Аннотация: Это техногенная эсхатологическая драма с элементами хоррора познания, где "героизм" оказывается добровольным участием в бесконечной череде жертвоприношений ради сохранения статус-кво.
СФЕРА НА ТОМ СВЕТЕ
Вместо предисловия
Меня зовут Гарт Эриксон, и я тот, кто нашёл применение бывшим военным лётчикам, когда небо над Землёй стало тесным, а атмосфера - скучной. Я командовал "Червяком" - так мы, сто двадцать инженеров и техников, называли Лунный Кольцевой Коллайдер. Одиннадцать тысяч триста километров сверхпроводящего кабеля, уложенного в траншею под Морем Спокойствия. Мы гоняли протоны по кругу, разгоняя энергию до таких величин, что теоретики в Цюрихе крестились, хотя были атеистами.
Наш главный физик, доктор Вера Йоханссон, женщина с лицом школьной учительницы и характером сержанта морской пехоты, называла это "пялиться в глаз Божий". Я называл это работой. Хорошей, тяжёлой работой, где ошибка карается мгновенной разгерметизацией купола или выбросом излучения, от которого твои кости начнут светиться раньше, чем ты успеешь выругаться.
В тот цикл мы вышли на четырнадцать ПэВ. На полную мощность. Три смены подряд мы гоняли пучки, сталкивая их с ювелирной точностью в точке "Зенит-4". Вера сидела в рубке управления, вцепившись в подлокотники, и смотрела на поток данных. Я стоял у неё за спиной, чувствуя, как вибрирует палуба под ногами - это работали криогенные насосы, сердце "Червяка".
- Есть контакт, - сказала она буднично, но я видел, как побелели костяшки её пальцев. - Четырнадцать и три десятых. Смотри, Гарт.
На голографическом дисплее расцвело облако треков. Обычный фейерверк: пионы, каоны, мюоны, всё как в учебнике... и вдруг - пробел. Идеально круглая, чёрная дыра в поле детекторов. Как будто кто-то взял ножницы и аккуратно вырезал кусок реальности.
Мы назвали это "Сферой". Не потому, что увидели её - увидеть её было нельзя, - а потому, что область пространства в точке столкновения приобрела идеальную сферическую симметрию, замкнутую саму на себя. Она не излучала, не поглощала, не взаимодействовала. Она просто была там - сгустком чистой, организованной информации, упакованной плотнее, чем ядро нейтронной звезды.
- Мы пробили дыру, - сказала Вера, и в её голосе не было радости открытия. Был страх. - Только не в пространстве. Мы пробили дыру в закрытом протоколе реальности.
Следующие двадцать часов мы не спали. Сфера не распадалась. Нарушая все законы сохранения, она висела в вакуумной камере, не затухая, и, судя по телеметрии, начала осциллировать с частотой, которая в точности повторяла ритм альфа-волн человеческого мозга в состоянии медитации.
- Она слушает, - сказал я, озвучивая то, о чем боялись подумать все.
- Хуже, - отрезала Вера, глядя на спектрограф. - Она отвечает.
Мы начали передавать простые последовательности - простые числа, таблицу Менделеева, схему нашей Солнечной системы. Сфера молчала ровно сорок секунд. А потом выбросила в детекторы поток данных, который сжёг треть наших оптических линий. Когда мы восстановили картину, на дисплее висел чертёж.
Чертёж "Червяка". Нашего коллайдера. Но улучшенного. С узлами и геометрией, о которых мы даже не мечтали. И с одной маленькой деталью в центре: вместо точки столкновения была нарисована спираль, уходящая вниз, под плоскость кольца. И подпись. На языке, который мы не знали, но поняли сразу. Это был приказ.
- Они хотят, чтобы мы построили им дверь, - сказал я.
Тут на связь вышел Земной Координационный Центр. Какой-то генерал с лицом, забытым в морозилке ещё в прошлом веке, начал бубнить про немедленное прекращение эксперимента и протокол "Чистое небо".
- Вы не понимаете, - спокойно сказала Вера, не оборачиваясь к экрану. - Это не мы открыли их. Это они заставили нас открыть себя. Весь этот коллайдер - не наша идея. Это резонанс. Мы просто уловили эхо их замысла.
