Эта рукопись была найдена на Вилле Папирусов и расшифрована Г.Е. Геймом (G.E. Heim) - внуком знаменитого М.Г. Гейма, который столетием раньше обнаружил в Палео-Лимиссо гробницу и стихи древнегреческой поэтессы Билитис. Рукопись примечательна не только тем, что в отличие от подавляющего большинства геркуланумских папирусов написана на латыни. Она демонстрирует поразительную сохранность (из шестидесяти трех стихотворений пятьдесят четыре практически не повреждены и предполагают минимальные конъектуры, при том что девять стихотворений утрачены полностью), однако содержание свитка и авторство вызывают много вопросов. Ни Ромилий Ренат (Romilius Renatus, личное имя неизвестно), ни его творчество не упоминаются ни в одном дошедшем до нас источнике; другие его книги или по меньшей мере цитаты в нашем распоряжении также отсутствуют, что позволяет говорить об уникальности находки. Датировка относительна: косвенные признаки указывают на то, что рукопись создана не ранее 66 и, разумеется, не позднее 79 года н.э. Что касается содержания, то здесь автор нарушает принцип так называемого "приятного разнообразия": каждое стихотворение представляет собой инвективу, исключений нет (сомнительно, чтобы девять утраченных текстов, четыре в начале и пять в конце, отступали от общего правила). Впрочем, сюжеты их достаточно фантастичны, хотя о персонажах того же сказать нельзя. Рассмотрим образную систему подробнее. Весь корпус можно для удобства разделить на три более или менее равные части: первая высмеивает некую Вомицию, ее дочь Вомитиллу и супруга Вомиции, иноземца Хульги, который полагает себя отцом Вомитиллы, над чем автор иронизирует отдельно. Если Вомиция и Вомитилла - имена безусловно вымышленные (лат. vomitio - рвота), то Хульги (перевод смягчен, вариант, близкий к оригиналу, - Хуйги) - явный эрратив скандинавского Хельги. Те же скандинавские мотивы мы видим в некоторых инвективах, обращенных к Турпилии: хотя имя у героини латинское, поэт прямо называет ее (стих. XLI) "скандинавской ледышкой". Таким образом, если принимать за верное странный для античного автора, но пристальный и глубокий интерес к варварской культуре (см. также стих. XXI), подлинным ее именем (по значению, лат. turpis - отвратительный, безобразный) могло быть Льот или Льотунн (тогда, чтобы сохранить игру слов, имя Турпилия имеет смысл передавать как Трупилия). Это, однако, еще предстоит доказать. Наконец, последняя часть посвящена любовнику Турпилии Фениксу, бывшей любовнице Феникса Полле и любовнику Поллы Рагозию (sic!) (еще одно безусловно вымышленное имя, хотя менее оскорбительное, чем Хульги: в стих. XLIIпоэтпоказательно издевается над неспособностью адресата подписаться без ошибок). Обвинения разнообразием не отличаются: женщин автор, в точности следуя современной ему традиции, попрекает сексуальной неразборчивостью (Вомиция, Вомитилла, Турпилия, Полла), проституцией (Вомиция, Вомитилла) и глупостью (Турпилия); мужчин - уродством (Феникс), глупостью на грани с умственной отсталостью (Рагозий), унизительной связью с другими мужчинами (Хульги) и, что довольно необычно, склонностью к педофилии (снова Феникс и в меньшей степени Рагозий). Если законы жанра соблюдены, то речь идет о реально существовавших людях, до определенного времени живших в Геркулануме или Помпеях: позднее Полла по неизвестным причинам перебирается в Верхнюю Мёзию (совр. Сербия), а Турпилия - в Далмацию (совр. Черногория). К верхушке общества они, как и автор, не принадлежали; допустимо говорить о зажиточных плебеях или даже вольноотпущенниках. Все прочее еще ждет своего исследователя.
