Тихонова Татьяна Викторовна
Солнечная полоса

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Продолжение рассказа "Солнечная полоса". Название, скорее всего, изменится.
  Колония на Одиссее
  
  Каждое утро робот-уборщик сгребал ночных бабочек и опавшие листья. Осень по местным меркам. Осенью здесь красиво, как на Земле. Но листья опадают в зимнем саду, а бабочки расплодились в углу возле теплоцентрали, там много паутины и куколок. А за пределами оранжереи становится все холоднее. В бескрайних пустошах плывут густые туманы, подсвеченные низко стоящей в это время года звездой.
  - Ты понимаешь, я ведь ему говорил, не воруй, а он ворует. Не знаю, что делать, -говорил Давыдов.
  Давыдов Алекс, угрюмый, сутулый, брюзга и к тому же биофизик. Зато с ним можно поговорить и при этом отдохнуть. Он обернулся, потому что его собеседник замолчал.
  Тот долго возился - менял поливной распрыскиватель, заменил, теперь сидел, обхватив руками колени, сцепив руки в замок, уставившись на опадающий сад. Чернышев вечно что-нибудь налаживал, чинил, его можно было обнаружить везде, где что-нибудь барахлило или отвалилось. В рабочем комбезе и с карманами, вечно набитыми отвертками, индикаторами. Невысокий, немногословный, он обычно хмуро молчал или вдруг непонятно и очень как-то открыто улыбался. Сейчас он слушал Алекса. Потом пожал плечами. Спросил:
  - Ты уверен, что он ворует?
  - Он и не отрицает.
  - А что он говорит? Почему ворует?
  Давыдов не слышал, забрался с граблями под каменное дерево с Кимры. Оно уже не растёт. Да и не дерево, обломок огромного ствола, застывшего давно во льдах. Когда Танака заказал его с Кимры для сада камней, оно прибыло в рефрижераторе. Все ходили посмотреть - в излучине, в льдышке, застыло что-то похожее на куколку. Из неё Танака и восстановил бабочек. На Кимре таких уже давно нет, а здесь, на станции, есть. Страшные, серо-голубые, похожие на мятый лист бумаги.
  - Скучно, говорит. Что он ещё может сказать, это же Митч, - буркнул Давыдов из-под дерева.
  Обычное дело - эти работы в зимнем саду и оранжереях. За столько лет втягиваешься. Больше некому делать, только самим жителям посёлка. Система, обслуживающая оранжереи, вышла из строя давно, а без оранжерей придётся жевать пластиковую еду. Нейросхемотехник Жиль обижался:
  - Обещали, что заявки с Одиссея будут иметь статус первоочередных! И вообще, у меня есть своя работа.
  Но настырно каждый раз вызывался помогать. А работы много. То не включились фонари по правой стороне улицы, то слишком сильно морозил холодильник в биохимической лаборатории, ломались роботы. Что-то удавалось запустить вновь, а что-то, как садовые манипуляторы, не поддавалось ни в какую. Но специалистов не хватало, никто не хотел работать на далёком Одиссее. Строители сюда так и не полетели.
  - А что он ворует? - спросил Чернышев.
  Просто вдруг дошло, что никогда не спрашивал об этом. Но ведь Митчу незачем воровать. У него всё есть. Митч состоятельный, чуть ли не самый обеспеченный, человек здесь.
  - Пробы. Он ворует мои пробы. - Давыдов сел под деревом с Кимры.
  Чернышев добрался до него, тоже сел и уставился в огромное окно, во всю стену.
  Вечерело. Пустоши тянулись унылой чередой, но сейчас подсвечивались тусклым светом уходящей за горизонт звезды. Безымянной, так и числившейся красным карликом номер такой-то. Потому что некому назвать своё солнце, нет никого, кому это было бы важно.
  - Да ведь он просто хочет убраться отсюда, - сказал Чернышев.
  - Все хотят. Наверное, - ответил Давыдов.
  - Ну когда-то мы мечтали построить здесь вторую Землю.
  - И оказались обычным долгостроем. Политики, они способны угробить любую мечту.
  - Прав ты, Давыдов, прав, я тебя когда-нибудь убью. И что Митч?
  - А, ну его, - вяло махнул рукой Алекс, - я ему редко говорю, что заметил. Хочет, пусть уезжает. Только жалко, кто он будет там? Помнишь? Когда в леднике обнаружили их города. Как он орал, напившись из НЗ: "Сашка, они всё-таки были!" Слушай, как там у Танаки?
  Неприкосновенный запас, НЗ, равнялся тридцати граммам коньяка. Выдавался колонистам системой жизнеобеспечения раз в неделю или по требованию бывшего командора звездолёта "Одиссей" Митча - в штатном расписании Михаила Ивановича Ткачёва, нынче главного лица администрации колонии.
  - Ты же знаешь Танаку. Он будет возиться с образцами, как с бабочками. Не сомневаюсь, эти кракозябры обязательно взлетят над Одиссеем, дело времени, - сказал Чернышев и добавил: - Удержать бы биостанцию в рабочем состоянии.
  Алекс промолчал. И Чернышев больше ничего не сказал. Красиво, чёрт возьми. Даже при такой атмосфере. Считалось, что атмосфера на Одиссее непригодна для жизни, слишком много углекислого газа и серы. Но оказалось, что всё в пределах нормы. Только какой нормы? Атмосферники выдержали полгода, сильно нервничали, когда с Земли перестали ходить грузовозы. Такой вот подвид клаустрофобии - космической, тогда и правда появилось ощущение пустоты - звенящее, пугающее. А потом улетели сразу же, с первым же рейсом вновь потянувшихся поставок с Земли. В ответ на возмущения колонистов тогда Митч невесело рассмеялся:
  - Ну что заладили - атмосферники, атмосферники... Их вердикт очень оптимистичен. Как возле химкомбината какого-нибудь живем, только и всего. Но согласитесь, это ведь космос, курорт нам никто не обещал. - И добавил: - Сами знаете - на Земле опять война. Не до нас...
  Они помолчали. Чернышев задумался, с головой ушел в странную поломку трудяги андроида-раскопщика - у него вывернуло отчего-то голову назад, будто откинуло. Но ничего в происходящем тогда на раскопках, если верить видеозаписям, не происходило. Он до того ушел в себя, что вздрогнул, когда Давыдов спросил:
  - Ты думаешь, они были разумны? Может, они как динозавры наши?
  Прозвучало это мечтательно, редко так говорил реалист и скептик Давыдов. И Чернышев усмехнулся растерянно, не отмахнулся обычной шуткой, ответил искренне, то, что думалось иногда, глядя в это безжизненное небо когда-то живой планеты.
  - Наших динозавров не находили в стекле и бетоне... хотя, если бы их накрыло сейчас, в морозильнике какого-нибудь музея... Да ну тебя. Мы-то с тобой знаем, что динозавр динозавра обнимать не будет, закрывая собой.
  - Да ты склонен к поэтике, - проворчал Давыдов, вставая и отряхиваясь. - Может, их так завернуло волной, что не хочешь, да обнимешься.
  Чернышев рассмеялся, но тут же замолчал. Эльза тоже вечно дразнила его этой самой поэтикой.
  С Эльзой было хорошо и уютно. Почему двое оказываются вместе, рассказывать не надо, а вот почему они продолжают жить и терпеть друг друга - вопрос. Эльза об этом говорила смешно: "...мне нравится, как ты бормочешь свои глупости про любовь, и вообще у меня от тебя мурашки". У замечательной рациональной Эльзы был пунктик - выйти замуж, свить гнездо, повысить Чернышева в ранге, будто для того, чтобы свить гнездо, мало быть заместителем Митча.
  Чернышев же пропадал целыми неделями в блоке атмосферников. Дело шло со скрипом, ледники таяли медленно и застывали тут же, когда накрывала ночь и минус восемьдесят градусов. Планировался ход конём, бурим скважины в леднике, закладываем в них тонны реагента. Как в кино, да, а получалось всё, как в жизни. Главное, успеть до наступления ночи. Но не успевали.
  И тут вдруг пропадает связь с Землёй-1. Потом не пришёл первый грузовоз, появлявшийся раз в полгода. Потом второй. Потом начался голод - колония ещё не была готова сама себя кормить. А небольшая помощь от соседей не могла продолжаться долго. Давыдов тогда предложил кушать ископаемых червей, обнаруженных в мерзлоте. Обведя глазами, видимо, не очень радостные лица колонистов, он сказал:
  - Неприятно, да. Но это самое простое, что можно приготовить на Одиссее сейчас на скорую руку. И тогда... может быть, никому не придёт в голову друг друга попробовать. Только нам с Танакой нужны помощники, чтобы выйти на нужный для колонии объём.
  Мороз по коже, так просто прозвучала эта фраза.
  А потом им сказали, что в правительстве больше не поддерживают проект Земля-2, и работы сворачиваются.
  Сворачиваются? Земле не нужны колонии? У нас наконец-то всё прекрасно с экологией? И нам не нужно отрепетировать какой-нибудь дурацкий ход конём здесь, на необитаемой планете? Мы научились летать без топлива, и к чему нам этот Одиссей с его гелием-3? Так этим займутся доломейцы или свиги, которые тоже сидят здесь, в своём поселении в аренду, и только и ждут, что объявят Одиссей в продажу. Только уйди отсюда. Но финансирование неожиданно продолжилось, и за это время удалось атмосферу сделать хотя бы пригодной для жизни.
  Теперь на Одиссее можно было обходиться без скафандров. Посёлок всё лето и до середины осени стоял открытым на все люки и даже на автоматические ворота. Удобный блок серии "Плюс-минус сто" походил на огромный эллинг и разворачивался в течение нескольких недель. Двухэтажный жилой корпус, оранжерея, зимний сад, научно-исследовательский корпус, административный, блок жизнеобеспечения с ремонтными мастерскими - всё это упаковано по обе стороны дороги с фонариками, лавочками.
  
  
  Они подходили к жилому блоку, когда Давыдов сказал:
  - Вот явятся сюда эти самые аборигены-одиссеевцы и скажут - а что это вы тут делаете, уходите из нашего дома... По-моему, у меня свет горит в коридоре, и это у моего балкона пришвартовался полицейский бот?! - Алекс повернулся к Чернышеву, его доброе лошадиное лицо выражало испуг.
  Чернышев растерянно усмехнулся. К балкону гостиной Давыдова действительно пришвартовался полицейский бот.
  Рванули наверх.
  Вообще они здесь отвыкли бояться. Кого бояться? В поселении, где каждый знает каждого? Одна работа, одни ясли, одна школа - два кабинета в административной коробке, даже полиция обитала там же, только в другом кабинете. Учиться детям приходилось улетать на Землю.
  "Ну можно побояться, - думал галопом Чернышев, поднимаясь по лестнице, - что нас завоюют свиги. Так их военные корабли не решатся даже перейти границу в сотнях парсеков отсюда. И не потому, что мы такие страшные, а потому, что их машины так далеко не летают. Они даже здесь оказались, купив билет на грузовой корабль Доломеи.
  Остаётся испугаться доломейцев. Эти регулярно посылали своих шпионов во все концы Галактики, хоть и числились землянам союзниками и здесь на Одиссее тоже имели своё поселение. Почему нет, пусть будут с этим их поселением. Они здорово помогли в самом начале. Жилой блок никак не удавалось развернуть в срок до наступления холодов. Тогда они землян и расселили у себя..."
  Но бот был полицейский.
  Дверь к Давыдову открыта. Петер Кунц, начальник таможни и по совместительству - полиции, топтался на выходе. Ещё двое виднелись в комнате. Свет уже был включен везде.
  - Господин Давыдов, у нас неприятность, и след привёл к вам, нам пришлось взломать балконную дверь, - сказал хмуро Кунц своим вечно недовольным голосом, его седые волосы стояли торчком, он рывком застегнул под горло молнию на форменном комбинезоне, скрыв домашнюю футболку ярко-красного цвета и приняв официальный вид.
  - Ничего-ничего, ломайте, какие мелочи, - раздражённо пробормотал Давыдов, протискиваясь мимо Кунца в комнату.
  Комната была словно коробка с вещами, которую перевернули вверх дном. Самое нужное, лежавшее, как водится, наверху, теперь ушло вниз. Алекс, ничего не понимая, потёр лоб, ухватился за нос.
  - Что у вас там случилось? - повернулся он зло к Кунцу. - Где, чёрт побери, тот самый след, который мог привести ко мне?!
  - На Земле опять переворот? - спросил Чернышев.
  - Восстание на Доломее, - сухо ответил Кунц. - Подавлено. Экстренно сворачивается их дипмиссия на Одиссее. А след на балконе, вот он. Скажите, Алекс, у вас есть потайная комната?
  Вот еще, рассказывать про потайную комнату, зачем же тогда она потайная. Чернышев с Алексом молча вышли на балкон. Красное, скорее красно-коричневое, тянулось по светло-песочному полу и пропадало у порога.
  - Кровь? - спросил Чернышев.
  - Кровь, - кивнул Кунц. - Ищем по запросу Доломеи их советника. Он прячется где-то в доме, его вездеход брошен в кармане жилого блока. Кровь обнаружена при облёте здания. Повторяю свой вопрос, господин Давыдов, есть ли у вас потайная комната?
  Давыдов побледнел.
  - Нет у меня потайной комнаты! Сид Оре?! Чушь, добрейший человек! Но почему... ко мне? Да говорите уже быстрее, нашли или нет?! Да если бы и нашли...
  - Да в чём дело, Пит, расскажите, пожалуйста, - перебил Чернышев Алекса.
  "Зачем сейчас всем говорить, что я не выдал бы им Сида Оре? - подумал Чернышев, равнодушно разглядывая издерганное лицо Кунца, тот явно нервничал. Но Сиду Оре от этого не легче. - Нельзя об этом сейчас, пока нельзя, Давыд".
  Кунц кивнул. По дипломатической лестнице Чернышев и Митч стояли сразу после советников первого и второго ранга. Конечно, только на Одиссее, потому что здесь просто больше не было никого, кто мог бы стоять на этой лестнице. Давыдов принялся ходить раздражённо взад-вперёд, оглядываться на Кунца и Чернышева. Кунц недовольно следил глазами за Алексом и говорил:
  - Сообщение по дипломатическому каналу пришло сегодня в семь сорок по-местному. Там было очень пространно о подавленном заговоре, о волнениях в их двух столицах, потом Сид Оре объявлялся опасным преступником, который якобы скрылся из дипмиссии, ориентировочно на нашей территории. Требуется его поймать и передать согласно нашему договору с Доломеей об обмене преступниками. Вот так. Мало того, что я не имею права игнорировать дипломатический канал, так ещё через пятнадцать минут пришло подтверждение с Земли.
  - Но Сид... безобиднее человека не найти, - сказал Чернышев.
  Давыдов прошёл в спальню, бесцельно побродил по комнате, промаршировал мимо них в коридор, потом в кабинет, в лабораторию.
  Кунц кивнул двоим в форме. Офицеры удалились. Наряды военных менялись на Одиссее, отслужив смену в один месяц, Чернышев отметил, что никого из них не знал.
  - Я и сам хорошо знаком с Сидом, вам это известно, - начал Пит.
  "Конечно, известно, Пит, - подумал Чернышев, - в этом-то вся странность".
  А Пит продолжал:
  - ...но я маленький человек. У меня семья. Хочу просить тебя, - сказал Кунц, настойчиво посмотрел Чернышеву в глаза и замолчал. Было ощущение, что он не сильно хотел сказать то, что сказал потом, перейдя вдруг опять на официальный тон: - Если услышите об Оре, сообщите мне, пожалуйста.
  - Обязательно, - быстро ответил Чернышев.
  Давыдов уже сидел в кресле, изображая спокойствие - вытянув ноги и уставившись в одну точку где-то на своём правом кроссовке.
  Кунц ушёл. Алекс вскочил и бросился в спальню. Принялся шарить по стене в поисках нужной шероховатости. Нашёл и нажал, стена отъехала, оставив узкую щель.
  Такие комнаты-ниши были у многих колонистов на случай опасности, мало ли - чужой мир, чужие нравы. Только делались они в разных местах квартиры, не знаешь - не найдёшь. Вот Кунц и искал её, эту потайную нишу, и не нашёл. А может, делал вид, что искал - для этих двоих. Давыдов же потом скажет, что не хотел обозначать её существование, имеет право, в целях безопасности.
  Но это ему сойдёт с рук только в том случае, если никто не узнает, что сейчас перед ними в углу полутёмной ниши, куда могло войти два, от силы три человека, сидел Оре. Прямо на полу. Согнув ноги в коленях и положив голову на руки. Советник вскинулся, исподлобья посмотрел на них и вздохнул с облегчением. Звукоизоляция здесь стопроцентная, и он не знал, кто вошёл. Руки его дрожали.
  Совсем недавно Алекс показал Сиду эту комнату, тогда впервые зашёл разговор, что на Доломее неспокойно.
  Попроси любого землянина описать кораки-доломейца, и он, недолго думая, назвал бы эту расу людьми-слонами. Советник занимал почти всю комнату, ноги толстые и мощные возвышались как ступы в кожаных огромных ботах. Большой, с крупной шишковатой головой на короткой шее, с толстым же, длинным носом, нависавшим над массивным подбородком. Из-за особой посадки головы и налитых кровью глаз казалось, что советник бычится, но взгляд этих глаз был неожиданно мягким. Когда впервые корабль доломейцев сел на Одиссее, было не по себе. Столько спокойствия и величия в медлительных движениях прибывших огромных существ с добрыми глазами. Оказалось, что это кораки, всего лишь одна раса Доломеи, не самая многочисленная, и к тому же с самым коротким носом.
  - Ушли? - хрипло спросил Оре на межгалактическом. - Это безумие, столько погибших.
  - Ранен?!
  Лицо, руки, вроде бы всё цело. А! Перетянута их длинным гольфом нога, у самой ступни, похоже, рана не серьёзная.
  - Не сильно. Придётся потренироваться в беге с препятствиями, - усмехнулся криво Сид.
  - Можно попробовать переправить тебя с семьёй в одну из колоний, - сказал Чернышев. - Думаю, Кунц закроет глаза на это, если всё сделать чисто, чтобы на него не падала тень.
  Оре покачал головой. Глаза его, большие и грустные, в тяжёлых складках век, скользнули по нему.
  - Я испугался. Глупо испугался. Всё шло к этому. Семьсот пятьдесят три кораки убито во время восстания. Два тохо уничтожены полностью. Разве это справедливо? Кораки всего лишь не хотят жить в тохо, в резервациях, так, кажется, по-вашему. У меня мать родилась в тохо. И если бы не отец, который спас от смерти сына истинного доломейца... - очень тихо сказал Сид, серое лицо его виделось в тени морщинистым и старым, хотя он был не стар по доломейским меркам. - Надо взять себя в руки и вернуться, а я не могу.
  - Так ли необходимо возвращаться? - спросил Чернышев. - Разузнаем, что там и как. Может, удастся кому-то помочь. Это проще сделать отсюда, чем прилететь и угодить в ваши полярные катакомбы. К тому же, ты учёный. Ты хоть раз держал в руках ваш косой меч? А если тебе с семьёй попросить политическое убежище на Земле?
  Мало хотеть помочь, лучше сначала понять, с какой стороны требуется помощь. Верёвку намыливать не хотелось. Да и Давыдов, видно было, думал о том же. Алекс вышел из ниши, осмотрелся, вернулся и опять стал слушать. Но Сид принялся вставать.
  - Отсиживаться здесь - трусость, не прощу себе, - сказал он сверху.
  - Тих-тих, ты нас раздавишь! - рассмеялся Чернышев. - Алекс, отходи, здесь целый танк...
  Послышалось треньканье видеосвязи. Давыдов метнулся к компьютеру. Мелькал вызов от Митча.
  - Что случилось, Митч? - сказал Давыдов, медля включать экран, сигналя Чернышеву и Оре не выходить.
  "А что толку прятаться от Митча, без него не обойтись", - подумал Чернышев.
  - Вы где? - голос у Митча был чересчур радостный и взбудораженный, и орал он, пожалуй, слишком громко. - Звонил в лабораторию, там никого нет. Чернышева не видел? Тут такое!
  - Какое такое? - спросил Чернышев, подходя к Давыдову.
  Давыдов с сомнением покачал головой и посмотрел на Оре. А Мишка сказал:
  - А! Хорошо, что ты здесь! Включи камеру!
  "Давно Мишку таким не слышал, - подумал Чернышев и включил экран. - Конечно, страшно подвести Сида, но и нас ведь можно просчитать на раз-два. Если не включаем экран, значит, скрываем что-то, а что можно скрывать сегодня, только Сида Оре".
  На экране появилось лицо Митча с всклокоченной шевелюрой. Глаза командора быстро обежали все физиономии, мелькнула усмешка.
  - У Танаки три экземпляра активны, представляешь?! А одного, самого старшего, придётся выпустить, норовит капсулу разобрать, это надо видеть! Приходите сюда! А, Сид! - крикнул Митч. - Приветствую, слышал, вы сегодня герой дня, приходите тоже, может, что посоветуете, всё-таки у вас в этих делах опыта больше.
  - Так я же вроде как... в розыске, командор Митч, - грустно усмехнулся Оре.
  - Потом разберёмся! Я смотрю, тут у вас заговор образовался, к себе возьмёте? На нашей территории вы пока в безопасности. Кто сказал, что я вас должен выдавать, нашли преступника! - усмехнулся Митч, сзади послышались вопли, и он крикнул, отворачиваясь: - Жду!
  
