нежный и твердый. Приподнялась над ним и попробовала направить его в себя, но он упруго выскальзывал из рук и снова направлялся вдоль его тела вверх.
 Пока она безуспешно возилась с ним, он смотрел на неё неотрывным взглядом. Как же прекрасна была она сейчас, не сознавая, как действует на него своей красотой!
 Уильям от этих её манипуляций словно потерял рассудок, шепча её имя, будто в бреду.

 Вдруг его орган в её руках, когда она неосторожно сжала его пальчиками, начал пульсировать, и оттуда толчками полилась густая светлая жидкость.

 Он издал прерывистый вздох.

 Элен не поняла, что произошло, и спросила мужа:

 - Что это с ним случилось, Уильям?

 - Ты довела меня до самой вершины, Элли, вот что случилось... Я тоже увидел райские врата. Это семя. Оно изливается, когда мужчина сходит с ума от близости любимой женщины. И оно должно было оказаться внутри твоего тела, дорогая. Если бы я лишил тебя девственности.

 - А теперь он стал мягче, смотри! - член, извергнув фонтанчик, действительно немного уменьшился в размерах и обмяк. Но продолжал стоять вертикально.
  Нет, ему не суждено сегодня отдохнуть. Не прошло и минуты, как он снова окреп и вырос.

 Элли всё ещё сидела на нём верхом, сосредоточенно сдвинув бровки, держала в руках его стоящий столбом орган, раздумывая, каким образом она может вставить себе его, такой большой, в ту узенькую дырочку в своём теле. Она раскраснелась от этих усилий, светлые пряди волос закрывали ей глаза, и когда она поправляла непослушные локоны, её упругие грудки подпрыгивали.
 Некоторое время Уильям завороженно смотрел на это зрелище, а она, ничего не замечая, продолжала старательно ерзать на нём, пытаясь вправить в себя его непослушный член.
 Огорченная, что ничего не выходит, она озабоченно вздыхала.
 Вид у Элли сейчас был комичный - смешная неуклюжая девчонка, но как же восхищало его любое её движение - безумно соблазнительные изгибы тоненького нежного тела... Волны сладостного безумия накатывали и поглощали его с головой, каждое её прикосновение сводило с ума.
  Он понял, что ничем, кроме нового бесполезного фонтанчика, её бурная деятельность кончиться не может.
 А дело надо было доводить до конца, как ни страшно ему причинять ей боль.

 - Всё, Элли, хватит! Я сойду с ума... Не делай так больше, пожалуйста! - он обнял её и крепко прижал к груди, снова припав к её губам в страстном поцелуе. Потом уложил её на спину, спустился ниже и начал целовать её груди, животик, русые волосики лобка, наконец, нашёл её нежный клитор и коснулся его языком. Проводя им вокруг маленькой нежной щелочки, снова и снова касался выступающего розового бугорка.
 Одной рукой он достал до её соска, погладил его, тот сразу набух и стал твердым. Не прошло и минуты, как её лоно сильно увлажнилось, а Элли застонала.
 Член Уильяма стал просто каменным, он изнемогал и терял рассудок от желания.
 Сейчас или никогда.
 Он лег на неё сверху, раздвинув ей ножки, и резко вошёл в неё.
 Она вскрикнула, он почувствовал, что преодолел упругую преграду.
 Его инстинкт не давал ему остановиться, требовал продолжать двигаться. На счастливое мгновение он остался в ней, ощущая безумный восторг. Но тут же огромным усилием воли оторвался от неё. Продолжал обнимать и крепко прижиматься к ней возбужденным органом.

 - Я чувствовала боль. Это значит, ты лишил меня невинности?

 - На этот раз - да. А сейчас тебе больно, Элли?

 - Только чуть саднит.

 - Я больше не трону тебя там. Подождем до завтра. Ранка заживёт.

 Уильям обнял Элли сзади, продолжил ласкать её нежные груди, целуя ей шейку, прижавшись к ней крепко. Одна его рука спустилась ниже, он гладил её розу, а она только вздыхала. Её боль прошла, она снова ощущала это восхитительное томление.