V
Какова Вомиция наша, гляньте:
торговала собой на всех дорогах,
и недорого: промокоды, скидки,
ведь иначе вовсе бы не купили.
Но теперь горда, задрала носище,
распрямила изжеванную шею:
ей, подумать только, супруг сыскался -
без зубов, престарелый уголовник,
по прозванию варварскому Хульги!
Муж завидный, как же таким не хвастать,
как себя не мнить добронравной дамой?
VI
Вомитилла умом своим не блещет,
что она умеет - так это плавать.
Да, в воде-то она совсем не тонет,
но в науках не на плаву девица:
ведь когда бы не ритор терпеливый,
плавать, плавать ей и никак не выплыть,
ни на двоечку, ни на единичку.
VII
Варвар Хульги - отпущенник особый,
не рабом он был, а рецидивистом,
но в тюрьме талантов не тратил даром
[ни талантов, ни распоследней драхмы]:
он тюремщиков ублажал прилежно,
оттого и выпущен был до срока.
Он к тюремщикам по сей день приходит
изъявить благодарность по старинке,
как отпущенникам велит обычай.
Правда, очень редко он ныне чтится,
ну да варвар Хульги - другое дело,
не нарадуются ему патроны:
ах, какой златоуст он, право слово,
не покажет зубов за неименьем,
и язык тем концом во рту подвешен.
Об отпущеннике подобном слава,
я считаю, всюду должна греметь бы:
в соцсетях, на заборах и на стенах,
если только вернет нам стены Дуров,
и в стихах я его стократ [пр]ославлю.
VIII
Плавать хотела всегда и не тонуть Вомитилла,
рыбку победы ловить в мутной от взяток воде.
С рыбкой не вышло. Ну что ж, дева, однако, не тонет.
Нет, Вомитиллу не зря числят квириты дерьмом!
X
Очень любит Хульги повсюду хвастать:
есть, мол, дочь у него, что род продолжит,
унаследует все его кредиты
[и диваны продавленные тоже].
Что за дочь, картинка [в отхожем месте]!
Мужика иного пошире будет
и в плечах могучих, и в пухлых щечках:
правильный квадрат у нее фигура,
и характер дивный: не дочь - волчица!
Верно, в мать пошла с ее волчьим нравом.
Любит Хульги хвастать своим потомством,
и неведомо варвару дурному,
что волчица-мать знать никак не может,
от кого она зачала дочурку.
XI
А Вомиция обожает хвастать
наворованным под шумок достатком
и ловкачеством беспримерным Хульги,
что обоерук, как любой двурушник
или как любой оператор банка,
что изводит доверчивых клиентов,
вновь и вновь звоня им по телефону
с информацией о возможном взломе
(но совсем извести их он не в силах,
легковерность в людях, увы, живуча).
Да, велик достаток, и даже очень:
ведь Вомиция раз в неделю может
не отбросы есть, как она привыкла,
а купить зачерствевшую лепешку,
где садов еще не разбила плесень
в отпечатках чьих-то пытливых пальцев.
На такую роскошь не жалко асса,
то есть ass'а - платить-то будет Хульги.
XIII
Хульги, по правде сказать, варваром был и остался:
в инсуле верхний этаж занял он, не одолжась.
Время платить по счетам - он кукарекает гордо:
"Да вы хоть знаете тут, кто я, мать вашу, такой?
Вы пожалеете все! Каждый из вас пожалеет!
Зря вы хотите с меня лишнюю плату взыскать!
Кто я такой? Не секрет: рецидивист синелапый!
Так что жалейте! А ну, живо жалейте меня!"
XIV
Вомитилла правит своей повозкой,
лишь вином как следует нахлеставшись.
Как обычно, ремонт повозки Хульги
ей оплатит, торгуя дряхлым задом.
XVI
Полагает Вомиция красивой
всю себя: и морщинистую шею,
и парик на залысинах обширных,
и обвисшие по колено щеки.