  Про объект и эсминец Доломеи
  
  Существо, худое, с метр ростом на первый взгляд, крылатое, покрытое ровным слоем пуха, плавало в капсуле вниз головой, прилипало в стенке розовой спиной. Существу было тесно, к тому же кожистые крылья, неумело сложенные за плечами, занимали добрую треть пространства, раскрывались, топорщились и мешали, будто хозяин увлекся и забыл про них.
  - Идите сюда, - тихо сказал Митч, махнув рукой.
  В лаборатории было холодно, пришлось накинуть куртки. Сид от куртки отмахнулся, уставившись на объект, и, крадучись, как слон на цыпочках, прошёл за спину Митча.
  Объект увлечённо разбирал собственный дыхательный аппарат. Длинные и тонкие четырнадцать пальцев обеих рук шевелились, ощупывали, просовывались, ковыряли коготками.
  - Он так уже сорок минут висит. Начал с того, что обнаружил и отодрал мягкие заглушки, они ведь почти сливаются со стенкой, - сказал Митч в ухо Чернышеву. - Теперь колупает начинку. А выпускать страшно, там состав воздуха другой. Хотя теоретически должен справиться, судя по анализу найденных тканей.
  - Ребёнок совсем, - сказал Сид и улыбнулся.
  Существо посмотрело в их сторону. Всё-таки оно было нелепое. Розовые вислые уши светились тонкими прожилками. А глаза, круглые и спокойные, опять обратились к собственной дыхательной системе. Один из пальцев воткнулся в трубку и застрял.
  - Чёрт! - пробормотал ассистент и обернулся на профессора.
  Танака не слушал никого и не видел ничего, кроме своего объекта. Надо ждать - говорил весь его вид. Маленький серьёзный японец сейчас очень переживал, это у него происходило всегда одинаково - он замирал как журавль на одной ноге, другая обычно коленом упиралась в стул, стол, полку шкафа. Сейчас это был одноногий табурет. Танака не сводил чёрных угольных глаз с камеры с существом.
  Существо подёргало палец, обвило его другими, опять подёргало. Открыло рот. Пальцы терпеливо шевелились. Вырвали трубку у основания, в самом низу камеры. Зашумела жидкость.
  - Среда сливается, - констатировал ассистент, опять обернувшись на профессора.
  - Да, включился слив, хорошо, что мы здесь. Потом надо всё проверить, он не должен был достать, а если и достал, то у него не должно хватить сил. Похоже, передержали мы его, объект перерос, - задумчиво кивнул тот. - Но подождём, Кевин.
  Среда продолжала сливаться, существо опустилось мягко на пол вниз головой. Сползло, продолжая пытаться освободить палец. Перевернулось. Вот среда слилась окончательно.
  Лицо существа исказилось. Рот открылся широко. Палец выскользнул из трубки, но существо уже забыло про него. Оно хватало ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
  - Дыши! - с досадой рявкнул Сид. - Это может плохо кончиться, профессор. Такое бывало, объект так и не начинал дышать. Готовьте реанимацию.
  - Готова. Сейчас включилась подача воздушной смеси, ему надо просто вдохнуть, - быстро ответил Танака. - Думаю, он боится.
  - Смесь воздуха?
  - Та же, что и в среде.
  - Кричит... он же кричит там, - обернулся Давыдов.
  - Да, - опять отрывисто ответил Танака.
  Существо вдруг выгнулось грудью вверх. Живот подтянулся.
  - Вдохнул! Он вдохнул, - закричал Митч. - Вы видите?! Дышит!
  Танака тихо засмеялся, вокруг глаз собрались морщинки-лучики. Митч схватил его за плечи и тряхнул:
  - Ты такой молодец, Танака-сан!
  - Аригато, Митчи-сан, - склонил голову профессор, лицо его светилось радостью.
  - Поздравляю, уважаемый Танака, - приложил руку к груди огромный Сид и склонился над учёным.
  Толстое лицо доломейца было таким растроганным, что казалось, он сейчас вытворит что-нибудь чудное, в своём духе: или чмокнет в макушку, или примется качать. Но обошлось.
  Все потрясли профессора за руку и опять столпились возле существа. Оно, мокрое и уставшее, сидело, привалившись к стене. Протянуло руку и подёргало систему подачи дыхательной смеси.
  - Неймётся, - сказал Чернышев, улыбаясь, - посиди же пока в пелёнках, ползунки ещё не готовы.
  - Готовы. Пятый бокс как раз ему будет впору, даже на вырост, - бубнил ему в ухо довольный Митч.
  - Ты пробы почему воруешь, Мишка? - спросил Чернышев.
  Они оказались одни, все были увлечены объектом.
  Митч покосился.
  - Скучно.
  - А я подумал, что ты сбежать отсюда захотел, события форсируешь.
  - Если и форсирую, тебе-то что, - язвительно протянул Митч.
  - А Давыдов, значит, обойдётся?
  - Давыдов молчит.
  - Из-за тебя и молчит.
  - Много вы понимаете, умники, - зло огрызнулся Митч, - вам-то что?! Вы же жить без Одиссея не можете. А я без Эльзы. Ты же её знаешь. Она сказала, что улетит на Землю. Мне деньги нужны, Чернышев. Ты мне дашь денег? Вот именно, не дашь. Столько не дашь, чтобы улететь на Землю. А с пробами Давыдова меня там примут с распростёртыми объятиями, уже ждут.
  Эльза тогда ушла к Митчу. Поженились они сразу и жили в одном доме с Чернышевым. Здесь все жили в одном доме. Здоровались по утрам.
  - Если ты ещё раз своруешь пробы... - сказал Чернышев.
  - То что? - прищурился Мишка.
  - Да пошёл ты... Не знаю... Я даже доказывать не буду! Просто ты будешь знать, что Алекс и я знаем. Мне достаточно.
  - Ах ты, чертяка! - вдруг радостно завопил Митч, рванув к камере с существом.
  Он всё делает так. Взахлёб. Даже пробы тащит.
  А опальный советник невозмутимо вытаскивал объект из камеры. С объекта текла среда, тягучая и мутная, сам объект от страха висел руками, ногами и крыльями безвольно как тряпочка.
  Митч растолкал всех, оказавшись в первом ряду среди галдящих: ассистента, Давыдова и Танаки. Дальше топтались Чернышев, шеф-повар Мишо и Вера Брониславовна с роботом-уборщиком.
  Существо круглыми глазами смотрело на советника, повернувшись к нему всем туловищем, уставило в грудь свои семипалые руки. Крылья встали за его головой домиком.
  - Ты смотри-ка, сидит на руках, умник-разумник какой, - сказала Вера Брониславовна.
  Старенькая женщина, отработавшая на биостанции десять лет, а теперь ещё и по собственному желанию заведовавшая армией роботов-уборщиков. Они здесь все теперь наполовину хозяйственники.
  - Да нет, оно не разумное, Вера Брониславовна. Оно, конечно, любопытное и суёт везде конечности. Оно как наши шимпанзе, только с крыльями, - сказал Танака и, подумав, добавил: - А может, и поумнее. Надо будет познакомиться поближе.
  Оре держал существо на руках и не сводил с него улыбающегося взгляда. Казалось, они разглядывают друг друга.
  - Да, узковат лоб, скошен затылок и пустоват взгляд, - сказал Алекс.
  - Поставьте его на довольствие, одни кожа да кости, - Мишо покачал головой.
  - Ребёнок ещё, - улыбнулась Вера Брониславовна, её лицо в ореоле седых кудряшек смешно сморщилось от нежности.
  - Не сбрасывайте со счетов погрешности восстановления, - пробормотал Танака, - всё-таки двоих пришлось отключить, настоящие уродцы. Мы же можем только предполагать, какими они были на самом деле.
  Заверещало по нарастающей внешнее оповещение. Этот сигнал давно не включался. Его частота была так неприятна, что все обернулись к стене с прибором. Когда кто-то сморщился, как от зубной боли, а кто и заткнул уши, сигнал оборвался, и тихий монотонный голос переводчика сказал:
  - Доломея приветствует Землю. Сотрудник дипломатической миссии Доломеи Сид Оре должен быть отпущен на свободу в течение двадцати минут, в противном случае будет открыт огонь. Доломея приветствует Землю...
  Сообщение повторили три раза. Присутствующие переглянулись. Повернулись к Сиду. Тот побледнел. Кажется, даже его нос стал мышиного цвета. Оре откинул голову, будто его уже вели к воротам посёлка. Стало противно от собственной беспомощности и Сида.
  - Не дёргайся, - пробормотал Чернышев, почему-то подошёл к Оре и встал рядом, смешно, будто мог таким образом помочь.
  Митч исподлобья посмотрел на Оре.
  - Получается, мы тебя удерживаем силой. А они такие все из себя спасители. Хитро.
  Дверь распахнулась, и появился Кунц. За ним пятеро военных в бело-серых комбезах с нашивками внутренних войск. Кунц сказал в сторону Чернышева, останавливаясь посреди лаборатории:
  - Господин Чернышев, вам было предложено сообщить безотлагательно о том, что вы встретили господина Сида Оре. Вы этого не сделали, мало того, вы его привели сюда, перемещение советника было отслежено...
  - Питер, брось, - удивлённо сказал Митч. - Правда у нас тут небольшой заговор, но очень хорошее дело - спасаем хорошего человека. Можешь присоединиться.
  - Что вы себе позволяете?! - взревел Кунц. - Я вам что, подружка в ночном баре, как вы со мной разговариваете?!
  Митч посмотрел на Чернышева. Тот кивнул. Получается, включена прослушка из административного корпуса. Иначе, как объяснить такую метаморфозу. Позавчера ещё все вчетвером ездили в пустоши на вездеходах геологической партии Доломеи. Кунц рассказывал анекдоты с бородой. Сид угощал сухим вином, как называли их фехо - забродившие на солнце в собственном соку и вяленые плоды. Все смеялись, как очумевшие. Эти их груши-не груши покрепче коньяка. А теперь...
  - Прошу прощения, господин Кунц, - сказал Митч. - В лабораторию Сида Оре пригласил я, во-первых, я не знал о его розыске, это прошло мимо меня, что является вашим упущением, между прочим. Но мне не хотелось бы об этом докладывать. Во-вторых, ваша недоброжелательность к советнику мне не ясна. Насколько можно понять из сообщения Доломеи, его просят отпустить на свободу. Ни слова о преступнике Сиде Оре. Предлагаю исходить из этого пункта, господин Кунц.
  Митч уже был Митчем, тем самым, с которым прилетели сюда. Умел он меняться, вот он Мишка Ткачёв, и вдруг раз и уже капитан звездолёта 'Одиссей' Михаил Ткачёв с известным во всех колониях позывным Митч.
  На что Кунц лишь отвёл взгляд и уставился на советника, торчавшего среди нас как Гуливер среди лилипутов. Он был спокоен, только, пожалуй, чересчур крепко держал перепуганный объект. Существо открыло рот и ещё больше округлило огромные глаза, похоже, советник точно придавил беднягу.
  - Сид Оре, будьте добры последовать за мной согласно предписанию вашего правительства. И вам придётся объяснить причину вашего нахождения здесь во избежание идей, что мы вас тут удерживаем силой, - заложив руки за спину и качнувшись на носках взад-вперёд, стараясь не смотреть на Сида, отчеканил Кунц.
  Совсем плохо дело. Так и до выдачи дойдёт.
  - На территории колонии Сид Оре оказался по моему приглашению, - сказал Чернышев. - Он рассказал мне, что подвергается политическому преследованию. И показал заявление в нашу дипломатическую миссию с просьбой предоставить политическое убежище. Я, признаться, не поверил и убеждал его в обратном. Сид, где оно?
  Десять пар глаз уставились на Сида. Ну, на то он и советник, чтобы уж от такого вопроса не теряться, да и у него было время прийти в себя, чёрт возьми. Чернышев, задрав голову, посмотрел на Оре. Так и есть. Доломеец прошагал к камере, посадил объект на место и прохладно ответил, сделав знак вежливости, приложив ладонь к груди:
  - А ты ведь меня почти убедил, что все опасения беспочвенны. Заявление готово, советник Кунц... оно в вездеходе, впрочем, я могу принести. Решения я своего не изменил.
  - Давайте же его, это ваше заявление! - Кунц раздражённо пожал плечами. - Почему всё не сделать, как положено?! Вовремя? А теперь... Время, отпущенное Доломеей для вашего выхода с территории колонии, подходит к концу. Две минуты, сэй! Джастин, отправляйся с советником.
  Один из военных дёрнулся было за вышедшим тут же Сидом.
  - Отставить отправляться с советником, сержант! - скомандовал Митч и продолжил, как ни в чём не бывало, когда военный остановился: - Не нужно сопровождения, господин советник - не преступник. Это нарушение Конвенции по правам разумных существ, господин Кунц, - сказал Митч, подойдя к панели связи.
  Он продублировал сообщение на Землю и оборонительному эсминцу на орбите, курсировавшему как Цербер между колониями. При этом Митч говорил:
  - Презумпцию невиновности ещё никто не отменял, а доломейцы Оре преступником в этом конкретном сообщении не объявляли, повторюсь. Советник сам дойдёт до вездехода. А вы объявите, Кунц, что вопрос решается. Ну! Ведь не простишь себе потом, Пит, если стрелять начнут. Наши, конечно, ответят, но нам-то хватит упреждающего. Защищаться нам нечем особо до прилёта корабля с орбиты. Ты всё это знаешь, чёрт возьми! Скажи им, что Сид не найден и разыскивается, что сообщение отправлено на Землю и орбиту, что ответ будет!
  Митч нажал кнопку переговорного устройства.
  Кунц секунду сверлил его взглядом. Но уже в следующее мгновение он подошёл и начал говорить хорошо поставленным голосом:
  - Земля-2 приветствует Доломею. Советник Сид Оре не обнаружен на территории колонии, и в это время его местонахождение устанавливается. Ваше сообщение отправлено на Землю-1. Эсминец с орбиты прибудет через семь минут.
  - Пока сэй Сид Оре не найден, предлагается...
  - Пока сэй Сид Оре не найден...
  - ...подождать. Как говорится в земной пословице 'Плохой мир лучше хорошей драки'.
  Кунц бросил злой взгляд на Митча, просигналив в бешенстве губами 'Издеваешься?!' А тот невозмутимо кивнул:
  - Передавай, Пит, попробуем и по-дипломатически, и по-человечески.
  Кунц ровным голосом передал. Это он умел, не отнять.
  Посмотрел на часы. Отключил переговорное.
  - Похоже, ждут всё-таки.
  Ждут... Ждут? А где Сид? Сколько раз можно было за это время написать одно несчастное заявление?!
  'Чёрт! Зачем я его отпустил одного? Он ведь...' - Чернышев выскочил за дверь.
  Конечно, его не было нигде... Чернышев побежал по улице. Зачем бежал? Разве угнаться за вездеходом... Этот настырный кораки уже, наверное, переговорил со своими, сказал, что движется в направлении ворот... наверное, теперь мчится где-нибудь по центральной улице посёлка, прямиком к воротам...
  Здесь недалеко, здесь всё недалеко. Единственная улица. Чернышев увидел брошенный вездеход. Потом - доломейца. И, переводя дух, остановился. Ноги дрожали.
  'Чёрт, давно так не бегал, думал, сдохну. А зачем бежал, не понятно, что я мог сделать... только помахать'.
  Вот и ворота.
  Да, открыты, они всегда открыты. Сид - ещё здесь, на этой стороне. Он оглянулся и хмуро махнул - убирайся, я всё решил.
  Военный линкор Доломеи висел перед воротами. Похожий в профиль на старый замок. Башенки, турели, всё это на фоне вечернего неба казалось удивительно красивым. Можно рассматривать, изучать, занимательное сооружение. Если не знаешь, что на его борту двадцать тонн вооружения... Но ладно, будто наш эсминец уступит. Нисколько. Только как не хочется, чтобы эти двое решили поболтать. Вот и Сиду не хочется.
  Доломеец стоял посреди дороги, лицом к своему кораблю, широко расставив ноги.
  С линкора пролаяли на доломейском. Сид не двинулся с места.
  Чернышев остановился рядом, сунув руки в карманы комбеза.
  - Ты всё-таки лентяй, - сказал он просто, чтобы хоть что-нибудь сказать, - тебя просили всего лишь написать заявление.
  - Я написал его, но понял, что не хочу. Выкручиваться и прятаться не хочу. А если наших это не остановит?
  - А если остановит?
  - А если нет? Цена этой болтовни чья-то жизнь. И моих тоже. Я привёз их сюда, к вам.
  - Ты ведь видел, все за тебя. Где семья?! Почему сразу не сказал?! Мы тебя ещё в лабораторию потащили...
  Линкор опять прогавкал что-то.
  - В оранжерее с огурцами, - крикнул Сид, перекрикивая своих, первый раз улыбнулся, - там всё заросло этими вашими огурцами, не видно сразу. Помоги им. Маленькая испугалась и постоянно плачет.
  - Сам поможешь, если сейчас пойдёшь со мной.
  Оре мотнул упрямо головой, глаза его мучительно старались не выдать, что он совсем не хочет уходить. Сид криво усмехнулся:
  - Просто, если я сейчас перейду, то всё останется по-прежнему, все-все будут живы.
  - И всё будет повторяться вновь и вновь. На твоём месте окажется кто-нибудь ещё.
  Сид промолчал.
  Ровно семь минут. Показалось, что солнце зашло прямо над головой, - эсминец Земли завис чёрной махиной напротив линкора. Волосы зашевелились от марева двигателей. Казалось, можно рассмотреть на его брюхе каждый винтик, но винтиков не было, глыба. Тяжёлый запах. Гул двух машин. Тихий и мерный.
  Сид посмотрел угрюмо, крикнул:
  - Доболтались. Сейчас начнётся.
  Чернышев ничего не расслышал, понял.
  Оре быстро пошёл аршинными шагами вперёд. Побежал. Выскочил за ворота. Встал.
  Выдвинулась огромная башня на линкоре справа. Затем - слева.
  Сейчас начнётся... Начнётся ли... Что? Зачем? Доломеец сядет, чтобы забрать Сида? А наши? Есть ли приказ не отдавать советника? Как его не отдашь, если он сам вышел?! Чернышеву подумалось, что эсминец накрыл собой почти треть посёлка. И доломейский -не меньше. Голова вдруг стала пустая, ни одной мысли, только глаза видели солнечную полосу между ним с Сидом. Тень от двух кораблей разрезало этой солнечной полосой на пыльной дороге. В ней нет войны. Удивительное дело. Если не выстрелят, то и не будет. Выстрелят или не выстрелят.
  Он продолжал стоять, напротив в двадцати шагах застыл Сид.
  Над ними висели два боевых корабля.
  Доломеец вдруг бесшумно поднялся вверх, в две минуты превратился в точку и исчез.
  Через минуту ушёл и эсминец.
  Сид растерянно оглянулся:
  - Нет, а что происходит-то?! - крикнул он, нелепо взмахнув руками.
  Они задрали головы и стали смотреть в небо. В небе тихом и спокойном с закатывающейся за горизонт звездой плыло дрожащее марево.
  
