Опять велит луна полям переменить
золотную стерню на рытый бархат ран,
опять воскресный день пронизывает нить
минувшего, опять в слезах застыл туман.
Опять былье надежд, предвидя холода,
в серебряный сундук упрячет огород,
и траурную песнь затянет сад, когда
тела семян в земле садовник погребет.
И с карканьем ворон смешается скулеж
собачий, будет гусь по братьям голосить
в день смерти, задрожит ручей забытый, рожь
свой запах привнесет в дыхание росы.
Старинной башней храм проглянет в вышине,
как только урожай каштанов будет сжат:
забавы для детей заманчивее нет,
чем поднести к губам колючего ежа.
Раскроется опять дубовый гроб ларя,
в нем платье прежних лет, наряды мертвецов.
О мяте в бороздах одежных говоря,
дохнет немая тьма в склоненное лицо.
А в сердце оживет проросток доброты,
его не вырвет скорбь и не побьет мороз:
кровав и горд бодяк, что светится сквозь тын
бедняцким алтарем, не ведающим роз.