А какие губы! Они подобны
не бутону нежному алой розы,
а Большой Клоаке, разящей вонью
наповал при легчайшем поцелуе
(впрочем, Хульги взыскателен не слишком,
он в тюрьме клоаки лизал похуже).
Что до рук, то они под стать всей стати:
ощетинились желтыми когтями,
чтобы грубой силой скогтить клиента,
если подобру он возлечь не хочет.
А про грудь ее промолчу, пожалуй,
не то вырвет читателя ненароком.
Возраст как вино, что давно прокисло,
превратившись в мутный, едучий уксус:
ведь пошел красотке шестой десяток,
ей бы внуков ждать, а не молодиться.
Да, жену прекрасней не вдруг найдем мы!
За Еленой этой Парис, поверьте,
не поплыл бы в Спарту, а приплатил бы,
лишь бы вовсе такой красы не видеть.
XIX
Феникс, надо сказать, не молодеет,
молодеют только его девицы:
та же Полла в свои шестнадцать весен
походила обликом на ребенка,
но могла похвастать умом недетским.
А Турпилия и лицом малышка,
и ведет себя как дитя без няньки:
школу бросила, прокляла работу,
за сто тысяч денег свои под[д]елки
продавать пытается то по дружбе,
то взывая к жалости щедрости беспримерной
незнакомцев отзывчивых в соцсетке.
Феникс не молодеет, право слово,
и повадок своих менять не хочет.
Так кого же на склоне лет безбедных
возжелает Феникс - новорожденных?
XXII
Плачет Турпилия вновь о том, как друзья к ней жестоки:
кошек себе завели, словно в насмешку над ней!
В гости теперь не пойти вовеки Турпилии бедной,
и пандемия не в счет, и супрастин ей не брат!
Гибель - в одном волоске: глотнет его с воздухом дева,
и... ничего! полный ноль! [кладбище, гроб, гроб, кинед!]
Так ли, Турпилия, все? А Феникс, игрок знаменитый,
делит с тобой что ни ночь [столбиком] ложе и кров!
Где аллергия твоя? Не душит тебя Генрих Квинке?
Феникс покуда не кот, но ведь порядочный скот!
XXIV
Вы бы хотели узнать, как судьбы ломает газлайтинг?
Что ж, у Турпилии есть свой [не]наглядный пример.
В школе твердили ей все: и старый учитель, и сверстник, -
будто годится она разве что форум мести.
Школа давно позади, но дева сидит без работы:
снова газлайтят! теперь - в каждом отделе HR!
Всяк ей с порога твердит: такая она негодяйка,
что даже форум мести будет ничуть не годна!
XXV
Турпилия больна, и как жестоко!
ведет не блог - историю болезни:
сперва был энурез, потом чесотка,
молочница (грибное место Юггот!),
депрессия, репрессия, эмбарго
(что дальше - депортация из жизни?),
полипы, анемоны и медузы,
а следом - простатит, сатириазис,
крапивница, капустница и рожа
(не розами усыпан путь заразы!),
гиперактивность, анэнцефалия,
водобоязнь (вперед, в Средневековье!),
бесплодие, родильная горячка...
Турпилия больна! Так что же Феникс
не вызовет врача? Все очень просто:
в начале был не логос - псевдологос!
XXIX
Правду квириты рекут: Турпилия очень учена.
Смейся кто хочет, но факт сам говорит за себя.
Вот, например, как она слепое пятно разъяснила:
"в нем мы не видим ни зги, зрения вовсе в нем нет".
О! поспешите сплести в венец благовонные лавры -
завтра ученость ее кровью драконьей вскипит!
Сущий герундий - пятно! Поведает завтра нам дева,
что за таинственный цвет желтому телу присущ!
XXX
"Грустно, скажу я вам жить, без прозвища цепкого людям", -
пишет Турпилия вдруг, словно вандал, на стене.
Тотчас к ней скальды сошлись, напившись как следует меда