  Про Акико и снегирей
  
  - Сначала на Земле не хотели ввязываться, - сказал Митч, когда вечером того же дня все собрались у Давыдова на кухне.
  Здесь были и Вера Брониславовна, и Эльза сидела, переплетя свои длинные ноги дважды, как это у неё получается. Потом Чернышев понял, что смотрит не на неё, а на соседку ассистента Кевина. Соня, фамилию ее пока он не знал, новенькая у зоологов.
  - Прилетела на грузовозе с романтичным названием 'Рашель' и пропитанием для колоний, иначе следующей оказии пришлось бы ждать долго, - рассказывала она смеясь.
  Что-то было в том, как Соня поворачивала голову и делала вид, что смотрит на Сида Оре, но взгляды их странным образом каждый раз сталкивались. Чернышеву приятно было ловить её растерянный убегающий взгляд. Потом улыбку, которая доставалась уже не ему, а казалось, что ему.
  Ели выращенную в оранжерее спаржу как великий деликатес, жевали надоевшее консервированное мясо и прикончили последнее НЗ.
  Убились хохотать над Сидом, над этим его 'нет, а что происходит-то'. Он теперь сидел в углу, был гвоздём программы и не очень весел, но судя по всему, не хотел всем портить веселье.
  - ...но когда услышали, что колонии угрожают, замолчали, - Митч потянулся к икре из улиток, улиток, толстых африканских, разводили Давыдов с Танаки, оставив местных ископаемых червей на чёрный день. - Потом спросили '...и что, прямо вышел и стоит?'. Стоит, говорю. 'Почему же стоит?' Откуда же я знаю, говорю, может, с жизнью прощается, может, за семью переживает, семья у человека всё-таки здесь, на Одиссее. Потом уточнили, попросил ли советник политического убежища. Я сказал, что попросил. Там приказали проследить, чтобы было всё задокументировано, и отключились. Через некоторое время доломейцы улетели. Думаю, пообещали им, что ответ будет.
  - Нет, думаю, наши предложили вспомнить Конвенцию прав разумных существ, - сказал Давыдов.
  - Это слишком длинный ход, и ещё неизвестно, привёл ли бы он к желаемому результату, - усмехнулся Танака, - а времени не было.
  - Нет, думаю, сказали ультимативно, - вставил Митч.
  - Это слишком просто, и грубо, может включить обратную реакцию, - протянул Давыдов.
  - Что бы ни сказали, главное, не промолчать, - сказала очень тихо Вера Брониславовна. - Иногда, главное, что просто кто-то за тебя.
  - Поддержу, - кивнул профессор Танака.
  Чернышев молчал, ничего не хотелось говорить. Он видел, как Оре сидел, опёршись на вывернутую неловко в локте руку, уткнувшись подбородком в ладонь, иногда смотрел перед собой в стол и невпопад смеялся.
  - Как устроились, сэй Оре? - спросил его сидевший между Эльзой и Соней улыбчивый Жиль.
  - Хорошо! - посветлел лицом Сид. - Спасибо от всех нас, старший сын обежал комнаты, выбрал балкон и сказал, что будет жить там. У нас ведь нет балконов, да и вторых этажей тоже. Ему очень понравилось это сооружение.
  Все рассмеялись. Комнатки в здешних квартирах, конечно, были совсем небольшие, а для доломейца особенно.
  - Знаете, - продолжил Сид, - в наших тохо есть обычай, когда приходят к нам искать виновного, а виновного на Доломее всегда ищут среди кораки, выходят все. И тогда кажется, что ты не один. Сегодня я был не один, спасибо.
  - Да вряд ли мы узнаем, что сказали! - невпопад сказал Давыдов. Он всегда так, когда не знает, что ответить. А потом оказывается, что сказал то, что надо. - Но ведь могло ничто и не остановить. А они остановились. Ну и хорошо.
  Сид взволнованно кивнул и посмотрел на Алекса с благодарностью.
  - Это да, закончилось благополучно, к чести Доломеи надо сказать, могли бы упереться. А мы через неделю улетаем, - без всякого перехода, на одном дыхании выпалил Митч и обвёл всех глазами, - мне пришло приглашение в большой проект на Земле.
  Чернышев встретился глазами с Эльзой. Она улыбнулась, холодно и выверено. Почему-то было всё равно. Взгляд Чернышева нырнул в глаза Сони, глупо кувыркнулось сердце, верный признак, что потянет на поэтику.
  Вошел Кунц. Хмуро поздоровался и стал проталкиваться к Сиду.
  Зазвонил телефон у профессора. Слышно было, как Кунц, протянувший руку через голову Давыдова, сказал:
  - Прости, старик. Рад. А я дурак. Я просто испугался, надеюсь, поймёшь.
  Сид попытался встать, но подпертый столом рухнул назад, он лишь стукнул кулаком Кунца в плечо и рассмеялся:
  - Садись, Питер. Надеюсь, когда-нибудь смогу угостить вас всех так, как принято у кораки. А сейчас у меня нет даже фехо.
  - Фехо помню по полной амнезии, замечательные ваши фехо, - рассмеялся Пит.
  И стал подвигать Чернышева с Давыдовым, чтобы сесть рядом. А Сид громко спросил Танаку:
  - Звонок из лаборатории, профессор? Какие новости?
  Танака расцвёл сдержанной улыбкой.
  - Объект встал на крыло! - сказал он. - И улетел под потолок. Но разбил плафон и поранился об него, теперь мечется, поливает всё вокруг кровью. В общем, надо спасать.
  - А поехали в пустоши, на сухую речку. Сейчас возьмём твоего объекта. Выпустишь его на роликовом поводке, есть такой? Конечно, если объект не сильно поранился! - воскликнул Давыдов.
  - Кстати, как ты его назвал, а то всё объект да объект? - сказал Чернышев.
  - Вера Брониславовна зовёт его детка, а я зову Акико, - громко сказал Танака, он уже стоял на выходе и растерянно смотрел, как все повставали со своих мест, засобирались.
  - Точно. Поехали! - вскочил Митч. - Я поведу вездеход!
  - Акико - красиво, - крикнул Чернышев, выглядывая из-за Митча на профессора, - что это означает?
  - Нет уж, - прогудел Сид, вставая, - я сам, со всем удовольствием, поехали!
  - Осенний ребёнок, - Чернышев понял скорее по движению губ Танаки, чем услышал, так все расшумелись.
  Выехали уже далеко за полночь. В свете фар-прожекторов мелькала дорога, посёлок спал. Добрались до лаборатории. И профессор сказал, что не поедет, решил, что для Акико так будет лучше. Перевязанный объект спал, завернувшись в крылья. Все хором согласились. Зачем-то на цыпочках по одному сходили посмотреть на объект.
  И решили вернуться домой. В вездеход, огромный и похожий на черепаху, загрузились в обратном порядке, только за руль теперь сел Митч. Соня говорила, что у Акико уши как у слонёнка. Алекс нудил, что это она просто не видела никогда слонёнка. Эльза смеялась - 'нет-нет, у слонёнка уши серые, покрытые то ли пухом, то ли шерстью'. Жиль что-то шептал на ухо Соне. Чернышев делал вид, что спит. Сид улыбался и смотрел на них. Потом рассмеялся, наклонился и тихо сказал Чернышеву:
  - Не спи, всё проспишь.
  Чернышев почему-то разозлился. Потом рассмеялся и кивнул.
  Ветер мёл по единственной улице листья из оранжереи. Осень на Одиссее, тепло, пока тепло. Потом Чернышев и Соня долго шагали по единственной улице, под фонарями. От ворот до ворот. Тени длинные ложились на дорогу. Вспоминалась солнечная полоса, перевязанный и спящий объект, думалось о всякой ерунде и не ерунде, и о том, что сегодня он не один.
  