 Трогая её нежную пуговку, истекающую соком, он подумал, что она похожа на головку его члена, только очень маленькая, но точно так же растёт и твердеет, когда Элли испытывает те же чувства, что и он, находясь рядом с ней.

 Близость её тела дурманила и лишала разума. Сейчас ему страстно хотелось повторить опыт и проникнуть в неё снова.
 Но теперь уж точно - нельзя.
 Зато можно поочередно припадать губами к её нежно стоящим соскам, затем спускаться ниже и томительными ласками извлекать из неё восхитительно-сладкие стоны.
  Он продолжил ласкать её, теперь обняв сзади. Элли расслабилась в его руках, раздвинула ножки и тихонько постанывала от удовольствия. Уильям жадно пил медовый нектар её губ, не мог оторваться от источника бесконечного блаженства. Его горячий член упирался в упругую нежную попку, а пальцы ощущали шёлковую твердость сосков. Почти невесомо он гладил влажные лепестки её цветка. Вдруг она вся затрепетала, сладостная волна прошла по ней и постепенно затихла. А он держал её в своих руках, ощущая её дрожь и сам дрожа от восторга, целуя её - мягкую, разомлевшую. В ту же секунду и он, измученный долго сдерживаемым желанием, крепко прижавшись к ней, дошёл до предела своих мук, взлетев на небеса следом за нею.

 Они долго лежали обнявшись, не желая выходить из блаженной дрёмы, охватившей их.

 Утомленные, они крепко заснули, а проснулись только к обеду. Вкусные запахи, доносившиеся из кухни, дошли и до дверей их спальни.

 Элли встретила влюбленный взгляд своего супруга, он снова ласкал её. Какое же немыслимое блаженство они испытывали, просто находясь рядом друг с другом, упиваясь каждым взглядом, каждым прикосновением возлюбленного!

 - Подумать только, Уильям, я могла сбежать с тобой сюда ещё весной... Нет - ещё два года назад! И мы точно так же лежали бы вдвоём в этой комнате, а внизу Нэлл пекла бы свои пироги. Ну зачем было столько горя и муки? Неужели ради выигранных тобой денег? Зачем они? Разве без них мы не смогли бы обойтись, разве можно купить на них счастье?!

 - Знаешь, я впервые подумал об этом, когда поссорился с Люком из-за продажи этих злосчастных жеребцов. Получилось, что променял лучшего друга на несколько десятков тысяч фунтов.
 Когда Люк ушёл, ты отвернулась от меня, а я остался один с этими деньгами, у меня появилось чувство, что судьба отняла у меня всех, кого я любил, взамен на это чертово богатство. Как-будто она упорно, раз за разом, предлагала мне выбор - деньги или любовь. В какой-то момент я, видимо, сделал неверный выбор - сам отказался от своего счастья ради них.
 
 Уильям вспомнил то ощущение безнадежной тоски, черной безысходности, заполнившей душу. Когда впереди у тебя не остаётся ничего - ни одного светлого лучика надежды - только холод и мрак.
 И ты смотришь прямо в глаза смерти, пришедшей, как часто это бывает, вслед за чьей-то подлостью и ложью - как неизбежный итог чьей-то подлости и лжи.
 Он проклинал тогда своё везение на скачках, оказавшееся лишь коварной игрой фортуны, задумавшей убить его самым мучительным способом.
 
 Элен увидела в этот миг в глазах мужа отражение перенесённой им боли. Ведь и она пережила то же самое.
 
 - Нет, любимый, теперь всё позади. Мы никогда не расстанемся, я всегда буду любить тебя, Уильям! - она покрывала поцелуями его лицо, нежно гладила ему волосы, и слёзы текли по щекам - она снова не смогла сдержать их.
 
 - Ты одна - мое счастье, Элли. Свет очей моих...

 Сейчас он ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Сказочная, невероятная случайность, что он встретил её в Валлейгрин, и они вместе оказались в Белтейн в той волшебной роще. Один шанс на миллион, и он достался ему. И потом - раз за разом, вопреки всем козням судьбы, Бог дарил ему новый шанс вернуть её любовь.
 