Генерал открыл рот, чтобы издать какой-то дурацкий приказ, но я нажал кнопку селектора.
- Шеф-инженер. Отключите внешний канал связи. Полностью.
В рубке воцарилась тишина. Только гудели насосы.
- Бунт, - спокойно сказала Вера. - Ты понимаешь, что к утру нас объявят пиратами?
- Плевать, - сказал я. - Ты видела чертёж. Узел "Гамма". Он требует в три раза больше мощности. Мы можем дать её, если отключим систему жизнеобеспечения жилых куполов. Всех. На сорок минут.
- Люди начнут замерзать через пятнадцать, - сказала Вера.
- Знаю. Я раздам распоряжение надеть скафандры и перейти на аварийные баллоны.
Она посмотрела на меня своими серыми, как лунная пыль, глазами, и я увидел в них то, за что когда-то полюбил её, ещё на Марсе, во время Второй Экспедиции. Холодный, чистый огонь познания, который плевать хотел на уставы, приказы и стоимость жизни, в котором всё было ясно: если мы не сделаем шаг сейчас, мы навсегда останемся обезьянами на двух планетах, гадающими, зачем зажглись звёзды.
- Сорок минут, - повторила она. - Приступай.
Я развернулся к своему пульту. Где-то далеко, за четверть миллиона километров, на дряхлой, перенаселённой Земле, политики и военные делили власть над лужей грязной воды. А здесь, под нашими ногами, стучал пульс нового закона физики. И этот закон требовал действий, а не обсуждений.
- Внимание, экипаж, - сказал я в общую связь. - Говорит командир. Всем надеть скафандры. Мы начинаем прожиг...
Я знал: когда мы включим спираль и откроем эту дверь, назад дороги не будет. Возможно, нас вообще не станет. Возможно, пространство-время свернётся в узел, и Луна превратится в сингулярность. Но есть вещи важнее безопасности. Например, узнать, что за сообщение оставило тебе во тьме существо, чей разум настолько превосходит твой, что его чертежи работают как гипноз.
Системы начали отсчёт. Я стоял, широко расставив ноги, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы ботинок, и смотрел на Веру. Она улыбалась - впервые за много лет. И эта улыбка стоила целой Вселенной.
Потому что именно ради неё, а не ради физики, я готов был заморозить себя, Луну и всё человечество к чёртовой матери.
Дверь открывается
Дверь открылась не в гиперпространство и не в другое измерение. Дверь открылась в самих нас.
Когда мощность достигла пика, и спиральный узел, встроенный нами в коллайдер по чужим чертежам, замкнул контур, никакого фейерверка не случилось. Просто в центре зала, прямо в воздухе, материализовался куб. Чёрный, ребром около трёх метров, с поверхностью, которая не отражала свет, а поглощала его вместе с мыслями. Смотреть на него было физически больно - мозг отказывался обрабатывать геометрию, где углы одновременно были прямыми и отсутствовали.
Вера стояла перед кубом, и по её лицу текли слёзы. Не от страха. От понимания.
- Это не их корабль, Гарт, - сказала она. - Это и есть Послание. Мы думали, они передали нам чертежи. А они передали себя.
Куб начал говорить. Не голосом. Он просто помещал готовые, упакованные блоки информации прямо в нашу кратковременную память - мы помнили то, чего никогда не знали.
Их цивилизация погибла сто миллионов лет назад. Они были первыми разумными в этой Галактике, возникли у звезды, которая давно прогорела до углеродного пепла, и достигли пика тогда, когда на Земле ещё даже динозавры не вылупились. Они построили свою сеть коллайдеров, ещё более грандиозную, чем наш "Червяк", и точно так же, как мы сейчас, пробили дыру в фундаментальную структуру реальности. Только за дырой оказались не ответы, а Пустота. Не вакуум. Не космос. Настоящая, философская Пустота - Ничто, которое начало сочиться в нашу Вселенную и пожирать информацию, стирая само понятие о существовании целых галактических рукавов.