  Пассажир с грузовоза 'Рашель'
  
  Они подошли к жилому блоку, где разместилась Соня. Чернышев почему-то вот уже некоторое время молчал, слушал, а говорить ничего не хотелось. И уже собирался попрощаться и вернуться в административный корпус.
  С тех пор, как ушла Эльза, он часто и надолго оставался там. Потому что там же и находился обычно, потому что было куда уйти, когда заканчивался день обычный, земной, что называется, рабочий. Прекращались звонки от всевозможных инспекций, инстанций, снабженцев, управленцев. Там, на Земле, конец года, отчеты, квартальные, годовые, зарплатные, списание и дотации. Здесь, на Одиссее, рабочий день не заканчивался никогда. А сейчас тем более осень, подготовка к зиме.
  - Лаборатории работают, раскопки раскапываются, а стало быть, на обед все потопают ко мне. Заявка на следующий год готова. Отправляй, Администрация, на Землю, - говорил повар дядя Мишо, подмигивая и смешно сдвигая козырьком назад свою поварскую белую бейсболку, порядком потертую. - Жизнь-то она катится колобком. Ну и что, что ты, может, уже по дороге на тот свет маршируешь, так она мимо тебя прокатится, и все на обед пойдут...
  Любил дядя Мишо такие вот мысли задвигать, от которых потом пол дня ходишь сам не свой и глубокомысленно смотришь за горизонт, ругаешь Мишо за его несносный язык - какого черта, спрашивается, тянуть к себе плохое, не надо плохое! Но со временем привыкаешь и посмеиваешься вместе с ним...
  К зиме начинал расти как снежный ком ворох заявок в файле, их общем с Митчем, который назывался 'Сдохло или сдыхает', сюда писали все колонисты, кроме того приходили заключения роботов. И всем этим приходилось заниматься им с Митчем, потому что последний штатный ремонтник сбежал с Одиссея года три назад.
  Поэтому, возвращаясь с раскопок или из лабораторий, они вдвоем с Митчем наперегонки разбирали этот список. Иногда присоединялся Жиль, иногда кто-нибудь еще. Отмечали, что заявку забрали, чтобы не столкнуться лбами на самом интересном. Если ремонт затягивался, а хотелось сделать самому, приписывали 'не смотреть, добью сам'. Им и правда было интересно. Каждый потом наскоро проглядывал список и читал, что обнаружено другим, брал на заметку - вдруг самому попадется что-то в таком же духе... И теперь вот Митч собрался уезжать. Замена ему прибудет не скоро, и вообще прибудет ли.
  В цокольной части здания были большие мастерские, работы выше крыши. Двадцать лет колонии, техника выходила из строя и надолго, менять ее никто не собирался. Попытки отремонтировать порой кончались ничем, порой собирали из двух одно.
  Чернышев часто работал в мастерской, включал передатчик и слушал все подряд, со всей Галактики. Музыка, новости, кто где прилунился, приземлился, отбыл... Музыка шла порой очень странная, и чаще всего со стороны Доломеи.
  'Да! Сегодня хотел прийти Жиль и, наверное, уже там', - подумал Чернышев, слушая Соню и машинально улыбаясь и кивая. Он смотрел на ее красивое оживленное лицо, любовался им, а думал о том, что андроиды раскопали у Сиреневой Гряды странное.
  Барахлил андроид с раскопок, поэтому без Жиля не обойтись. Чернышев был больше по микромеханике, железу, по оптике, а Жиль с его лабораторией - просто бог для этих думающих машинок андроидов. Да и любил он свое дело. Иногда вроде бы и не знает, что делать, ходит неделями вокруг взявшегося заикаться и тормозить робота. И вдруг осенит, один раз даже ночью прискакал в мастерскую...
  Андроидов-археологов всего пять, и они ценились на вес золота, люди-то на Одиссей ехать не хотели. А андроиды эти справлялись самым удивительным образом. Жиль настроил их на местный глинистый грунт и они - три раскопщика с кучей ножичков, кистей, пинцетов, щеток, лопаток и буров и два анализатора с мощными окулярами - маршировали друг за другом по площадке за поселком Доломеи. Теперь добавился раскоп возле Сиреневой Гряды. Тридцать километров отсюда...
  Чернышев повернулся к Соне. И понял, что не слушал ее. Соня что-то говорила, даже махала руками. Это, кажется, про то, как она летела в грузовозе, было тесно и холодно. Она первый раз летела на космическом корабле... Маленькая и худая, сейчас - в пухлом своем комбезе она казалась шустрым персонажем из какого-то древнего мультика. Чернышев улыбнулся. Понял, что смотрит на Соню, а в голове черт знает что и андроид раскопщик в придачу. 'Смена манипуляторов не происходит... Еще и поэтому ушла от тебя Эльза...' - подумал он, разворачиваясь спиной к ветру и загораживая собой Соню от ветра.
  Улица просматривалась насквозь - виднелся только вчера закрытый к зиме северный выезд из поселка, за ним смутные очертания гор.
  'Ветер все сильнее. Температура падает', - подумал Чернышев под рассказ о том, что на Земле расплодились светящиеся полевки.
  - Какие полевки? - переспросил он неуверенно.
  Он был даже не уверен, что 'полевки'. 'Причем здесь вообще какие-то полевки?' - подумал про себя.
  - Светящиеся, - повторила Соня, улыбнувшись. - Однажды в эмбрионы мышек ввели ген океанической медузы, и мышата стали светиться зеленоватым флюоресцентным светом.
  - Хм, - рассмеялся Чернышев, - а среди мышей стала ходить легенда о той самой первой светящейся мыши, что ушла из ученых в народ! Соня, вы, наверное, из-за наших снегирей прибыли на Одиссей? Я, честно говоря, не ученый, технарь. Мне очень интересны снегири, но все просят меня построить для них ловушки, потому что считается, что от них исходит опасность. Такая вот дилемма. Мне бы хотелось знать точно, что они опасны. А то ведь возьму и придумаю ловушку и буду всю жизнь потом жалеть. Может, вы разгадаете загадку наших снегирей?
  - Слышала про них, конечно, но как же про них мало известно, - Соня вдруг стала серьезной и сказала: - А что будет с тем пассажиром? Со мной на грузовозе прибыл сюда еще один человек.
  Чернышев удивленно уставился на нее, бросил взгляд вдоль полутемной улицы, по которой немного посвистывая на ходу, полз уборщик. Потом опять посмотрел на Соню, словно увидел впервые.
  - Как прибыл еще один человек? - сказал он. - Где же этот человек?
  Соня пожала плечами:
  - Значит, он здесь все-таки не появлялся.
  - Нет, во всяком случае мне ничего об этом неизвестно, - ответил Чернышев.
  Он уже лихорадочно прикидывал, где может получить информацию по этому странному пассажиру. Ведь что угодно может случиться в пустошах. Заморозки на носу. И Митч ничего не сказал. Но он уже, наверное, мыслями не здесь, готовится к отъезду.
  Соня пожала плечами.
  - Ну я не знаю, - ответила она, почувствовав, что что-то не так с этим пассажиром. - Кажется, он был очень измученным, все время спал, на выходе отпихнул меня и выскочил первым. Но пошел он в сторону от поселка. Я подумала, что он знает, куда идти.
  Чернышев зачем-то отметил, что погасли фонари у самых ворот. Это значит, стоят они уже тридцать минут. Кивнул сам себе, по-прежнему внимательно глядя на Соню. 'Славная, но не Эльза, да...' - подумал он, а вслух сказал:
  - В сторону, значит, - сказал он. - Это уже и понятно, потому что в колонии похоже никто его не видел. В какую же сторону?
  - Вдоль дороги, - ответила Соня, махнув на ворота. - По мне, так там, вдоль той дороги, только холодная серая пустыня. Но он уходил туда, будто за горизонтом его кто-то ждет. Спешил.
  Чернышев взглянул на нее уже совсем серьезно, даже хмуро:
  - Ладно. Вам надо отдохнуть. Хорошо, что вы мне сказали. Я его сейчас поищу, ведь и пропасть можно в этих местах. Совершенно небезопасная затея. Либо он опытный человек...
  - Да, именно! Он выглядел опытным. И знаете, у него форма, как у вас, только очень старая. И он сам... - она посверлила взглядом Чернышева, будто прикидывая что-то на глаз, и выдала: - Тоже старый!
  Развернулась и пошла! Ко входу в корпус. 'Тоже старый... получай, так тебе и надо! Или тоже старый, как его комбез?!' Чернышев усмехнулся и крикнул в след:
  - Форма как у меня?! Что вы имеете в виду? Цвет или...
  - Всё! - ответила она, едва повернувшись в дверях. - И этот вот тёплый комбез, и тот - форменный, в котором вы были у вашего друга. Он вам очень идет...
  Она замолчала. Стандартная дверь в стандартный двухэтажный двухподъездный жилой блок отъехала вправо. Соня скрылась. Чернышев понял, что улыбается.
  'Ну вот, как так можно, сказать самое важное и оборвать себя на полуслове. Устала, замерзла и ушла... или заскучала? 'Он вам очень идет', и ты 'очень старый', просто прелесть какая-то', - развел руками Чернышев.
  И рассмеялся, постоял посреди пустынной улицы. Здесь очень хорошо чувствуешь это вот 'пустынное'. Отсюда хорошо видны были только звёзды над головой. Но впереди и сзади над закрытыми к ночи воротами в темноте и подсветке от поселка виднелись горы, уже покрытые снегом. Легкомысленное настроение от последних слов Сони сменилось тревогой. В голове всплыл этот странный прибывший, который не пожелал объявиться в поселке.
  Чернышев быстро пошел к следующему корпусу. Типовой, одноэтажный в отличие от жилого блока, но, как и там - комнатки маленькие, потолки низкие, санузлы крошечные. Компактные, как называла их Вера Бронислововна. 'Вся наша жизнь здесь компактная, без излишеств. Сошлись все в одной точке, а разойтись некуда', - говорила она с грустью. С поваром Мишо они полюбили друг друга на Одиссее, здесь же разлюбили, разругались насмерть, но жили вместе, в квартире под названием семейная, посмеиваясь над своим странным существованием и заключив перемирие на время под девизом 'Кто старое помянет, тому глаз вон'.
  В административном корпусе угловую комнату в правом крыле занимала конура с громким названием 'Администрация колонии Земли на Одиссее', остальные помещения были сплошь складские и подсобные. Из головы не выходил этот неизвестный мужик, еще марширующий, наверное, где-то в пустошах, все-таки километров тридцать, как ни крути... В мысли о мужике то и дело вклинивалась Соня.
  'Отвык я, Соня, реверансы похоже выкаблучивать, или ты слишком в зоологию рванула, в мышей этих светящихся. Или это оттого, что я так вдруг замолчал... А с Эльзой ты не молчал... с ней этот номер не прошел. Эльза в третье наше задумчивое свидание, встретившись глазами, не отвела их, и у меня тихо башню снесло. Как у нее это получалось? Н-да...'
  Он дошел до кабинета с вышеупомянутой громкой табличкой и остановился перед дверью, в ожидании нетерпеливо уперся руками в косяки, так и замер перед видеокамерой, закрутившейся почти на уровне глаз. Видеокамера опознала, дверь открылась.
  Странное помещение напоминало аккуратный шкаф с окнами. Да и окна те были под потолком. Ниже окон шли сплошь шкафы, конечно и здесь были потайные комнаты - две, на случай, если одна окажется рассекреченной. Связь местная и галактическая, мощные компьютеры, местный сервер. Чернышев прошел, расстегнул комбез, сел за один из столов, отправил вызов Митчу. Ввел пароль, вошел в сеть, запросил список пассажиров грузовоза под неожиданным названием 'Рашель'.
  Открылся список. Чернышев первым делом почему-то выхватил, что пассажирке Софье Илюшиной тридцать один год и подумал, что пассажирка эта вряд ли надолго задержится на Одиссее. Потом скользнул взглядом по списку и обнаружил еще одного пассажира, некоего Долгова Марка Викторовича. Фото на космопаспорте было длинноносо и выпукло, как и обычно, когда тебя фиксирует фотокабинка. Но быстро, опознаваемо, и все довольны.
  Наконец слева, на экране местной связи, появился Митч. Всклокоченный, смотревший в экран сбоку, на ходу. За его спиной мелькала Эльза.
  - Да, Кир. Слушаю, - сказал Митч.
  - Долгов Марк Викторович, - взглянув исподлобья на командора, сказал Чернышев, - прибыл, судя по всему, на Одиссей. Сегодня с грузовозом. Ты знал ведь.
  Последние слова он сказал устало и с упреком. Конечно, Митч знал. А иначе и быть не могло - все, абсолютно все прибывающие на Одиссей, проходят через начальника поселка. Знал и не сказал.
  Митч оживился, хохотнул и кивнул:
  - Забыл сообщить! Единственный, кто откликнулся на вакансию руководителя раскопок, и, что самое главное, сразу выехал сюда. Прилетел - ну и отлично. Где он? Куда заселил?
  'Ну конечно, - психанул Чернышев, выдохнул зло и даже закрыл глаза, слушая. - Ни тени смущения. А что такого... Просто сейчас этот вновь прибывший марширует где-то по темноте в пустошах, незнакомая местность, да даже воздух - не знакомый. А Митч с детской непосредственностью заявляет, что он забыл сообщить! 'Куда заселил!' Прилетел ли человек, прибыл ли в поселок, обратился ли? Да хоть к кому-нибудь бы обратился... с документами о прибытии, и теперь хоть кто-нибудь знал бы, где он!'
  Была конечно надежда, что с воздухом местным можно справиться. Они здесь все уже привыкли обходиться без шлемов. Вроде бы безопасно, некоторые нормы превышены, но со временем приходит понимание, что эти нормы давно надо бы пересмотреть. Но это не отменяет того, что лучше бы знать, где находится человек, мало ли что.
  Чернышев встал. Застегнул комбез. Мотнул головой, пытаясь стряхнуть наваливающийся сон. Устал как черт. И ведь было настроение поработать.
  - Куда я его мог заселить, Миша, если о нем ничего не знаю и не видел в глаза, а сам он не появился в поселке? - сказал он, посмотрев на Митча. - Случайно услышал от Сони, что они летели вместе! Ты сам его хоть видел?
  - Конечно, при рассмотрении резюме видел фото, а видео на собеседовании плохое было, пришлось отключить, а то не поговоришь. Ты ведь знаешь, как у нас связь работает, - невпопад благостно разулыбался Митч. За спиной опять мелькнула Эльза. Узкая ее ладонь легла на плечо командора. Митч положил свою ладонь на ее. Ладонь исчезла из кадра. Митч мыслями был явно не здесь, и уже чисто для проформы спросил: - Да что случилось-то?
  - Он не пошел в поселок, направился в пустоши. К раскопкам? Куда еще! Не на базу Доломеи ведь! Тридцать километров, безлюдные места, и уже были сообщения, что видели снегирей.
  Митч наклонился вперед, словно заслоняя собой экран, и явно занервничал. Но делал вид, что пилит что-то усиленно ножом в тарелке. Раздраженно сунул кусок яичницы в рот. Эльза часто готовила яичницу из местных запасов меланжа. Сыпала сухую зелень, опять же из запасов. Съедобно. До прилета следующего грузовоза доживали по-разному, иногда привезенные куры выживали и неслись, а иногда оказывались полуживыми, чахли и отказывались нести яйца, тогда они съедались радостными поселенцами в два счета.
  - Снегири - это плохо. Я ему писал, что надо явиться в поселок, отметиться, чтобы с ним можно было связаться спасателям, если что, - пробубнил Митч с набитым ртом. - Но он отписался, что жил здесь. Я пошарил в сети. Он отмечен в самой первой партии на Одиссее. Получается, место под поселок, дорогу, план аренды для Доломеи и Свиги, связь и маяки, это все размечали они.
  - Понял, прекрасно! Но все-таки связи с ним нет. До сих пор. На второй базе координаты наши оставлены. И если он такой опытный, то мог бы сориентироваться. Видимо, не считает нужным. Или не добрался еще? Сколько прошло со времени прилета грузовоза? Десять часов. Предположим, средняя скорость пешехода, как нам говорили в школе, пять километров в час. Может, он тормоз, устал, ноги с перелета затекли. Не знаю... плохое предполагать не будем, - буркнул Чернышев. - Я поеду. Про спасателей ты конечно круто загнул. Но из них теперь один я, похоже.
  Он пошел к выходу, обернувшись еще раз, проверив взглядом - не отключил ли машинально связь. Нет, маячок наличия местной сети мирно подмигивал зеленым. Мало ли что - вдруг придется запрашивать поселок о дополнительной помощи, а доступ только у него и у Митча, а на Митча теперь надежды мало. Придется кого-нибудь искать, а ночью это затея так себе, но Жиль обычно откликается всегда...
  Чернышев продолжал топтаться у выхода. Ждал, что ответит Митч. Командор есть командор, и он пока не улетел. Пусть решает, что делать. Вдруг не надо будет никуда идти... Не очень хотелось, по честности.
  Слышался голос Эльзы за кадром, ее шаги в каблучках. Он прямо представил, как она ходит, переставляет с места на место ненужное, задирает свой славный подбородочек, встряхивает своими чудесными мягкими светлыми волосами, смотрит беспомощно чуть раскосыми глазами стального оттенка серого и чеканит слова бархатистым голосом: 'У каждого человека есть личная жизнь, ну как можно... люди отдыхают, может, мы сейчас с тобой... не знаю... детей делаем... а он звонит'.
  Эльза всегда мечтала завести детей и долго откладывала, и всегда верила, что у нее они обязательно будут. Эльза из детдома, и она все сделает, чтобы у ее детей все было. 'Все, - говорила она, вдруг делаясь смешной в своей нелепой уверенности, и злилась оттого, что смешна, и Чернышев вечно улыбался и целовал ее в эти минуты, а ей казалось, что он целует ее из жалости. Она уворачивалась, самоуверенно и очень славно смеялась, или это только казалось ему, он так любил ее. А она говорила: - Поэтому ты, Кир, должен стать командором, а Митч... Митч... пусть летит на Землю! Да хоть куда... пусть летит', - говорила она когда-то, когда они были вместе.
  На небольшом мониторе видеосвязи было видно, как Митч сидел там, у себя, перед экраном в пол оборота. И молчал. Не отпуская Чернышева, не прерывая Эльзу.
  Голос Эльзы стих.
  Лохматая голова Митча крутанулась в ее сторону, потом глаза злые и цепкие обернулись к Чернышеву. Как бы говоря: 'Сам видишь. Пойду, только если что-то экстренное'. А вслух командор сказал отчетливо, как если бы хотел, чтобы услышали оба:
  - Буду на связи, жду результата...
  