 Уильям ласково привлёк Элли к себе, а она прильнула к груди своего мужа, слушая стук его сердца. Они лежали, крепко обнявшись, слившись в единое целое, и не было больше на свете силы, способной разделить их.
 

Эпилог.

 Джульетт была совсем молоденькая - ей едва исполнилось семнадцать. С мягкими и тонкими чертами еще по детски округлого личика, с большими карими глазами и пухлыми губками, вьющимися светлыми волосами. Миниатюрная и изящная, ростом не больше пяти футов четырёх дюймов, она была ниже его на голову, Майкл выглядел настоящим великаном рядом с ней.

 Удивительно, но он, похоже, тоже нравился ей. Она смотрела на него с детской непосредственностью и восхищенно внимала каждому его слову. Он казался ей умудренным опытом, взрослым мужчиной. Даже его совершенно обычное для англичанина, длинное породистое лицо с твердыми чертами казалось ей невероятно мужественным и привлекательным. Ей ужасно льстил его интерес к ней - совсем ещё девочке, только что закончившей закрытую школу при католическом монастыре. Она обожала его шутки и восторгалась его остроумием. Наградой ему служили её звонкий заливистый смех и восхищенные взгляды в его сторону.

 Она была легкомысленной, смешливой девчонкой - нет, от неё не дождешься философских рассуждений или чопорной строгости. Мать постоянно пыталась сдержать её порывы, но всё без толку.

а
 Но как же приятно, когда пара прекрасных девичьих глаз смотрит на тебя с таким искренним обожанием, а не с холодной скукой.

 Прошёл всего месяц их встреч, и однажды вечером, когда они гуляли вдвоём по берегу, она сама поцеловала его в щеку.

 Для неё это был первый в её жизни поцелуй. Она сама не знала, как решилась на это. Но так любопытно и немножко страшно, что же случится дальше?

 В этот момент Майкл окончательно позабыл обо всём на свете, поднявшаяся в нём волна страсти поглотила все прежние мысли и чувства - смыла память о прошлом, невеселые раздумья, грустные воспоминания растворились как дым в свежем морском воздухе.

 Он медленно привлёк её к себе, поймал её взгляд - огромные глаза смотрели на него чуть испуганно, с восторгом и ожиданием. Он осторожно поцеловал её - сначала очень нежно, а потом - впился ей в губы страстным поцелуем. И она - о, чудо, она ответила ему, её губки раскрылся ему навстречу, а глаза затуманились, она вся трепетала в его объятиях. Их поцелуй продолжался очень долго, и оба они сгорали от желания.

 Нет, невозможно - его, серенького и невзрачного, такого обыкновенного, хочет эта юная красавица, прекрасная, как Афродита, явившаяся из морской пены.

 Но это же правда - она действительно млела и таяла в его объятиях, и это чувство - что ты способен вызвать желание у юной сказочной нимфы, настолько захватило его, он стал будто пьяный от любви.

 Конечно, на следующий день он сделал ей предложение, и разумеется, её родители с огромной радостью приняли его.

 Завтра их свадьба. Нет, он не ждал этого счастья. Оно явилось к нему внезапно, и это чувство - разделённой счастливой любви, было настолько ярким, что померкли горькие воспоминания, он словно заново родился сейчас и начал жить с чистого листа - новым, счастливым, юным и чистым человеком.

 В медовый месяц, в разгар лета, они с супругой приехали в Англию. Молоденькой француженке оказалось тяжело привыкнуть к чопорным манерам и холодной сдержанности окружающих. Муж старался оградить её от светского общества, они много времени проводили вдвоём или в кругу семьи Майкла, мало общаясь со знакомыми.

 До слуха Майкла донеслись вести о женитьбе графа Беркли на мисс Элен Дарси. Но сейчас новости, которые еще полгода назад больно ранили бы его, вызвали только облегчение - его совесть успокоилась окончательно. Страшная боль, которую он пережил в прошлом году, ушла без следа. И он был рад, что Элен теперь тоже счастлива и, вероятно, здорова.