Они успели только сделать то, что делаем мы сейчас: превратить себя в семя и бросить его в будущее. Они создали этот артефакт - инструкцию, библиотеку, надгробный камень и оружие в одном флаконе. И запрограммировали его ждать. Ждать, пока кто-то дорастёт до нужного уровня, повторит их ошибку и, следовательно, получит шанс её исправить. Но Куб был не просто посланием - он был маяком. И теперь, когда мы активировали его, он начал передавать сигнал дальше по цепочке узлов, расставленных Предтечами по всей Галактике. Последний из этих узлов всё ещё ждал своего часа в ядре Млечного Пути.
- Почему мы? - спросил я сухими губами.
Куб ответил. Я "вспомнил": они просчитали миллиарды сценариев. Из всех потенциальных разумных видов, которые могли возникнуть в Галактике, только люди обладали уникальным сочетанием агрессии, любопытства и абсолютного, патологического нежелания подчиняться законам природы. Они считали это не недостатком, а главным нашим достоинством.
- Вы - раковая опухоль мироздания, - дословно перевела Вера, усмехнувшись. - Но рак умеет выживать там, где здоровая ткань умирает.
У нас было три дня. Пустота, которую выпустили они и которую мы своим экспериментом невольно "позвали" заново, уже фокусировалась на Млечном Пути. Её нельзя взорвать, нельзя расстрелять, с ней нельзя договориться, потому что это не враг, не сущность, не бог. Это просто Прекращение. Как если бы кто-то нажал кнопку "выкл" на блоке питания реальности.
Куб предлагал единственное решение: превратить в оружие нас самих. Человеческий разум обладает квантовой природой, которую мы ещё не понимаем. А они поняли. Сознание - это не продукт мозга, а интерфейс. Мозг - приёмник, который улавливает сигнал из-за границы Теории Всего. И если сто, двести, тысячу сознаний собрать в единый фазовый контур и направить через ретранслятор, которым является "Червяк", то можно противопоставить Ничто - Утверждение. Информацию против энтропии. Грубый, коллективный удар, способный создать барьер и отбросить Пустоту от границ Галактики.
- Мы сожжём себе мозги, - сказала Вера. - Все, кто войдёт в контур. Не умрём. Но личности сотрутся. Останется чистая, функционирующая биомасса.
- Я согласен, - сказал я раньше, чем она закончила фразу.
- Я знаю, что согласен. Ты командир, ты романтик, ты идиот. Но людей нужно убедить.
И вот тут началось самое трудное. Не техника. Технику мы уже собрали. Сто двадцать человек экипажа, половина с обморожениями после того отключения отопления, уставшие, злые, напуганные. Я собрал их в главном зале, перед чёрным кубом, и сказал правду. Всю. Без прикрас. Сказал, что Земля, скорее всего, не поймёт угрозы, пока не начнут гаснуть звёзды. Что мы - единственный шанс, который человечество даже не осознало. Что те, кто войдут в контур, потеряют себя навсегда, но спасут триллионы жизней, которые ещё не родились.
Первым поднял руку Ларсен, шеф-инженер. Прагматик до мозга костей, тот самый, кто жаловался на перерасход охлаждающей жидкости.
- У меня на Земле две дочери, - сказал он. - Дуры, конечно. Одна в художницы подалась, другая - в юристы. Но я хочу, чтобы они успели наломать своих дров.
Второй была доктор Чен, наш биолог. Третьим - Майкл Обинна, пилот-дублёр, который за два года на Луне не сказал и сотни слов, а тут просто встал рядом с Верой и кивнул.
Они подходили один за другим. Инженеры, физики, техники, бывшие пилоты. Сто двенадцать человек из ста двадцати. Оставшиеся восемь... что ж. Я не держал зла. Не каждый готов умереть второй, окончательной смертью. Им предстояло обслуживать системы до последнего момента, а потом наблюдать. И жить с этим.
