Новый компас я купил по дороге домой, в ларьке, притворявшемся треснувшей урной. Продавец - давешний факир, но уже в чалме из медицинского бинта - долго дул на ценник, пока тот не превратился в бабочку-капустницу.
- Бери, дорогой, направление истинное, - прошелестел он. - Только истина иногда кусается.
Я высыпал в его смуглую ладонь горсть утренних синяков, и сделка состоялась. За спиной догорал рабочий день: начальник, помахивая кнутом, ушёл пересчитывать пряники, а премия растворилась за углом, даже не попрощавшись.
Прибор походил на перепелиное яйцо с циферблатом. Стрелка томно вращалась, как куртизанка на пенсии, и пахла нафталином и вечерней сводкой.
Я вышел на проспект. Вернее, попытался - вместо него оказалось дно гигантского аквариума, по которому строевым шагом маршировали золотые рыбки в портупеях. Одна подплыла ко мне и строго потребовала паспорт.
- Куда путь держим? - осведомилась она, сверяя мою физиономию с отражением в мыльном пузыре.
Я двинулся дальше и провалился по пояс в чей-то монолог. Полная дама в шляпе, похожей на недостроенный курятник, дегустировала воздух и возмущалась его недостаточной солёностью. Мой компас чихнул и указал в её декольте, где мерцал вход в библиотеку моего имени.
В библиотеке пахло манной кашей и государственной изменой. По стеллажам, прикованные цепями к формулярам, бродили непрочитанные романы. Один, особенно тощий и в кожаном переплёте, вцепился мне в брючину.
- Читай меня, Цупрун! - взмолился он. - Хотя бы через абзац! Я тебе такое расскажу о потусторонней бюрократии!
Я отпихнул навязчивый фолиант, и он обиженно рассыпался на предлоги.
За столом восседал библиотекарь - давешний инвалид о трёх конечностях, но ноги уже сменились, и все были преимущественно левые.
- Мне бы что-нибудь по ориентированию на местности, - попросил я.
- Вся местность давно списана по акту, - злорадно ответил он и выдал подшивку моих собственных снов за прошлый квартал. - Распишитесь вот здесь кровью, а вот тут - зелёнкой.
Я расписался, и меня вывели под конвоем белых стихов.
Снаружи шёл проливной снег. Снежинки падали снизу вверх и при приземлении матерились тонкими детскими голосами. Прибор в моей руке подрагивал и тянул к ларьку с шаурмой, откуда доносилась настройка арфы.
Внутри, завёрнутый в лаваш, будто младенец, сидел мой начальник. Нос его пылал багровее прежнего, а кнут был обмотан салфеткой.
- Цупрун, - произнёс он с набитым ртом, из которого тянуло вечностью. - Ты когда премию вернёшь? Она уже четвёртому ангелу проигралась в нарды. А ты всё домой спешишь...
Я машинально проверил карман. Моя хрустящая награда лежала на месте, свернувшись эмбрионом и тихонько подвывая мотивами из оперетты.
- Это не премия, - осенило меня. - Это аванс за мою душу, Артура Цупруна!
Начальник подавился и стал медленно обращаться в акт ревизии. Пора было уносить ноги.
Компас взвизгнул и вывел меня через чёрный ход прямо в подкорку собственных ощущений. Нервные окончания играли там в домино с чувством вины и непрерывно жульничали. Вина была в пиджаке с чужого плеча и курила мои воспоминания одно за другим.
- Закурить не найдётся, Цупрун? - спросил я сам себя, но с другого бока. Обернувшись, я увидел собственную персону - на полсантиметра ниже и с пробором, уходящим в астрал.
- Ты кто? - выдохнули мы синхронно.
- Твоя пунктуальность, - последовал ответ. - Меня уволили ещё до твоего рождения, так что на работу ты всегда опаздывал по праву.
Тут ударил колокол. Огромный, чугунный, вырастающий прямо из бензиновой лужи. Звук был вишнёвого цвета и лип к рукам. Стрелка вытянулась в струну и загудела торжественным гимном желудочно-кишечного тракта.
Я открыл глаза. Вокруг царила кромешная канцелярия. Степлеры вальсировали с дыроколами, а скрепки совокуплялись, плодя бесконечные квитанции. Из факса медленно выползал вчерашний одноглазый кондуктор в треуголке.
- Ваша остановка, гражданин Цупрун. Конечная, - проскрежетал он. - Пункт приёма стеклотары и надежд. Дальше - пешком, и без глупостей.
Дверь трамвая (а это, наконец выяснилось, был трамвай) распахнулась. За ней сиял ослепительный свет, пахнущий мочёными яблоками и сокращением штатов.
Я выбрался наружу. Под ногами хрустели чьи-то невыполненные обещания. Вдалеке, на холме, стоял собственной персоной вчерашний я, помахивая моей заначкой, и укоризненно качал головой. Рядом пристроился факир, и оба смеялись без звука, как в старом немом кино.
Я полез в карман, чтобы свериться с направлением, но там было пусто. Лишь на самом дне лежала записка, начертанная прыгающим почерком:
"Ушёл на задание. Вернусь в четверг, если четверг вернётся. Твой компас".
Я, Артур Цупрун, сел прямо на землю, которая немедленно притворилась ковриком у дверей отдела кадров, и закурил свой последний билет. Прямо передо мной, наматывая круги, отплясывала лошадь в образе собаки, а из подворотни мутным глазом подмигивал завтрашний день. И где-то там, за всеми метаморфозами, меня, кажется, всё ещё ждал мой дом.