  
  Необъяснимые и неуловимые
  
  Снегири появлялись очень редко и обычно к зиме, когда день становился совсем коротким, а ночь, казалось, длилась бесконечно. Никто об этих странных существах ничего не знал. То ли они живые твари, то ли природное явление, то ли призраки, а может, вообще шпионы Доломеи или Свиги. И это пришлось признать к концу вот уже двадцать второго года существования поселка на Одиссее. Но всего восемь случаев за двадцать лет! И одна странная смерть. Белые расплывчатые комочки-тени начинали появляться вдоль дорог. Иногда они лежали на местной серой неплодородной земле, иногда плыли по-над дорогой. Снегирями их прозвали за красноватую муть в середине этих белесых полупрозрачных пятен.
  На фотографиях они выглядели так же - невнятным белесым пятном, как на старых фото с похорон или с могилок. Фото те сохраняли и потом указывали друг другу на странные пятна, рассуждая - что это? Дефект пленки или оно самое? Что 'оно' даже и пояснять не надо было, потому что, ясное дело, что это ужас и мороз по коже, невероятное, мистика, одним словом.
  Но народ поселковый мурашками покрываться не собирался. Сюда понаехали сплошь реалисты, научники, казавшиеся неудачниками на Земле и оказавшиеся вполне себе умницами и трудягами на Одиссее, и пофигисты, но от них в космосе никуда не деться...
  А вообще по честности как-то было не до снегирей.
  Первый раз их заметили, когда только развернули поселок. Тогда же появились доломейцы, с ними прилетели и свиги. Тогда же погиб при странных обстоятельствах Ян Витковский, числился в обслуживающем персонале архивистом, фотографом, художником и волонтером. Обычное дело, хотелось человеку побывать в космосе, мечтал об этом, но не имел возможности и поэтому отправился практически автостопом, нанявшись в первую попавшуюся партию.
  Тело Яна обнаружили в пустоши в темное время суток по скоплению возле него снегирей. Случилось это еще до преобразования атмосферы, народа в поселке было много. Атмосферники, терраформирователи... все, кто мог, искали. Прочесывали пустоши, спешили пройти как можно больше территории в светлое время местных суток. А нашли Витковского именно в сумерках. Над ним кружили эти самые снегири. Тогда их увидели впервые. Они плыли в воздухе и казались облачками пара от дыхания присутствующих. Рассматривать их никому не пришло в голову. Потом, еще дойдут руки и до них... Новая планета, неизведанная, мало ли какая живность или явления могут здесь удивить. Все были ошарашены первой в колонии потерей.
  Дело расследовали имеющимися силами, с Земли забрасывали вопросами и инструкциями. Конечно, к ним никто не полетел. Да и что было бы толку - лететь от Земли полгода, люди спали в анабиозе до самого прилета... Это посчитали нерациональным.
  Поэтому Чернышев с Митчем мотались между злосчастным оврагом, где погиб Ян, и административным корпусом, как сумасшедшие, выполняя тучу инструкций, уточняя, дополняя и заполняя всевозможные формы, и между всем этим делая то, что на самом деле было необходимым и горьким - вскрытие, создание несозданной еще холодильной камеры для первого умершего в поселке, поиск ответов на трудные вопросы - где хоронить, на Земле - будет ли кто-то ждать и принимать груз на Земле. Или на Одиссее? Родственников так и не нашли. Ну это и понятно, люди с бухты-барахты не отправляются автостопом в космос. Одиноким человеком оказался и Ян.
  Вскрытие пришлось проводить Давыдову с Танакой, и оба не были к этому готовы. Потому что поселковый врач Федор Платонович Шпет слег с тяжелым бронхитом, сипел и хрипел как древний паровоз, или не как паровоз, но именно так его назвал тогда Митч. Митч так и не выпустил Федора Платоновича из жилого блока, протестующе уставив ладони ему навстречу. У того после прилета открылась жуткая астма, и Митч испугался потерять и его. Не то чтобы он боялся летального исхода, он боялся, что Шпет улетит с первым же звездолетом. Было на Одиссее серо, холодно, пустынно. Ветер свистел в пустошах. И после первых недель радости и лихорадочного обустройства, на поселок напала депрессия. Будто все сняли розовые очки, или до них только дошло, что 'тут вам не там', как любил говорить ассистент Кевин. Кевин тогда перешел работать в дипмиссию Доломеи.
  Связь работала плохо - в поселке еще не до конца была установлена вышка с маяком.
  Ян показался просто заблудившимся, налицо было переохлаждение. Никто даже не связал тогда его смерть с появлением снегирей. Вслух. Лишь потом, когда заключение было отправлено, тело Яна приготовлено к отправке на Землю - на доследование, и помещено в морозильник биолаборатории, когда шум в поселке утих, словом, когда прошло месяца полтора и однажды Чернышев с Митчем возились в мастерской и пытались починить робота уборщика, Митч буркнул будто между делом:
  - Что за серые твари крутились тогда вокруг Яна? Может, он за ними в пустоши эти и двинул.
  Чернышев тогда кивнул. Он тоже уже думал об этом.
  - Интересное... да. Даже не знаю, как их назвать...
  - Черт, проржавело все! - выругался Митч. - Туманы эти.
  Ржавчина... Тогда они впервые столкнулись и с этой бедой. Часть техники оказалась старой и была вывезена с Земли как в последний путь. Недальновидно, зато рационально. Давыдов твердил, что это не самое страшное, с этим ничего не поделаешь, всего лишь в воздухе много серы, и тут же съезжал на свое любимое - что нельзя разрабатывать тот раскоп, где обнаружили предка Акико, там много ртути, что ртуть это вам не сера.
  Все соглашались, но раскоп потихоньку разрабатывали, отправляя туда роботов. Потому что ни у кого уже не поднималась рука остановить работы - то, что записывали и передавали роботы, было удивительно. Место это обнаружили на снимках из космоса. Что-то огромное, геометрически правильное, рукотворное угадывалось в нем.
  Чернышев и Митч опять уткнулись каждый в свою работу. Чернышев очищал разобранные манипуляторы, распухшие от ржавчины, а Митч собирал. Было их шестьдесят четыре, ни больше, ни меньше, самых разных щеток, дисков, лопаток и пил. Чертыхался и опять разбирал, и тоже принимался чистить. Но чистке эта ржавчина подавалась с трудом, поэтому приходилось надолго замачивать в реагентах.
  Думалось о снегирях, о поселке, о еще одной предстоящей зиме, о том, что Земле до них нет дела, что на Земле опять война и даже по ошибке сбит корабль на подлете к орбите. Корабли на Одиссей опять не ходят. И мысли возвращались к снегирям. Непонятное - оно такое. Это тебе не ржавчина и манипуляторы, которые просто и тупо надо очистить, иначе их клинит. Снегири были необъяснимы и неуловимы, и этим пугали и притягивали к себе. И главное, редки.
  - Ни в систему ни уложить, ни выводы сделать, - ворчал Давыдов.
   Все эти годы в научных кругах поселка тянулись вялотекущие споры о происхождении этих штук. Половина колонистов снегирей глубокомысленно считали шпионами. Доломея и Свига официально отвергли эти подозрения и официально же подключились к изучению. Через некоторое время Доломея выдвинула версию, что это такие сгустки энергетики умерших крупных животных, поскольку те не обладают ментальным полем разумного. Земля встретила эту версию гробовым молчанием и взяла паузу в обсуждении на очередной видеоконференции. Свига молчала, ответив пару раз, что исследования ведутся.
  Кто-то считал неизвестным природным явлением, свойственным только Одиссею из-за особенностей состава воздуха, почвы, чего-нибудь еще.
  Штуками их звал повар Мишо, а Вера Брониславовна, кажется, первой назвала призраками исчезнувшей на Одиссее цивилизации. На этом споре и закончился их брак. Мишо не верил ни во что расплывчатое и потустороннее, Вера Брониславовна верила и лишь тихо твердила: 'Не надо, не надо бы так говорить, Мишенька, эх...'
  Над этой версией попытались пошутить, но Вера Брониславовна ответила как-то очень серьезно и грустно:
  - Рада за вас, что у вас жизнь сложилась так, что есть возможность не верить.
  Все дружно промолчали. Всех было трое - Мишо Рудольфович облокотился на стойку их маленького импровизированного бара в закутке обычного блока столовой. Вера Брониславовна готовила шарлотку из сушеных яблок и ее персонального таинственного запаса меланжа и корицы к вечернему наплыву колонистов любителей кофе. Чернышев с Митчем перекрикивались с Мишо Рудольфовичем и Верой Брониславовной из-за одного из трех столиков.
  Митч сидел с большой оранжевой пластиковой чашкой чая и коммуникатором. Чернышев грыз ржаные хлебцы с кофе. Кофе был горячий, и Чернышев грел руки, обхватив пальцами свою синюю кружку и сейчас принялся будто бы разглядывать на кружке малюсенькие какие-то желтые буковки. Потому что стало неловко, уж больно Вера Брониславовна грустно это сказала. Будто было за этим что-то очень непростое. И Мишо Рудольфович похоже понимал, о чем речь. Потому что глаза отвел и в сотый раз протер миниатюрную стойку перед собой.
  Помолчали, да... И оставили эту тему с привидениями.
  - А что, Мишо Георгиевич, - встрепенулся Митч, - ловушку новую уже опробовал?
  - Опробовал, - вздохнул Мишо Георгиевич.
  Попробовать придумать ловушку для снегирей в колонии считал своим долгом каждый. Вот и придумывали, как кроссворды решали. Потом ждали появления снегирей и тестировали - как важно называл этот процесс Долгов. И тишина. Не сработала ловушка, понятное дело, что тут непонятного. Еще ни одна из них не сработала.
  Ловушки-то раз за разом оставались пустыми. И были они всякие - птичьи, мышиные, электромагнитные, ультразвуковые, фото ловушки, с газовыми анализаторами и без.
  - Не знаем их природу, вот и мастерим - без понимания, - ворчал Давыдов, - и вообще, очень может быть, что все-таки снегири - это шпионы. Электронные! Или не знаю, какие.
  Последнее Алекс добавлял каждый раз уныло.
  И сейчас Чернышев подумал опять то же самое. Он вышел на улицу. Поселок стоял темный, лишь маленькие фонари вдоль короткой их улицы и одно окно в жилом блоке напротив светились. В квартире новых жильцов. Но это и понятно. Как доломейцы будут осваивать земное жилье? Оно слишком простое для них. У себя на Доломее они жили в домах больше похожих на лабиринты, в самом центре лабиринта спала семья и где-нибудь обязательно был второй выход, а то и третий. Безопасность, конечно, это из-за нее.
  Чернышев свернул к гаражам, думая об Оре. Что он бы в этой ситуации на месте Сида Оре точно не сумел бы радоваться тому, что произошло, этому нечаянному спасению. Да, семья рядом, да, казалось бы, все в безопасности, хотя бы пока. Но что будет дальше? Продолжить прятать семью? А может, у Сида на Доломее остался кто-то? Никогда не говорили об этом, не было случая, да и не хотелось особенно. Рассказал человек сам, и хорошо, не рассказал - тоже неплохо, значит, нет необходимости.
  Сам Чернышев не умел о себе рассказывать. Казалось всегда, что никому и не интересно. Эльзе вот только и мог по-дурацки все выложить. Это случалось, когда она вдруг становилась той Эльзой, которую когда-то вместе с братьями звали 'дикие лебеди'. Было их пятеро вместе с Эльзой, росли они в разных группах приюта. Независимые, упрямые. И лучшие. Каждый в чем-то своем. Эльза о братьях рассказывала с такой любовью...
  Спустившись в гараж, Чернышев сел в вездеход, вырулил на улицу. Включил музыку. Погнал машину по пустынной улице. Выехал за ворота. Хотелось быстрее добраться до этого странного пассажира. Спит сейчас наверно спокойно, а ему около часа пилить по пустошам. Вот что стоило человеку сообщить, что прилетел?..
  
