Было пасмурное утро вторника, когда коллежский асессор Иван Прохорыч Подкопытов, протирая запотевшее от самоварного пара пенсне, изрек фразу, которой суждено было стать его жизненным кредо, девизом и, если угодно, эпитафией:
- Я давно понял, душа моя, что не стоит бороться со свиньями. Можно испачкаться, и, к тому же, доставить им удовольствие.
Жена его, Марья Петровна, дама с лицом печеного яблока и душой гимназического надзирателя, вздрогнула и перекрестила рот. Она всегда полагала, что муж говорит о сослуживцах из Казенной палаты, но в этот раз в интонации Ивана Прохорыча слышалось нечто настолько вселенское и при этом буквальное, что ей стало не по себе.
А повод, надобно сказать, был.
Накануне вечером Подкопытов возвращался домой через Щепной переулок, имея в кармане сверток с ряпушкой горячего копчения и сердце, полное тихой меланхолии. И тут, от дома купца Свистулькина, на него выкатился субъект. Субъект был одет в розовую коленкоровую рубаху, издавал запах лука и нутряного сала, а в руках держал детскую дудку, в которую, впрочем, не дудел, а грыз ее.
- Господин Подкопытов! - взвизгнул субъект голосом, каким, должно быть, скрипит несмазанная калитка ада. - Вы по какому праву вчера в клубе утверждали, будто "Ревизор" есть сатира на провинцию? Это есть сатира на всю Россию-с! И тем самым вы оскорбили меня лично!
Подкопытов оторопел. Он знал этого господина. Это был Аполлон Семеныч Трюхин, местный вольнодумец и дурак, проевший два наследства и уцелевший умом лишь в той степени, какая необходима, чтобы не попадать под конку.
- Помилуйте, - начал было Иван Прохорыч, прижимая к груди ряпушку. - Я вовсе не...
Но Трюхин уже вошел в раж. Он швырнул дудку в крапиву, выхватил откуда-то из-за голенища пузырек с чернилами и, высоко подпрыгнув (ибо был роста малого), плеснул содержимое в сторону асессора. Чернила были фиолетовые, с запахом йода. Они живописно легли не на сюртук Подкопытова, а на морду пробегавшей мимо бродячей собаки, которая от неожиданности села и стала похожа на неудачный рисунок акварелью.
- Вы мне ответите! - кричал Трюхин, входя в лужу и пуская пузыри галошей. - Я вас на дуэль!
Вот тут-то Иван Прохорыч и осознал главный закон мироздания. Стоя перед этим ходячим недоразумением, от которого пахло луком и агрессивным невежеством, он вдруг увидел не человека, а Свинью. Не в переносном, оскорбительном смысле, а в самом что ни на есть зоологическом, гротескном. Трюхин даже хрюкнул носом, утираясь.
- Воля ваша, Аполлон Семеныч, - поклонился Подкопытов с той особой вежливостью, с какой говорят с буйнопомешанными и околоточными надзирателями. - Стреляться - так стреляться.
На другой день, в шесть утра, они встретились за городской бойней. Секундантом Трюхина был приказчик из мясной лавки с бегающими глазами и топором за поясом ("для антуражу", как он объяснил). Секундантом Подкопытова - он сам, Иван Прохорыч, ибо он был человек деликатный и не хотел впутывать друзей в историю, пахнущую йодом и психопатией.
Противники встали у забора. Трюхину выдали пистолет, из которого стреляли еще при императоре Павле, и то, кажется, горохом. Подкопытов же взял с собой зонтик английской работы.
- Пли! - скомандовал приказчик и от волнения уронил топор себе на ногу.
Трюхин дернул курок. Кремень высек искру, порох на полке вспыхнул, но выстрела не последовало. Вместо этого из дула с тихим шипением вылетела струйка тепловатого пепла и осела на жилетку стрелявшего.
Трюхин уставился на бесполезное оружие с тем выражением вселенской обиды, с каким ребенок смотрит на лопнувший воздушный шарик.
- Осечка! - взвыл он. - Я требую сатисфакции! Я буду жаловаться в Сенат!
- Извольте, - кротко сказал Иван Прохорыч и, раскрыв зонтик (ибо начал накрапывать противный осенний дождик), повернулся и пошел прочь по хлюпкой грязи.
Трюхин остался у забора. Он был смешон, жалок и абсолютно, непроходимо грязен - и в прямом, и в переносном смысле. Он пытался что-то кричать, но ветер относил его слова в сторону бойни, где им вторило лишь равнодушное мычание обреченной скотины.
А Иван Прохорыч, придя домой, аккуратно повесил зонтик, вытер пенсне и сел пить чай с баранками. На душе у него было удивительно светло, как будто он не от дуэли ушел, а симфонический концерт прослушал.
Марья Петровна, заметив его мирное настроение, спросила о здоровье Аполлона Семеныча.
- Жив, здоров и, полагаю, счастлив, - ответил Подкопытов, макая баранку в варенье. - Я предоставил ему полную возможность бороться с ветряной мельницей без моего участия. Свинья осталась при своем хлеву и своих удовольствиях, а я при своем чистом сюртуке. Что и требовалось доказать.
За окном в этот момент что-то громко хрюкнуло. Но это, скорее всего, просто проезжала телега с неподмазанными колесами. А может быть, и нет. Впрочем, Иван Прохорыч уже не прислушивался. Он думал о том, не добавить ли в варенье корицы.