Мы подключили нейроинтерфейсы прямо там, в зале управления. Куб дал полную схему: специальные шлемы, сенсорные панели на висках и затылке, резонансные камеры, настроенные на альфа-ритм. Когда цепь замкнулась, я почувствовал, как моё Я начинает растворяться. Это не было больно. Это было похоже на погружение в тёплую, очень тёмную воду. Я слышал мысли Веры, воспоминания Ларсена, детский смех дочерей Чен, запах африканской земли из памяти Обинны. Мы стали единым существом, стодвенадцатиглавым, стодвадцатисердечным, и это существо посмотрело в глаза Пустоте.
Пустота уже подошла близко. Она пожирала окраины Млечного Пути - не взрывая, не сжимая, а просто оставляя за собой отсутствие. Мы ударили не силой. Силой против Ничто не попрёшь. Мы ударили смыслом, сложностью, самой идеей нашего бытия - всей жестокостью, всей любовью, всей тоской и надеждой, что накопилась в людях за тысячи лет войн и открытий. Мы крикнули в темноту: "Мы есть". И темнота отступила.
Возвращение себя
Я очнулся через двое суток. Один. Шлем был сорван, лицо залито кровью из носа. Вокруг меня лежали тела. Вера была без сознания, дышала, но глаза её были пусты - два серых озера, в которых больше не светился разум. От нашего коллективного "Я" остались только осколки, разбросанные по повреждённым мозгам ста двенадцати героев.
Выживших, как потом подсчитали, было тридцать семь. Полностью разумных - четверо. Я, двое техников и Ларсен, который лишился речи, но сохранил способность изобретать - в его мастерской позже нашли чертежи двигателя, работающего на принципах, которые появятся в учебниках только через век.
Вера не узнала меня. Она сидела на койке, смотрела в стену и иногда шептала формулы, до которых человечество дойдёт только в следующем тысячелетии. Я держал её за руку и говорил спасибо. Она не отвечала.
Через месяц пришёл транспорт с Земли. Генералы, комиссары, журналисты. Они спрашивали, что мы нашли. Я показал им данные, схемы, записи. Я показал им спасённый Млечный Путь. Они смотрели на цифры и кивали, но в глазах у них был тот самый вечный, неистребимый человеческий страх перед тем, чего нельзя потрогать. Они объявили эксперимент успешным, а нас - героями. И засекретили всё к чёртовой матери.
Но четырнадцать месяцев спустя, когда мы с Ларсеном уже работали над его батарейкой на морской воде, а Вера сидела у окна в госпитале на Гавайях, Куб принял сигнал. Сигнал от конечного узла - того самого, что ждал в ядре Галактики сто миллионов лет. И ответный сигнал превратил наши шрамы в карту.
Призрак машины
В тот день Ларсен чинил кофемашину. Он всегда чинил что-то, когда думал - его молчание требовало работы рук. Я сидел у окна и смотрел на океан, пытаясь вспомнить, какого цвета были глаза Веры до контура. Серые, как лунная пыль. Но в памяти они теперь были просто серыми - без того оттенка, который я когда-то называл "цветом грозы над Морем Спокойствия". Я терял детали. Мы все их теряли - медленно, по крупицам, словно Пустота всё же откусила от нас по маленькому куску.
- Гарт, - вдруг произнесла Вера.
Я обернулся. Она не говорила четырнадцать месяцев. Ни одного слова. Только формулы - шёпотом, в стену, на языке, которого никто не понимал. А сейчас она смотрела на меня, и её глаза были ясными. Абсолютно ясными.
- Куб активировал последний узел. Сигнал идёт прямо в нас.
Она встала с койки - впервые за всё время - и подошла к окну. Её движения были чужими, слишком плавными, словно она заново училась управлять телом.
- Они не просто нас услышали. Они нас позвали. Тот, кто ждал в конечном узле, хочет говорить.
- Кто? - спросил я.
Она обернулась, и в её глазах мелькнул тот самый холодный огонь. Только теперь к нему примешивалось что-то ещё - знание, которое она не могла получить из своих формул.
- Смотритель. Последний из Предтеч.