  
  Про Акико, лица и лапы
  
  Эльза стояла у окна. Окна в домах поселка были узкие, едва на ширину ее плеч.
  - В оборонительных целях, наверное, чтобы враг не прошел, - смеялась над ними Эльза.
  Сейчас она куталась в жилет. Такие здесь были у всех: рыжие, плотные, на овечьем пуху. Имелись и штаны-комбез, толстые и жаркие. Эльза ненавидела их, но в другие - легкие, тонкие, современные - не верила. Носила и жилет, и комбез все зимние и не зимние дни, студеные, промозглые, других здесь не бывало. И лишь в самую серединку местного лета, она успевала спрятать их на хранение - до холодов. Месяца на полтора устанавливалось мягкое теплое время, больше похожее на раннюю осень.
  - Я в них как бочонок! - смеялась она, опять доставая овечьи жилет и комбез.
  Форменную одежду, запасы на зиму, инструменты и запчасти, собранные согласно заверенному тринадцатью комиссиями списку, доставляли регулярно на стареньком звездолете Фотон. Коммерсантов с их крутыми Ярмарками не было видно давно. Эльза улыбнулась. Она ждала их, это был праздник. Коммерсанты привозили все подряд. От хорошего белья и невесомых пуховиков, рассчитанных на морозы покрепче одиссеевских, до плетеных ковриков из шелковистых лиан с Лито и удивительных картин на минеральных красках с Боро.
  Она видела, как проехал на вездеходе Чернышев. В который раз подумала, что, кажется, все-таки его любила, а может, и любит. И в который раз отругала себя. Потому что знала еще с детского дома простую истину - если что-то разрушила сама, то не лезь, не кайся, не стучись. Люди в редких случаях умеют возвращаться, ни в чем не упрекая. Чернышев, конечно, редкий случай, но... 'Вот именно', - кивнула она сама себе. И стала думать об отъезде.
  - Ты кому там киваешь? - подошел сзади Митч, обнял за плечи. И как всегда, не дожидаясь от нее ответа, лихорадочно прошептал: - Элька, неужели мы скоро будем на Земле?
  Но отстранился и сказал уже не так оптимистично:
  - Все готово. Но транспортник задерживается в пути. Неизвестно, дойдет ли до нас. Связь с Землей случается все реже. Н-да...
  Затренькал тихий колокольчик внутренней поселковой связи. Телефон в стиле ретро, который Эльза приобрела в один из прилетов Ярмарки, стоял с ее стороны кровати.
  - Да, - ответила Эльза, увидев, что звонит Вера Брониславовна.
  Вера Брониславовна звонила ей редко. В последний раз просила сушеных яблок для кафе.
  - Знаю, Эля, что у тебя есть, - сказала она, как всегда смущаясь и от этого тараторя слишком быстро, слишком многословно и из-за этого не очень понятно: - А то мои запасы кончились, ребята не привезли, а Ярмарка не скоро.
  Ребятами она называла всех, кто был моложе ее. Вот и теперь обозначила так команду транспортника...
  Сейчас ее голос был таким тревожным, что Эльза, только что усевшись на кровать и приготовившись к длинному разговору, тут же встала.
  - Эля, - сказала Вера Брониславовна и сделала большую непривычную для нее паузу, - только, пожалуйста, не говори мужу то, что я сейчас скажу! А лучше приходи сюда, ко мне...
  - Где вы? - перебила ее Эльза, глядя сквозь уставившегося на нее Митча.
  Но все-таки махнула ему рукой с пренебрежительным видом, проговорив одними губами, что 'ерунда какая-то'.
  Через секунду она уже положила трубку, пошла в кухонный закуток. Ее лицо было как обычно сонным и скучающим.
  Митч смотрел, как она потянулась в шкаф, достала мешочек, кажется, с ее обожаемой корицей. Развернулась и отправилась в спальню, оттуда в прихожую.
  - Все нормально? - на всякий случай спросил он.
  - Да-а, - сонный голос Эльзы донесся из прихожей.
  'Ну-ну, - подумал Митч, - эта ее сонливость... А попробуй сейчас ее спросить о чем-то, и окажется, что она как натянутая струна'.
  А вслух сказал:
  - Вездеход мой возьми!
  - Хорошо...
  
  Эльза натянула свитер, накинула все тот же рыжий жилет, подумала секунду и обулась в высокие теплые ботинки. Пошла вниз по лестнице, перешагивая через островки обуви перед дверями. Квартирки здесь были маленькие, а люди давно друг к другу привыкли и оставляли обувь перед дверями. Спустилась в гараж на цокольном этаже. Здесь стояло три машины: квадроцикл и два вездехода. Квадроцикл и один вездеход принадлежали всем.
  - У нас ведь коммуна. Не люблю почему-то коммуну, но на таком удалении от Земли иначе нельзя, - говорил всегда Кевин, ассистент профессора Танаки.
  Кевин был худым длинным и когда-то загорелым жителем Австралии и мечтал накопить на домик у моря. Говорил, что не любит спорить, но вечно норовил задеть за живое и знал ведь чем. Ну если ты не любишь спорить, то не надо упоминать про коммуну, скажи просто про Землю.
  - Почему же не любишь коммуну? Плохо тебе, что у тебя есть все? - каждый раз вскидывался на него израильтянин Иосиф. На Земле он жил в кибуце. Смуглый, крючконосый, заросший бородой, он в беседе всегда впивался своим цепким взглядом в лицо собеседника и надвигался, надвигался, будто грозовая туча. - Машины в поселке всего четыре, но ты всегда можешь ее взять, дождавшись своей очереди. Детский сад, бассейн, художественная студия, студия моделирования, и все бесплатно! А медицина!..
  - И все микроскопическое, - не удержался, съязвил Кевин. И хмыкнул: - Машина! Ты соберешься в свои пустоши, и я останусь без машины. Мало того, отмывать ее, когда ты вернешься, буду тоже я, потому что ты скажешь, что спешишь и помоешь потом, а мне надо срочно - ехать в дипмиссию Доломеи, туда неохота ехать грязным!
  - Да ты злопамятен, а это грех! - откидывался на спинку Иосиф и принимался хохотать.
  - Помоешь столько раз вездеход, сколько я, и тоже станешь злопамятным! - краснел возмущенно Кевин. - Да я мечтаю вернуться на Землю, сесть в автомобиль, заехать в автосервис и пойти пить кофе!
  - Вы все перепутали, вы спорите не про коммуну, - перебивал их насмешливо Митч, - был у нас профессор по философии Касатин, так он, отмечая, как мы расселись по одиночке по аудитории, называл нас дикобразами. Дикобразами Шопенгауэра. Если зверюгам холодно, то они укладываются в лежку поближе друг к другу. Но иглы соседей их колют и не дают покоя, а их иглы колют соседей, и дикобразы разбегаются вновь... Мы все слишком близко, и разбежаться особо нам некуда.
  Эльза считала коммуну лишь способом выжить. Так было в детском доме, там все было общим, даже то, что ты считал только своим, но у тебя отобрали. И когда она выпустилась из старого детского дома в старом яблоневом саду, она мечтала о своем доме, о своей машине, о своих детях, о своем счете в банке, она не хотела ничего ни с кем делить.
  Но Эльза ничего не сказала, она знала, что выжить можно только всем вместе. А вообще она любила эти разговоры. Колонисты чаще собирались у Мишо Георгиевича, в его малюсеньком кафе, или у Чернышева. Когда собирались у Чернышева, Эльза пропускала посиделки и ужасно скучала.
  Она вырулила из подземного гаража. На улице было темно. Фонари едва светили, вспыхивая, как только к ним приближался вездеход. Эльза сосредоточенно всматривалась в привычные силуэты домов, в прямую, будто стрела, дорогу. И никак не могла придумать, что могло произойти с Верой Брониславовной да еще в лаборатории... Голос странно дрожал, будто у говорившей не было сил.
  Биолаборатория профессора Танаки находилась в третьем, отдельно стоявшем корпусе поселка. Здание было напичкано всякой аппаратурой. Здесь имелась всевозможная защита от биопоражения, от бионападения, проникновения посторонних... но сейчас все это было отключено, а двери - приоткрыты, полоса света лежала на маленьком прямоугольнике крыльца.
  Эльза вбежала в небольшой холл. Холодный свет и чистота. Робот уборщик полз по коридору, уходившему вглубь здания. Ведро с синими перчатками на краю стояло у стены. Тихо. Если не считать привычный, ровный гул генератора из подвала и шелест шин уборщика. Пахло моющими растворами и химией.
  Видно было, что открыты все двери. Вот кто-то запричитал и умолк. Вера Брониславовна.
  Эльза пошла на голос. Побежала.
  Третья дверь от нее была распахнута настежь. Капли красные на полу. Эльза сглотнула, пытаясь не задергаться и не поддаться нарастающей панике. Вошла и ахнула.
  Большой вольер, отгороженный мелкой металлической сетью, тянулся вдоль правой стены. Вера Брониславовна стояла наизготовку со шваброй, уставив ее вверх. С ее руки капала кровь.
  Под прицелом швабры на сетке распластался как летучая мышь объект. Существо из пробирки. Немощное, смешное, трогательное. Акико - осенний ребенок... Сейчас его лапы - или руки? - с тощими семью пальцами на каждой были в крови.
  - Элечка, ты не пугайся, - дрожащим голосом сказала Вера Брониславовна. - Я и ему говорю - не пугайся. Он спал, когда я вошла. Свет включила, а он вниз головой висит. Я ему говорю, что ж ты вниз головой-то, спускайся давай... Подошла к нему, потянула его вниз за лапу... за ногу... а он переполошился. Ударился о меня, глаза закрыты. Я с перепугу - его шваброй. А на ней щетка железная... скребок, ну сама знаешь, клетки чистить. Как уж он ее задел, не знаю... Лапами меня обхватил и дрожит.
  Эльза слушала, не перебивая. Она не спускала своих сонных глаз с Веры Брониславовны.
  - Но вы тоже в крови, - тихо сказала она, подошла к Вере Брониславовне и мягко опустила ее руки со шваброй. - Что случилось еще?
  Пожилая женщина метнулась глазами к Акико. Тот невозмутимо висел вниз головой. Тощий, длинный, белый-белый, крылья свисли безвольно до пола.
  - Он поднял меня и бросил, - тихо прошептала Вера Брониславовна. - Когда был с закрытыми глазами, бросил. Господи, какая силища. А потом глаза открыл и заверещал, заметался. Ничего я не пойму в этих инопланетянах...
  Помотала головой она, вытерла слезы воротником комбеза. Худенькие ее плечи затряслись. Вера Брониславовна плакала. Видно было, что напряжение отпускает ее.
  - Я перевяжу, - сказала Эльза.
  Она принесла бикс с перевязочным материалом. Смыла кровь на лице и руках. Нашла антидот. Налила в пластиковый стаканчик воды, дала пилюлю антидота.
  - Выпейте, - сказала Эльза, дождалась, пока Вера Брониславовна проглотила пилюлю. - Вроде бы не вижу ни царапин, ни ран, но на всякий случай надо принять. Столько крови.
  Вера Брониславовна кивнула. Эльза ее обняла. Погладила по плечу.
  - Он испугался, я, глупая, его напугала, - сказала Вера Брониславовна. И еще тише на ухо прошептала: - Эля, ты не говори, пожалуйста, профессору. Он ведь его... ликвидирует, как неудачный экземпляр.
  Эльза краем глаза видела висящую неподвижно фигуру.
  'Скорее всего он слышит, - подумала она. - Может, и мысли читает? Почему-то он кажется похожим на существо с отличным слухом, обонянием... Есть в нем что-то... несчастное и крутое. Странная смесь'.
  - Нельзя бы, - сказала она негромко. - Танака должен знать. Но да, он в этих случаях очень категоричен. А если... Осенний ребенок еще ребенок? И он еще растет? И не знает о добре и зле? К тому же о наших добре и зле?
  Она говорила и понимала, что все меньше хочет рассказывать Танаке о произошедшем. Называла Акико Осенним ребенком, надеясь, что тот еще не привык ко всем своим именам, и не поймет, что речь о нем... если способен уже понять больше, чем ожидаешь от него...
  - Подождем, - сказала Эльза и отошла, глаза ее опять стали сонными.
  - Подождем, - эхом откликнулась Вера Брониславовна. Она махнула рукой и от радости зачастила, затараторила: - А костюм я отстираю, с этой ткани все смывается. Химия, ничего теперь нет настоящего.
  - Жилет вот настоящий, овечий, - рассмеялась Эльза, - поэтому и толстый.
  Вера Брониславовна кивнула сквозь слезы. На душе стало легче. Она то и дело возвращалась взглядом к странной висевшей на сетке фигуре. Акико не подавал признаков жизни. Но висел ведь. И не мог он уснуть так сразу, после такого переполоха. Нет, не мог. Вера Брониславовна вздохнула. Она чувствовала себя виноватой, ей бы поговорить по душам, выговориться, попросить прощения и услышать, что ее простили. И стало бы легче.
  Она пыталась что-то сказать существу, пока не пришла Эльза. Но теперь понимала, что говорила-то она, машинально, в испуге, выставив перед собой швабру. Наверное, это услышалось им неправильно, как если бы она ругала его. Потому что Акико, не обращая на нее внимания, буцкнулся в окно.
  Окно, забранное все той же сеткой, выдержало натиск. Тогда тощее белое тело метнулось к сетке, перегораживающей комнату. Зацепилось своими многочисленными тонкими пальчиками и повисло, как немой укор ее, Веры Брониславовны, глупости.
  'Ну зачем я принялась его будить?! - без конца возвращалась и возвращалась она к одной и той же мысли. - Только бы Танака ничего не узнал!'
  Она повернулась опять к Эльзе. Эльза стояла перед сеткой и смотрела на Акико. Вера Брониславовна попыталась ее отвлечь, потому что поняла, что та смотрит на руки-лапы Акико, перепачканные в крови.
  - Это ничего, что у него руки в крови. Скажу, что Акико испугался, заметался. Швабра стояла в углу, он ее схватил и поранился о щетку. Так ведь и было! - тут обычно улыбчивое лицо Веры Брониславовны стало усталым.
  Потому что сейчас до нее дошло, что тогда она позвала бы не Эльзу, а профессора. Тогда ей бы не надо было хитрить и придумывать, как скрыть нападение Акико на нее. К тому же она чувствовала, что болят ушибленные ребра. На вдохе. Наверное, она сильно ушиблась, когда Акико бросил ее. А в первый момент показалось, что ничего страшного не случилось.
  Эльза грустно кивнула, закутавшись зябко в жилет:
  - Все так, но тогда надо звать Танаку. Акико нужна помощь. Я не уверена, что у меня получится обработать его рану. Вернее, обработать-то я бы обработала, но он ведь может опять переполошиться... Не знаю. Ведь рану не скрыть. Профессор увидит и начнет интересоваться тем, что случилось, и выяснится, что его не позвали.
  Она подошла очень близко к сетке, подняла голову к висевшему неподвижно существу. Белое, тонкокостное, с крыльями летучей мыши, и в памперсе. Эльза рассматривала лицо и думала, что рана, кажется, находится на правой лапе. Почему-то опять посмотрела на лицо с закрытыми глазами. Оно выглядело страдальческим. Может, из-за того, что на лбу, там, где могли бы сходиться брови, где у существа не было никаких бровей, там залегла вертикальная кожная складка.
  'Может, она у него и была? - одернула себя Эльза. Но продолжала смотреть на это белое, будто гипсовое, лицо. - Я называю лицо - лицом, а руки - лапами! Бред... Но ему точно сейчас больно. Он висит, держась раненой... лапой'.
  - Надо звать профессора, а про меня скажите, что я зашла случайно, была в тренажерке и зашла к вам. Вот, это я схватила для отвода глаз, чтобы Миша не привязался с расспросами, - Эльза вытащила из потайного кармана жилета полотняный мешочек с корицей. Палочки корицы сухо стукнули в тишине. - Вызывайте профессора, Вера Брониславовна, не сомневайтесь. То, как было все на самом деле, просто обойдите стороной, расскажите, как он поранился.
  Вера Брониславовна стояла, вцепившись в швабру, и склоняла голову все ниже, будто подсудимая. Она вздохнула.
  - Да, ты права, Элечка, - прошептала она. - И чем скорее, тем проще будет объяснить.
  - Да! Я побуду с вами.
  Она слушала, как Вера Брониславовна просила прийти профессора Танаку, как попыталась объяснить... видела, что разговор окончился быстро и внезапно, оборвался, потому что Вера Брониславовна застыла с открытым ртом. Она с расстроенным видом сказала Эльзе:
  - Идет.
  - Хорошо.
  Вера Брониславовна бросилась со шваброй подтирать пол, спохватилась и метнулась к раковине затирать костюм. Зашумела вода. Лаборатория наполнилась звуками и суетой. А лицо Веры Брониславовны просветлело, так было всегда - в делах она забывалась.
  - Не надо, - сказала Эльза, попытавшись ее остановить, - вы ведь пытались ему помочь, были рядом, а он поливал все кровью.
  - Да-да...
  