 Его юная супруга была на втором месяце беременности, через некоторое время он узнал от матери, что и леди Элен Беркли тоже находится в положении.

 Лишь год спустя они с Элен встретились случайно, на большом приёме. Элен приветливо помахала Майклу издалека, её взгляд искрился теплом, похоже, она не держала на него зла. Он кивнул ей в ответ с радостной улыбкой.

 Позже они оказались в одной компании общих родственников. Майкл представил семейству Беркли свою жену. Граф вёл себя с ним точно так же, как обычно раньше, не проявляя видимых эмоций, впрочем, вполне уважительно. Элен тепло пожала руки обоим супругам, ласково улыбнулась Джульетт. Майкл спросил её о здоровье детей - Фила и Роберта, потом о миссис Дарси. Они обменялись несколькими вежливыми фразами, рассказывая друг другу о своих детях. Майкл чувствовал некоторую неловкость, стыд за прошлое не оставил его. Но Элен, почувствовав его состояние, улыбалась ему с особенной теплотой. Это тепло ее взгляда проникло в самое его сердце, в какой-то миг он с трудом мог сдержать слезы, воспоминания вдруг нахлынули, вызвав страшную сумятицу в его успокоившейся было душе.

 Джеймс, оказавшийся поблизости, подошёл к ним и принял участие в их разговоре. Он пригласил Майкла и Джульетт на обед, сетуя, что миссис Дарси давно скучает по их беседам и по театру в обществе племянника.

 Итак, прошлое забыто. Майкл прощён, совесть его успокоилась окончательно.

 Донеслось до его ушей ещё кое-что из светских сплетен. Вдовствующая графиня Беркли завела молодого смазливого любовника, эту новость смаковали во всех салонах, графиню осуждали светские матроны - она, начисто забыв о своих обязанностях в приходе, забросила всякую благотворительность и пустилась во все тяжкие.

 Её видели с любовником в самых разных местах - на ипподромах, в клубах и в оперетте. Она сорила деньгами, а её любовник, происходивший из семьи разорившегося барона, вёл за её счёт весьма распутный образ жизни - проигрывал в казино и на скачках огромные деньги, дебоширил в клубах, заводил одну за одной новых содержанок - артисток оперы.

 Слова, сказанные Майклом о Мадлен, не остались без внимания. Несколько весьма уважаемых семейств отказались принимать её у себя. По гостиным постепенно распространился слух о том, что графиня Беркли лгала своему супругу, оклеветала своего пасынка ради наследства старого графа. Вся некрасивая история её лжи постепенно выходила наружу.

 Теперь, видя что графу Беркли оказывают уважение не только Дарси, Ковентри, но и Лоуренсы, Расселы, Мэтлоки, Фицуильямы и Де Бёр, а вдовствующую графиню эти семьи исключают из списка гостей и демонстративно не являются на те вечера, куда приходит она, и другие высокопоставленные семейства начали сторониться её.

 Родственники покойного графа Беркли, внимая им, тоже потеряли к ней всякое уважение и перестали принимать её.

 Она оказалась в изоляции, и даже её деньги не помогли спасти её репутацию, тем более, что она сама теперь губила её своим неприкрытым распутным поведением.

  Прошло чуть более года со дня возвращения Майкла в Англию, как произошло жуткое событие, вызвавшее немало толков в обществе: вдовствующая графиня Беркли была найдена мёртвой в запертой изнутри комнате одного закрытого лондонского клуба, пользующегося дурной репутацией. По всей видимости, графиня была ограблена уже после смерти - при ней не нашли ни денег ни драгоценностей.

  Вызванные с Боу-стрит эксперты определили причиной её смерти отравление принятой ей большой дозой опиума.

 Графиня не оставила завещания. Её наследником по закону был признан её сын - четырехлетний Морис, виконт Беркли. А опекуном мальчика суд назначил его ближайшего родственника - родного брата - графа Уильяма Беркли.

 Состояние графини Беркли оказалось в расстроенном виде. Имея доход около тридцати тысяч в год, она умудрилась растранжирить часть основного капитала. Её любовник, видимо, обворовывал её. Почти все драгоценности графини пропали без следа. И в её доме были явные следы кражи.