Мы стартовали через неделю на "Пилигриме" - старом грузовике класса "черепаха", который Ларсен модифицировал до состояния, при котором корабль, по его выражению, "не развалится на атомы в первые пять минут". Нас было шестеро. Я, Ларсен, Вера, доктор Чен с её новыми, слепыми, но видящими Пустоту глазами, и двое техников из первого контура - тех, кто выжил и сохранил рассудок. Плюс Куб, который мы погрузили в грузовой отсек. Он всё ещё работал, передавая координаты.
Конечный узел находился не где-то на краю Галактики, а в самом её сердце - Стрелец А*, сверхмассивная чёрная дыра. Точнее, не в ней самой, а в аккреционном диске, на орбите, где пространство-время было скручено гравитацией в такой узел, что обычная физика там теряла смысл. Ларсен, изучив данные Куба, написал на планшете: "ОНИ ПОСТРОИЛИ СТАНЦИЮ ПРЯМО НА ГОРИЗОНТЕ. КАК???"
Вера, которая теперь, казалось, знала ответы ещё до того, как задавались вопросы, ответила: "Они не строили её на горизонте. Они построили горизонт вокруг неё".
Дорога заняла одиннадцать месяцев по бортовому времени и почти два года по земному. Когда мы вышли из последнего прыжка, Чен, глядя слепыми глазами на главный экран, прошептала: "Она прекрасна. Я вижу её... по-другому. Не как свет, а как... архитектуру. Как чертёж, нарисованный гравитацией".
Станция Предтеч висела в пустоте, в сотне астрономических единиц от горизонта событий. Она была похожа на цветок, распустившийся из зеркальных лепестков, каждый размером с Лондон. Лепестки отражали излучение аккреционного диска, и от этого станция светилась холодным, мёртвым светом. Она была не просто заброшена - она была идеально сохранена, как будто её покинули вчера.
- Она ждала, - сказала Вера. - Сто миллионов лет ждала. Но для неё это как одна ночь.
Стыковка заняла три часа. Ларсен матерился одними губами - его паралич не позволял издавать звуков, но губы двигались безостановочно, складывая слова, которые я читал как по книге. Док Чен вела корабль по его чертежам. Когда шлюз открылся, изнутри пахнуло воздухом. Свежим. С запахом чего-то, похожего на озон и сухую траву.
- Атмосфера земного типа, - сказала Чен. - Разница в полпроцента. Они знали, что кто-то придёт. Кто-то, кто дышит кислородом и азотом.
Мы вошли в главный зал станции - гигантскую сферу, внутренняя поверхность которой была покрыта не то экранами, не то живым металлом, менявшим цвет от нашего присутствия. В центре зала стоял он.
Существо было трёхметровым, гуманоидным, но с пропорциями, от которых у человека развилась бы дисморфофобия. Слишком длинные конечности, слишком узкое туловище, слишком большая голова с золотистыми глазами без зрачков. Его кожа была серебристой, как у дельфина, и покрыта едва заметным геометрическим узором, который переливался в ритме нашего дыхания.
- Вы пришли, - сказал он.
Не ртом. Голос возник прямо в наших головах - чистый, ясный, с лёгким акцентом, который я не мог опознать, но который напомнил мне голос моей матери, читавшей мне книжки в детстве. Позже я понял, что это был не перевод - он просто активировал те участки нашей памяти, где хранились нужные смыслы.
- Я - Смотритель конечного узла. Последний из тех, кто создал Кубы. Последний, кто видел Пустоту вблизи. И первый, кто приветствует вас от имени мёртвых.
Вера подошла к нему вплотную. Она была почти на метр ниже, но смотрела снизу вверх с таким выражением, словно это он должен был ей представиться.
- Как ты узнал, что мы придём?
- Я не узнал, - ответил Смотритель. - Я верил. Вера - это главное оружие против Пустоты. Вы это поняли, когда отдали себя контуру. Вы верили не в бога, не в науку, не в человечество. Вы верили друг в друга. Именно это наша математика называет "нередуцируемым вектором утверждения".
Он замолчал, и я впервые увидел, как инопланетянин колеблется. Словно он не хотел говорить то, что должен был сказать дальше.