  Профессор Танака прибежал очень быстро. Да и где ему было задерживаться, он жил этажом выше. Танака вошел, уже переобувшись в старые кожаные туфли, в которых он всегда находился в лаборатории. Спецобувь не привозили давно, да и не любил ее никто, однако чистоту в лабораториях, оранжереях, мастерских поддерживали и приносили сюда удобную домашнюю обувь. Танака на ходу натянул голубую куртку от костюма.
  - Прошу прощения, - отрывисто сказал он, стремительно проходя к Акико. - Хотел зайти вечером, но засмотрелся на фильм.
  Эльза улыбнулась. Танака иногда поражал правильностью речи, а иногда будто специально выражался странно. Вот и сейчас. Словно постарался приглушить свой восторг от фильма.
  Цепкий взгляд профессора обежал всю фигуру Акико, задержался на конечностях.
  - Расскажите, пожалуйста, что произошло? - мягко и отрывисто сказал Танака.
  Вера Брониславовна все это время шла за ним и теперь стояла за спиной, тоже не сводя глаз с лица Акико. И вздрогнула, хоть и ждала вопроса.
  - Поранился! - быстро ответила она. - Он спал, когда я вошла со своей шваброй. Включила свет и пошла по проходу.
  - По проходу в клетке? - спросил Танака.
  - Да, пошла чистить. Ну, а он переполошился и стал метаться, как уж он задел скребок, не знаю. Скребок-то металлический, щетка такая.
  - Скребок я знаю, - остановил ее объяснения Танака, - продолжайте.
  - Кровь пошла из лапы... из руки у него. Тут и зашла Эльза, и решила, что это моя кровь, но здесь все обрызгано, вы ведь видите. И я была вся в крови. Она и пилюлю мне дала, и обработала, но рану не нашла. Нет никаких ран.
  - Это важно, - кивал головой Танака, выходило у него это монотонно и уныло, будто он знал, что так оно и должно было случиться.
  - Потом я позвонила вам.
  - Хорошо, - сказал Танака и вдруг обратился к Эльзе: - Эльза-сан, при вас Акико тоже... метался?
  Эльза посмотрела на него сонными глазами. Она почувствовала подвох в вопросе.
  - Пару раз переместился по сетке, - честно соврала она, не моргнув.
  - Понятно.
  - Может, я его случайно шваброй задела, - нерешительно предположила Вера Брониславовна.
  - Так задели или нет? - требовательно уставился на нее Танака. - Но не это главное. На вас он не налетел?
  - Нет-нет, что вы, бился как сумасшедший, не замечая меня! - покачала головой Вера Брониславовна.
  - Он наверное нас слышит, - сказала Эльза.
  Танака внимательно на нее посмотрел. И кивнул:
  - Конечно.
  Эльза вздрогнула, потому что Акико открыл глаза...
  
  О братьях, переселенцах и доломейских червяках
  
  Пустоши мелькали по бокам дороги в свете фар. Дорога прямая и унылая была спроектирована и уложена роботами-укладчиками между поселком, раскопками и миссиями Доломеи и Свиги. Она сейчас ползла почти прямой линией, слишком прямолинейно рассекала холмы, слишком редко сворачивала. До Сиреневой Гряды еще далеко.
  Пролетел указатель на миссию Доломеи. Вспомнился вчерашний сумасшедший день. Не верилось, что все это благополучно завершилось. Или, может, где-то еще как-то что-то утрясалось, и утряслось? Не известно. Как говорится время покажет, нам не сообщат...
  Но только сейчас с благодарностью дошло, что Земля включилась в ситуацию быстро, будто все время была рядом. А ведь в последнее время уже казалось, что вот-вот грянет то самое безмолвие в эфире, наступившее пятнадцать лет назад. Когда не на кого надеяться совсем, и ты кажешься себе песчинкой в этом чертовом космосе, даже не муравьем. Муравей хотя бы может свой муравьиный город сложить, с ним сотни, или сколько их там в муравьиной куче, тех, кто просто рядом, хоть и несутся каждый по своим делам.
  А они тогда были именно песчинки, не успевшие пустить корни в этой холодной пустоши Одиссея. Когда стало понятно, что прошло-то уже восемь месяцев, а грузовоза нет, связи нет, в поселке постепенно наступила тишина. Люди перемещались как тени, молчком. Чтобы не переругаться насмерть, не задавить другого тем отчаянием, которое росло в тебе как снежный ком.
  Они тогда с Митчем переругались страшно. Долго кричали в мастерской друг на друга. Митч орал, что Земля не подведет, звездолет задерживается, ну, может, просто связь полетела... Чернышев понимал, что тот просто отмахивается от него, и гнул свое: 'Да какая связь, сразу на трех планетах?!' 'Вся полетела к чертям! - Митч цедил сквозь зубы. - Или еще что-нибудь такое же глупое, ты ведь знаешь, порой здесь и не предполагаешь, что может случиться там!' 'Пора решать, что делать с продуктами, с картошкой, надо как-то дотянуть до тепла', - нудил Чернышев. Наконец, Митч замолчал, а потом рявкнул:
  - Пошли!
  - Куда на ночь глядя? - попытался пошутить по честности уже выдохшийся от спора Чернышев.
  - Опечатывать кухню и склад, - бросил коротко от двери Митч.
  Он сразу заспешил, будто боялся передумать. Нашел и натянул куртку, пошел побежал к выходу. Это было непростое решение. Только дурак не понял бы, увидев, как они опечатывают склады, что известий по-прежнему нет, ни с Земли, ни с других колоний. А это - отчаяние, потеря якоря. Кто как его переживет здесь, так далеко от Земли, неизвестно.
  Тишина же в эфире стояла космическая, звенящая - она пугала. А когда за тобой люди, и ты за них отвечаешь, особенно. И миссии Доломеи и Свиги не передавали ничего, отвечали:
  - По каналу консульской связи сообщений с Земли нет.
  Про них будто забыли.
  Опечатывали склад под завывание местной осенней вьюги с пылью, мелкими камешками - легкими и колючими, такая вот одиссеевская вьюга, с очень редкими снежинками. Было холодно, не спасали зимние комбезы, в которые многие жители поселка перебирались уже осенью. Стояла серая мгла, унылая пора, когда Одиссей погружался в зимние долгие сумерки.
  Возле склада, несмотря на непогоду, тогда собрались почти все колонисты. Мишо Рудольфович стоял в домашних тапках и кутался в овечий жилет. Все молчали и смотрели на Чернышева и Митча. Ждали. Но те хмуро отмалчивались. Сфотографировали, закрыли, опечатали склад с продуктами. Перешли в соседнюю дверь. Сфотографировали, закрыли, опечатали склад с горючим, склад с аварийным запасом, склад с теплыми вещами, обувью. Наконец не выдержал Давыдов, крикнул сквозь завывания вьюги:
  - С Земли команда пришла?
  - Шла, шла, да не дошла, - огрызнулся беззлобно Митч и обернулся наконец, щурясь на снег пополам с крупнокалиберной пылью. Оглядел всех, кивнул, вздернул лихо голову и сказал громко, чтобы слышали все, а всех собралось уже около двадцати человек, в тот год это была треть населения поселка: - Ничего нет с Земли. Давно. Будем экономить. Проекты, идеи, мысли по выращиванию и созданию еды приветствуются!..
  Тогда Давыдов и Танака со своими червями всех спасли. Кое-как пережили ту зиму. За зиму перестроили административный корпус полностью под оранжереи, расселив администраторов в их с Митчем лице по подвалам и первым этажам других корпусов. Чего только не росло на послойных гидропонных плантациях той оранжереи, чахлого и бледного, но такого долгожданного и вселяющего надежду. Даже просто неудавшиеся всходы шли на кухню Мишо Рудольфовичу. Больше всего сажали конечно бобовых.
  Уже позже, когда пришел второй или третий грузовоз, приехали три климатплатформы. Теперь картошка растет на поле. Огороженная тепловыми щитами от ветров, укрытая климатплатформами с поливом. Солнечные батареи заряжаются всю зиму, и то набирают полный заряд лишь к середине следующего лета. На Одиссее слишком много сумеречных дней.
   Чернышев гнал машину, уставившись вперед. Безлюдно, безлесно, беззвучно. Здесь привыкаешь не бояться выскочивших под траки кошек, собак, оленей. По дороге к соседнему городу, там, на Земле, встречали даже лосей. Здесь нет никого. Монотонный пустынный вид пустошей всегда усыплял.
  Но спать сегодня не хотелось. Вспомнилась другая дорога. Далекая и трудная. Тогда умерла мама, и они ехали на кладбище. Было тяжело и муторно на душе, висело камнем не сказанное, не сделанное, оставленное на потом. Мама, самый светлый и добрый человек на земле, всегда ждала его из всех его недоразумений, катастроф, походов, перелетов, космосов, прощала все глупости и завихрения, и любила, ни за что, просто так. Тогда она лежала перед ним в гробу, они тряслись с сестрой и отцом в катафалке, и невозможно было думать, что все происходившее в тот день, правда происходит. Даже не так - не думалось ни о чем, было больно. И в какой-то момент он увидел ее. Маму.
  Что это было? Его фантазия? Увидел то, что хотел? Он увидел маму в чем-то солнечном, ему показалось, что одеяние на ней было оранжевым. Она мелькнула перед ним, маленькая, солнечная, как если бы видел он ее уже издалека-издалека. Она улетала, улыбалась и будто хотела что-то сказать. Светлая и радостная, она словно просила его не грустить, как всегда пыталась уменьшить его тревоги. Длилось это какие-то секунды.
  Когда видение, такое странное и нездешнее для того тяжелого жаркого дня, исчезло, Чернышев тяжело вдохнул, сипло втянул воздух. Машинально огляделся - видел ли маму кто еще. Да кто мог видеть?! Он сам себе-то не верил, что не пытается выдать желаемое за действительное. И закрыл глаза. То ли надеясь увидеть маму вновь, то ли надеясь глупо спрятаться от всех. И затих. Но на душе стало будто светлее. И совсем не хотелось рассуждать - не придумал ли он все.
  Теперь, спустя время, он вспоминал свое видение, с одной стороны, с растерянностью, не в силах сказать себе, что видения не было, ведь казалось, что он не мог выдумать его. А с другой стороны - с улыбкой, ответной улыбкой, ведь мама улыбалась, и может быть, ей тогда стало легче после долгих дней болезни.
  Чернышев заехал в ворота купола обычного рудничного типа, который использовали и для шахтовых выходов на поверхность, и для колодцев, и для раскопок в опасных средах. Сейчас купол стоял открытым, и вентиляционные установки работали только в шахте. Шахта углублялась медленно, потому что, то расползалась вширь, и роботы ползали по уровню, тщательно пылесося каждый сантиметр, а то уходила вглубь.
  Было не очень понятно, к чему все это ведет, потому что ответвления раскопа появились уже в трех горизонтах. Лабиринт открывался медленно, и уходил все ниже. С Земли интереса не было, но роботы настырно сообщали и сообщали, что перед ними появились коридоры. Коридоры!.. Пустые и пыльные. Однако, пыль содержала ртуть. Фильтры пока не справлялись и выдавали запрет на посещение раскопа.
  'Надо бы спуститься, защитный комбез есть, а времени нет, вечно куда-то бегу... Но вроде бы сами по себе коридоры ничего не представляют. Пыльные, пустые, идущие по кругу. Какая-то Вавилонская башня, хотя конечно идея этого всего сооружения не понятна. Вернее, не так. Слишком много вариантов. Но архитектурных украшательств - ноль, признаков прошлой и исчезнувшей жизни - тоже ноль. Коридоры и ниши. В нишах - пусто. Следов органики нет... пока нет... Усыпальница? Колумбарий? Информационное хранилище? Может, торговля у них тут кипела, да все вывезли, ожидая катаклизм... Да что угодно! Посмотреть бы пристальнее, пошуршать бы со знанием дела... Но археологи сюда не едут!' - в который раз зло подумал Чернышев, машинально прошел к раскопу.
  Постоял у входа, у стойки с видеосвязью. Полистал на планшете пальцем сообщения от робота, работавшего под землей.
  Вик методично сбрасывал в общий доступ температуру, влажность, состав воздуха, общий ход событий. Это был старый робот, такой старый, что по приезде пяти роботов археологов у него, у одного, оказалось собственное имя, на которое он откликался. Вик был до отказа набит улучшениями, расширениями, его сообщения всегда были точны, схватывали самое важное, а иногда удивляли. Три дня назад Вик выдал:
  'Температура плюс восемь градусов по Цельсию, влажность семьдесят семь процентов. Три метра двадцать пять сантиметров коридора третьего яруса на глубине семнадцать метров. Включилась вентиляция. Влажность снижена до семидесяти процентов...'
  Чернышев тогда на мгновение завис - какая вентиляция включилась? Вентиляция могла включиться наверху, в куполе, а внизу решили ничего не включать, чтобы не нарушить какие-нибудь слои... и тут вдруг вентиляция какая-то на глубине семнадцати метров? Откуда она включилась? И точно ли это вентиляция? Но влажность-то снизилась!
  Вот и сегодня.
  'Температура плюс семь градусов по Цельсию, влажность шестьдесят пять процентов. Пять метров коридора третьего яруса на глубине семнадцать метров. В стене - ниши'. Приложен снимок. В холодном свете, сквозь взвесь пыли, на серой, может быть, когда-то белой, стене видны ячейки. На рисунке появляется размерная сетка, и становится ясно, что эти ниши невелики - пятнадцать сантиметров на пятнадцать на пятнадцать. Но Чернышев на снимок уже посмотрел мельком, потому что в конце всего отчета была добавлена фраза - 'При попытке вскрытия стенки ниши - начинается гул'.
  - Какой еще гул? - буркнул озадаченно Чернышев и пролистал, прочитал сообщение снова.
  'А может, это опять вентиляция включилась, только уже... где-нибудь вдалеке?' - подумал он.
  Стал просматривать более ранние сообщения Вика. Открыл рапорты других роботов. Нет, гул не упоминался больше нигде.
  Чернышев озадаченно уставился вдаль. За куполом в черноте ночи, во мраке, лишь на пару километров разгоняемом освещением раскопа, виднелись пустоши и серая дорога. По дороге полз доломейский дорожный робот-червяк. Обычное дело, они вечно по сумеркам ползают, дороги чистят, контролируют.
  Что уж они там контролируют на самом деле, кто его знает, но Земля, однажды, еще в самом начале, промониторив весь цикл этого червяка, разрешила Доломее запускать дорожного робота и смотрела на его деятельность с тех пор сквозь пальцы.
  Скоро здесь же должны поехать свиги. Удивительный народ. Платят огромную аренду за миссию, поют свои заунывные песни за огромным забором и катаются время от времени на самую высокую сопку. Сидят там и смотрят на горизонт. Ну так кажется издалека. Как рассказал Сид Орэ, они считают, что по каждой планете, которая пригодна для живых, ступала нога бога. И они стараются там оказаться и закрепиться.
  - Хотя бы в аренду, - рассмеялся тогда Чернышев.
  - Они не видят в этом разницы, если надо чем-то пожертвовать, чтобы приблизиться к богу, то это хорошо, это полезно. Так говорят они.
  - Ох ты ж, и любимой пожертвуют? - усмехнулся Чернышев.
  - Ты не видишь дальше своей тени, сказали бы они, любимая же от бога! Бог накажет тебя, если ты пожертвуешь ею! - хлопнул его по плечу Сид Орэ и раскатисто кашлянул. - В общем, выкручивайся сам, как говорите вы!
  Лицо его с большим носом было серьезно, а глаза улыбались из-под тяжелых век. Сид всегда любил словечки и выражения и с удовольствием их вставлял к месту и не к месту...
  