 Маленький Морис переехал жить в поместье своего старшего брата Уильяма - Беркли Касл, и у него, наконец, появилась настоящая любящая мама Элли и младший братик, точнее - племянник - Фил. До того времени малыш годами оставался в одиночестве в обществе только старой няни, он почти не помнил свою родную мать, мало уделявшую ему внимания.

 Морис был очень похож на Уильяма, даже больше, чем его собственный сын. Элен сразу заметила, что лицо этого малыша - почти точная копия с портрета мальчика на медальоне, подаренном ей когда-то леди Гвен.
 Фамильные черты старого графа Беркли сильно проявлялись во всех его потомках.

 Морис очень стеснялся поначалу, он не привык к людям, общаясь целыми днями только с одной няней. Но теперь ему наняли учителей, с ним каждый день гуляли и играли новые мама и папа - так проще им было называться - для всех их детей одинаково.

 Элен оказалось легко полюбить малыша так же крепко, как она любила его старшего брата и собственного сына, ведь он был маленькой копией Уильяма и смотрел на неё точно такими же большими карими глазами, с тем же обожанием.

 Через год в семье графа Беркли появился ещё один сын, а еще через два года - дочь.

 Потомки графа Беркли счастливо жили в местечке Беркли Касл ещё много десятков лет, а сам Беркли Касл превратился со временем из бедной деревушки в процветающий город, славный не только известным на всю Европу конным заводом Лукаса Бертона, но и двумя крупными текстильными фабриками, основанными графом Уильямом Беркли и со временем принесшими их владельцу и его потомкам огромное состояние, превысившее фамильное состояние их древнего рода.

 Наследник рода Беркли доказал, что заслужил свои капиталы по праву, что случай хоть и сыграл известную роль, но не только он определил его успех. И никакие злые козни или превратности судьбы не смогут разрушить будущее того, кто способен разумно управлять средствами и людьми.

 Сам древний замок после реставрации стал со временем объектом паломничества многочисленных туристов, оброс гостиницами, ресторанчиками, парками и музейными комплексами.
  Выяснилось, что у этого сооружения богатая история, восходящая ко временам римлян. Несколько раз здесь происходили крупные сражения, и даже пленную шотландскую королеву перед казнью держали несколько лет в стенах этого замка.
 Сюда в Беркли Касл потянулась состоятельная публика, городок, приобрел со временем весьма уютный респектабельный вид, стал модным местом отдыха богатых людей со всей страны.

 Удивительная история любви Элен и Уильяма не забыта их потомками. Их правнуки до сих пор помнят её и рассказывают о ней своим детям как семейное предание.
 
 
 
 
 
 
 
 
 Щурюсь от солнца, под солнце подставив лицо.
 
 Сосны колышутся, плещет у ног озерцо.
 
 В мареве сладком травы полевой
 
 Полог палатки парит над травой,
 
 Как живой, как живой.
 
 
  Под ковер зеленый загляни-ка:
  Земляника всюду, земляника
  И шмели, и шмели, и шмели.
  Что ж это за чудо, что же это?
  Это чудо - это просто лето
  У земли, у земли, у земли.
 
 
 Каждое лето в недолгой юдоли земной
 Вспышкою света светает и тает за мной.
 Сына и дочку в лесу и в саду
 Каждое лето по лету веду
 И шепчу на ходу:
 
 
  Под ковер зеленый загляни-ка:
  Земляника всюду, земляника
  И шмели, и шмели, и шмели.
  Что ж это за чудо, что же это?
  Это чудо - это просто лето
  У земли, у земли, у земли.
 
 
 Так и летят они, лето за летом вослед,
 Длинная стая от нас улетающих лет.
 Скоро и это - увы, на века -
 Взмоет стремительно под облака,
 А пока, а пока -
 
 
  Под ковер зеленый загляни-ка:
  Земляника всюду, земляника
  И шмели, и шмели, и шмели.
  Что ж это за чудо, что же это?
  Это чудо - это просто лето
 У земли, у земли, у земли.
 
 
 Вадим Егоров
 
 июль 1987 г.