- Вы создали первый барьер. Вы отбросили Пустоту от границ Галактики. Но ваш удар, при всей его силе, был груб. Как удар кулаком по воде. Пустота расступилась - и сошлась снова. Хуже того: часть её просочилась внутрь ещё тогда, когда вы впервые открыли Сферу. Она здесь. Она в вашей Солнечной системе. И она адаптируется.
Он поднял руку и коснулся стены. Металл стал прозрачным. Перед нами развернулась голографическая карта нашей планетной системы. Вокруг Земли, прямо в вакууме, висело нечто вроде чёрного нимба - тончайшая, пульсирующая пелена, похожая на нейронную сеть, которая оплетала планету, проникала в атмосферу, в города, в дома, в головы миллиарды человек. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха - от узнавания. Четырнадцать месяцев я терял детали. Серый цвет глаз. Запах гавайского океана. А теперь я терял больше. Имя дочерей Ларсена. Их лица. Что-то внутри меня медленно гасло, и я даже не замечал этого. Теперь, глядя на карту, я заметил.
- Сколько у нас времени? - спросил я.
- Десять лет до потери способности к творчеству, - ответил Смотритель. - Двадцать - до потери воли к размножению. Пятьдесят - до полного коллапса речи и разума. А потом ваше солнце погаснет, как свечка на ветру.
Наступила тишина. Ларсен поднял планшет. Его пальцы дрожали - впервые за всё время.
"МОЯ ДОЧЬ. ХУДОЖНИЦА. ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК БЫЛ МЕСЯЦ НАЗАД. ОНА СКАЗАЛА ЧТО КРАСКИ СТАЛИ СЕРЫМИ. ЧТО ОНА БОЛЬШЕ НЕ ПОМНИТ ЗАЧЕМ РИСОВАТЬ. Я ДУМАЛ, ЭТО БОЛЕЗНЬ."
Смотритель посмотрел на Ларсена - впервые прямо, глаза в глаза, - и я увидел на его нечеловеческом лице выражение, которое не ожидал увидеть. Сострадание.
- Это не болезнь. Это Пустота ест её изнутри. Смысл её жизни. Цвет. Вдохновение. Сначала исчезает большое - мечты, идеалы, вера. Потом - малое. Вкус хлеба. Цвет неба. Имена близких. Сначала она забудет, зачем рисовать. Потом - как рисовать. Потом - что такое "рисовать". Потом - что такое "она".
- Говори, как её остановить, - сказала Вера. Её голос был стальным. Тем самым, который я помнил по "Червяку", когда она отдавала приказы в аварийной ситуации.
Смотритель повернулся ко мне. Его золотистые глаза смотрели сквозь меня - в прямом смысле, вглубь черепа, в извилины мозга, куда живым заглядывать не полагается.
- Есть способ. Не барьер. Не защита. Полное уничтожение Пустоты. Оружие абсолютного утверждения - луч чистой, несокрушимой реальности, способный выжечь любую антиинформацию. Мы, Предтечи, пытались создать его в самом конце. Наш последний эксперимент развернули здесь, на орбите чёрной дыры. Мы не успели его запустить. Времени не хватило. Мы уже умирали - Пустота добралась до нашего солнца раньше, чем мы закончили расчёты.
- Что нужно? - спросил я, уже зная ответ.
- Нужен коллайдер. Самый большой из возможных. Его кольцо должно опоясывать саму чёрную дыру - горизонт событий. И нужен пилот. Один человек, который войдёт в контур этого коллайдера и станет фокусом луча. Ядром утверждения.
- Почему один? - спросила Вера. - В прошлый раз был контур из ста двенадцати.
- Потому что прошлый раз был удар по границе. Грубый, коллективный, рассеянный. Луч требует абсолютной когерентности. Единственного вектора. Контур из ста двенадцати - это крик толпы. А для луча нужно Слово. Слово может сказать только один. Тот, кто любит жизнь больше всех вас. Тот, кто командир.
Я почувствовал, как Вера сжала мою руку - до боли, до хруста. Она уже всё поняла.
- Нет, - сказала она.
- Есть другие варианты? - спросил я Смотрителя, не глядя на Веру.
- Мы искали их сто тысяч лет, - тихо ответил он. - Мы перебрали все варианты. Мы создали искусственные интеллекты, которые сами стали цивилизациями. Мы разобрали и собрали обратно гравитацию. Мы умирали, искали ответ и умирали снова. Ничего не работает. Только одно - живое сознание, прошедшее через отказ от себя добровольно, без принуждения и без надежды на возвращение. Жертва, которая становится оружием.
- Я согласен, - сказал я.
Вера отпустила мою руку. Отвернулась. Её плечи дрожали - один раз, два, - а потом замерли. Я знал этот жест. Так она брала себя в руки перед тем, как принять неизбежное.
Смотритель кивнул. Я увидел в его золотистых глазах то, чего не видел ни в одном живом существе. Уважение. А может быть, зависть. Зависть мёртвого к живому, который готов умереть.
- Тогда начнём, - сказал он. - У нас мало времени. Очень мало.
Горизонт
Следующие полгода я не спал. В буквальном смысле. Смотритель ввёл мне в кровь нанитов - наследие Предтеч, - которые подавляли потребность во сне, ускоряли регенерацию нейронов и позволяли работать на пределе возможностей двадцать четыре часа в сутки. Вера протестовала - кричала, что это убьёт меня раньше, чем Пустота. Но Смотритель лишь пожал плечами: "Он всё равно умрёт. Но до того момента он должен успеть".
Мы вернулись в Солнечную систему через двое суток после разговора. Но не так, как в прошлый раз. Не с повинной. Военные, которые всё ещё числили нас пиратами после угона "Пилигрима" четырнадцать месяцев назад, подняли по тревоге весь флот. Три крейсера класса "Паладин" взяли нас в кольцо на подлёте к Земле. Генерал Морган - тот самый, с лицом из морозилки - лично вышел на связь и потребовал немедленной сдачи.
Я вышел в эфир и говорил три часа подряд. Без перерыва. Я выложил всё: про Куб, про контур, про сто двенадцать героев, про Смотрителя, про чёрный нимб вокруг Земли. Я сбросил им все данные - матрицы Предтеч, расчёты, записи телеметрии "Червяка", прямые сканы из мозга Чен, которая теперь видела Пустоту отчётливее, чем любой прибор.
Морган молчал минуту. Потом сказал:
- Доказательства.
- Они у вас перед глазами, - ответила Вера, не давая мне сказать. - Посмотрите на статистику психических расстройств за последний год. На уровень самоубийств. На кривую рождаемости. Это не экономика, не политика, не война. Это Пустота жрёт ваших людей изнутри, генерал. И пока мы тут говорим, она сжирает ещё несколько тысяч.
Она взяла паузу. А потом добавила - тихо, но так, что у меня мурашки пошли по коже:
- У вас есть дочь, генерал. Я знаю это из тех данных, которые вы считали засекреченными. Ей четырнадцать. Она перестала общаться с вами три месяца назад. А теперь перестала улыбаться. Скажите мне, что это просто подростковый кризис. Скажите мне это в глаза.
Морган побледнел. Мы видели это на экране. Через двенадцать часов Совбез ООН собрался на закрытое заседание. Ещё через сутки, после прямой трансляции из мозга Чен и личного вмешательства десятка видных учёных, которым мы сбросили данные, они вынесли вердикт.
- Мы даём вам ресурсы, - сказал Морган, и я впервые увидел, как его ледяные глаза потеплели. - Все ресурсы. Всю энергию. Всех инженеров. Стройте. Если вы правы - мы спасены. Если нет... что ж, хотя бы умрём, пытаясь.
Так начался Проект "Горизонт". Самая грандиозная стройка в истории человечества.
Мы не стали строить коллайдер на орбите чёрной дыры. На это ушли бы десятилетия, которых у нас не было. Вместо этого Смотритель показал нам, как использовать саму чёрную дыру. Её аккреционный диск и релятивистские джеты - струи плазмы, вырывающиеся из полюсов Стрельца А* со скоростью, близкой к световой, - становились гигантскими ускорительными камерами. Мы впрягли в работу монстра массой в четыре миллиона солнц. Он стал нашим магнитом, нашим криостатом, нашим сердцем.