  Робот полз, окутанный облаком пыли. А Чернышев уже в который раз подумал, что не хочется встречаться с приезжим.
  'Ушел сюда человек, человек - живший здесь когда-то, значит, опытный. Зря я задергался, надо было ждать, пока сам объявится. Вечно хочешь как лучше, а получается как всегда. Вот уже и свет горит... да не где-нибудь, а в диспетчерской', - поморщился он.
  Чернышев уже давно заметил, что светится окно на втором этаже в технологическом блоке. Гаражи, небольшая мастерская, хранилище для находок из раскопа, но их не было, и поэтому в хранилище складировали всякое барахло, туда же закатили три сломанных робота-археолога.
  На втором этаже раньше была диспетчерская - строилась дорога, тогда же обнаружили этот объект под землей, - здесь толклось много людей. Приезжали на разнарядку, уезжали, везде копошились роботы, техника. Теперь - скорее, перевалочный пункт.
  Чернышев уже собрался идти наверх, но остановился.
  - Кто еще там? - сказал он вслух, уставившись на дорогу.
  Доломейский робот полз с тяжелым тихим механическим шелестом, глуша все другие звуки. Широкая его морда осветилась встречными фарами.
  Вездеход вылетел из темноты. Он шел со стороны поселка на большой скорости. Но здесь все ходили на большой скорости. Редко, когда в этих пустошах вот так встретишь кого-нибудь на пути. Доломейские роботы поэтому и перемещались ночью - дорога была пуста. Сейчас же прямо навстречу доломейцу летел вездеход.
   'Черт! Пора бы уже и притормозить!' - дернулся к дороге Чернышев.
  Выбежал на обочину. Обе машины шли, не сбавляя скорости. Для робота требуется меньшее расстояние, чтобы остановиться, вот он и прет до последнего, программа... А вот в вездеходе кто за рулем?
  Вездеход Чернышев, конечно, узнал. Машина была Митча. Но в машине мог оказаться и кто-то другой. А если Митч? Зачем пригнал сюда, непонятно.
  Наконец вездеход резко ушел на обочину, его занесло, и он принялся юзом скользить по откосу. Но, слава всем богам, откос был правильный, сконструированный теми, кто не знает, что такое неправильный откос. И вездеход не навернулся кверху траками. Так и встал, сползши носом вниз.
  Из кабины выбралась Эльза.
  - Эльза?! - ошалело выкрикнул Чернышев.
  Его голос утонул в равномерном механическом шелесте длинного доломейского червяка. Наконец он прошествовал мимо.
  Чернышев уже добежал до Эльзы. Она стояла в полосе света. Лицо ее было бледным, решительным и радостным. И улыбка нелепая, детская.
  - Там Маркуша, Марик приехал! - выпалила она, обогнула Чернышева и пошла к техблоку.
  - Марк? Твой брат? - сказал ей в спину Чернышев. - Так вроде фамилия другая... Долгов, если ничего не путаю...
  Конечно, она рассказывала про свое житье в детском доме, но как же редко. Она начинала всегда с одной и той же фразы: 'Когда нас с мальчишками разделили, наступила зима'. И не понятно было, то ли она о том, что их привезли в детский дом в начале декабря, то ли о том, что ее часто теряли и находили возле окна. Она ждала, что за ней придут. '...И за окном было белым-бело', - говорила, уткнувшись в сжатые в замок руки.
  - У нас отцы разные, - быстро на ходу обернулась Эльза.
  'Марк, значит. Кажется, он у них старший...' - подумал Чернышев, он уже догнал Эльзу, поравнялся и опять удивился ее лицу.
  Он так любил это в ней - наивность. Она пряталась в ней где-то глубоко и появлялась вдруг. В этой насмешливой, холодной на первый взгляд, Эльзе, ее не ждешь.
  Он торопливо взбежал вслед за ней по лестнице на второй этаж, понимая, что лишний, если там действительно брат. А если это не брат...
  Они ввалились в жарко натопленную диспетчерскую друг за другом.
  Чернышев ревниво пробежал по комнате взглядом. Но все было в прежнем привычном глазам порядке. Даже бардак на столах - паяльники, отсосы, электронные платы, отвертки, кусачки, щетки, щеточки, лопатки, упаковка от шоколадного орехового батончика, от печенья, коробка от винных конфеток, пивных сухариков... все как брошено, так и лежало.
  На экране по правой стене светилась карта экваториальной зоны Одиссея, самой теплой, где они все и собрались, вместе с Доломеей и Свигой, с правой - помигивала разноцветными огоньками сеть. На третьем экране - схема раскопа. Отопительные батареи были включены на полную катушку. Шумел чайник. Его, Чернышева, кружка с отколотой ручкой и ложкой стояла приготовленная рядом с чайником.
  Спиной к ним, навалившись на стол у окна, закрытого жалюзи, сидел грузный высокий человек.
  - Маркуша! - крикнула Эльза от порога, каким-то невероятным образом прыгнула и повисла на сидевшем, подогнув ноги.
  - Господи, Элька! Неужели ты?! - сидевший стал осторожно подниматься, прихватив руки Эльзы.
  Высокий, сутуловатый, с копной жестких волос. Глаза насмешливы, но не очень веселы. На плечи накинут старый халат из склада. И, получается, все-таки брат.
  Долгов закружил ее. А Эльза зажмурилась и смеялась, смеялась. Чернышев понял, что стоит и улыбается как идиот.
  Долгов поставил ее на пол.
  - Ты почему от всех скрылась? - спросил он, погладив Эльзу по голове, как маленькую. - Даже не верится, что Элька - вот она, передо мной!
  У Эльзы дернулись губы, она усмехнулась:
  - Я испугалась, что никогда не найду вас всех.
  - Так для этого надо было поискать хотя бы! Сумасшедшая! - вскинул руки Долгов, опустил их на плечи Эльзе, обнял.
  Она пробубнила ему в плечо:
  - А вдруг не найду! А так вы для меня всегда рядом, Марик спит на втором этаже койки, Степка - на первом, близнецы - с мамой, они мелкие...
  - Ох ты ж, Элька, Элька. Придумала... Подождите, а вы, наверное, с поселка? - воскликнул Долгов, протянув руку мимо головы Эльзы.
  Чернышев кивнул, тоже протянул руку. Пожатие Долгова было крепким, быстрым. 'Как точку поставил', - подумалось.
  - С поселка, Чернышев Кирилл, - сказал Чернышев. Развел руками, будто извиняясь за свое присутствие, которое, конечно, можно было бы сейчас назвать недоверием или любопытством, или еще черт знает, чем. Но ведь не было ни того, ни другого. - Поздно узнал, что вы прилетели, тревога какая-то навалилась, где вы, не случилось ли что. Приехал, вижу, свет уже горит, ну и немного успокоился. Решил почитать сообщения. А тут Эльза... Я ведь не знал, что вы ее брат. Ну пойду, не буду мешать, - рассмеялся он, чувствуя себя неловко. - По правде сказать, здесь и чай попить толком не с чем. О! У меня в том шкафчике галеты припрятаны...
  - Марк Долгов, - кивнул в ответ Долгов, - Не беспокойтесь, у меня паек с Немезиды еще не тронутый.
  Щелкнул и отключился чайник. Эльза сидела в кресле, обхватив руками спинку кресла и счастливо улыбалась. Следила глазами за братом. А тот прошелся по комнатушке, выудил откуда-то из-за стола рюкзак в шильдиках с трех космопортов и стал вынимать продукты.
  - Триноги с Океании, курица земная, котлетки острые марсианские и целая упаковка макарон. Сейчас заварим и можно пировать. На десерт для детей среднего возраста вяленые фехо, - говорил он, с усмешкой взглядывая на Чернышева и Эльзу. И вдруг добавил, взглянув на Чернышева в упор: - Вообще я подумал, что вы Митч.
  Эльза грустно вздохнула и скандально прищурилась. 'Все-таки Маркуша наводил обо мне справки и знает, что в супругах - Митч'. Но Долгов продолжал, открывая банки, махая Чернышеву придвигаться со стулом:
  - Подумал, что вы приехали посмотреть на нового работника воочию, так сказать. Оказывается, нет. А я рванул сразу сюда, хотелось посмотреть, как далеко все зашло, что новенького раскопали. Тогда столько разговоров было про этот объект, но смотрю, к нему особого интереса нет. А жаль.
  - Жаль, - кивнул Чернышев.
  Он оседлал остов старого робота копателя, подкатился к столу и теперь задумчиво слушал.
  - А почему вы уехали с Одиссея? Если не секрет, конечно, - спросил он.
  - Не секрет. Меня позвали друзья на Немезиду. Конечно, хотелось к ним. Но там очень быстро все закончилось. Теперь ждут полного закрытия колонии. Глухов и еще несколько человек остались до полной консервации. Вообще интересное солнце оказалось в этой системе. Три планеты из восьми в его системе были пригодны для жизни, две погибают от последствий войн. А химеры Немезиды удивительны.
  - Да, - усмехнулся Чернышев, - как-то грустно все это, если не сказать хуже. Наши местные спорщики уже вывели целую теорию, что прежние жители сами умудрялись приспосабливать планеты для переселения. Жесть конечно, повоевали, планету угробили, переехали. Может, и теперь где-нибудь живут, ну могли же они и переехать опять.
  - Как вариант, - кивнул Долгов.
  Он уже сидел тоже на воздушной подушке, устало уставившись в кружку. Чернышев налил кипяток, бросил пакетики.
  - Эти химеры... Хотелось бы их увидеть. Есть тут у нас Акико, - сказал он, взглянув быстро на Эльзу. Та почему-то при упоминании Акико выпрямилась и нахмурилась. - Существо у нас тут живет местное. Вдруг родственником окажется?
  - Химер не увидишь так просто, мы их никто так и не видели, только Биргиссон да Ильин говорят, что они есть. Биргиссон погиб, ну да вы знаете, оповещение всем приходило. Светлая память, хороший мужик был, - ответил Долгов, он сидел, упершись локтем в колено, и мешал сахар в кружке. Сыпнул еще одну ложку. - Люблю сладкий - беда! Но если предположить, что химеры все-таки существуют, то кто они - пострадавшие или вредители, вот что самое интересное!
  - Светлая память. Лично не пересекались, но однажды переправлял ему его посылку, пришла на Одиссей вместо Немезиды. Да... Эти вредители, как вы сказали, не они ли строители нашей Вавилонской башни, - сказал Чернышев и вдруг обвел всех глазами: - Надо ехать назад, устали все.
  Он потянулся плечами, спиной. И Долгов время от времени зевал во весь рот и тер ладонями лицо. Эльза притихла и молчала.
  - Посидите еще, - бросил Долгов, рассмеявшись, вскинулся и встряхнул головой. - Поедим, кофейку еще заварим, сон уйдет. Просто Биргиссон вспомнился, грустно все это. Был человек, и нет человека. А спать не люблю, так всю жизнь можно проспать!
  - Узнаю брата Маркушу, - тихо сказала Эльза, зевнув, но счастливо улыбаясь. - Никому не давал спать. То анекдоты травил, то страшилки рассказывал.
  Да, сиделось как-то хорошо. Так бывает, вроде и усталость валит с ног, а разговор тянется, слово за слово.
  Банки все были уже открыты, макароны заварены в большой керамической миске с приправами, маслом и теперь стремительно разбухали.
  Все смотрели на них. Эльза молчала, но она всегда молчала, когда у нее было спокойно на душе, а сейчас ей было так хорошо, как не было давно. Она вдруг подумала, что рядом два человека, с которыми она всегда чувствовала себя так, что можно было молчать и молчать. Но понимаешь это только потом, когда устаешь от необходимости говорить, объяснять, уговаривать, вечно молотить языком.
  - Да! - вдруг воскликнул Долгов. - А как тут со снегирями? Слышал, вы их так назвали? Эти мутные пятна.
  Чернышев усмехнулся - сейчас брат неуловимо походил на сестру. Значит, Эльза похожа на маму. Его сестра как-то выдала в запале, что девочка должна походить на отца, тогда она будет счастливой. А сын - на маму... Тоже встряхнув головой, прогоняя сон, Чернышев ответил:
  - Снегири появляются время от времени, да. А что?
  - Один из них был здесь совсем недавно!..
  
  Про Немезиду и ее первый континент
  
  Немезида была четвертой по счету планетой, вращавшейся вокруг безымянного светила, вокруг которого плыл третьим и Одиссей. Но поселок на Немезиде закрыли первым, объяснив это удаленностью от звезды и токсичностью.
  Когда грузили личный вездеход начальника поселка, начальник с трапа неловко взмахнул рукой провожавшим. Окинул растерянным взглядом собственную замороженную и нерентабельную, в общем какую-то непутевую колонию на далёкой и такой вроде бы многообещающей Немезиде. Оставался необходимый персонал, обычное дело. Первыми улетали те, кому нужно было край уехать. Странным образом убывала и вся администрация со своим скарбом. 'Скарб' не вмещался, многое оставалось в контейнерах. Следующий рейс ожидался только через два года, до Немезиды с Земли быстрее не обернёшься, к тому же если и не торопишься.
  Немезида славилась безжизненными постапокалиптическими просторами, не очень приветливым климатом в короткое лето и суровой шестидесятиградусной стужей в длинную зиму. Отсюда давно убыла, подтвердив отсутствие интересных месторождений, геологоразведка. Отчалили космобиологи, оставив после себя три неперспективных экземпляра местной то ли фауны, то ли разумной жизни. Даже надежды космоархеологов не оправдались, по их мнению, прежняя жизнь на этой земле погибла давно и лежала на дне морских пещер, типовой постъядер, ничего нового, уконтропупили сами себя. Правда, между космоархеологами ходили байки о каких-то то ли призраках, то ли химерах. Вот и Ильин с базы со второго континента тоже докладывал о химерах и даже просил присылать лекарства и игрушки. Игрушки!
  Но все это не подтверждалось, химеры по-прежнему оставались химерой, да и ехать на второй континент никто не спешил - там находился эпицентр, мертвая зона, в которой будто бы, вроде как начиналась новая жизнь.
  'Грустно, но ничего не поделаешь, теперь здесь зарождается новая жизнь. Говорят, есть химеры. Но подтвердить это нет возможности. Потом местные археологи примутся искать тех, кто вел здесь раскопки... то есть нас. Но, может, к тому времени уже не будет и нас', - говорил главный археолог четыре года назад на прощальном банкете у себя на маленькой кухне...
  
  'А зима совсем скоро', - подумал Глухов, остававшийся в поселке за главного. Дома, на Земле, его никто не ждал, даже старый лохматый Джим давно помер. Маринка не захотела лететь 'опять к черту на кулички, неизвестно на сколько' и через год вышла замуж. Детей не было.
  Да все они тут такие, никто так просто в космосе, на дальней окраине, не оказывается. Но вот у одного бизнес на Земле наклёвывается, у другого внучка родилась, говорит, поднимать надо, потому что сын балбес. У третьего диссертация горит, и тоже там, на Земле... А где еще может гореть диссертация... Хорошо вчера посидели, даже на слезу сурового Воронова пробило.
  'Да, зима скоро', - опять подумал Глухов.
  Всё чаще туман окутывал горы, отголоски трёхдневной бури ещё свистели по единственной улице, мели мусор. Робот уборщик полз неуверенно, его раз за разом разворачивало поперёк очередным порывом.
  Когда глыба звездолёта распустилась ослепительным цветком в небе и исчезла, провожавшие ещё некоторое время смотрели вверх, но уже думали каждый о своём.
  - Козлятам требуется увеличить отопление, - прострекотал Боха, андроид старый и списанный с Земли.
  Прибыл он на пятом году жизни колонии, ездил на своих съёмных стареньких резиновых траках и со всеми знакомился. Был приписан к отопительной станции, а пропадал потом всё время в козлятнике. Козлята за ним ходили повсюду.
  - В библиотеке бы тоже побольше включить, - неуверенно сказала Рохля и поправила аккуратно очки. - Скучно будет. Ещё два года.
  Рохлина Настя, двадцать пять лет, семьи нет, росла с бабушкой, которой уж нет, дома никто не ждёт, потому и осталась. Отвечала за оранжерею и библиотеку, потом к ней прибились андроиды. Они подключались к сети и скачивали всё подряд, простаивая в библиотеке в непогоду.
  - Боха добирался три года. Попадание в магнитную ловушку времён второй космической, ремонт на Лире, итого - три года два месяца, - сказал андроид, всё также тоскливо уставившись в небо.
  Остальные молчали. Воронов и Ташев, по десятку лет в космодесанте за плечами каждого, оба числились в охране и без особых возражений остались помогать сворачивать станцию.
  'Через две зимы и начнём, раньше нет смысла', - думал Глухов.
  - Ну ты, Боха, будто пешком шёл, три года два месяца, - сказал он, окинув взглядом свой маленький отряд.
  Сказал просто, чтобы что-то сказать. До последнего момента никому не верилось в происходящее. Остающимся - что их и правда оставят, уезжающим - что никто так и не пришлёт: 'Отбой, финансы утрясли, всё остаётся без изменений'.
  'Ну нет, так нет, не раскисай, - сказал себе Глухов, - жить надо дальше'.
  - Милош, давай берись за переезд, - сказал он. - Я пойду на подстанцию, отопление прибавлю. Настя, библиотеку отапливать будем, туда все и переберёмся. В конференц-зале разместим вольеры. Остальные корпуса законсервируем.
  Рохля возмущённо уставилась на него. А Глухов рассмеялся.
  - Спокойствие! Козлятник и оранжерея в приоритете, - сказал он.
  Козлятник остался от чьей-то мифической идеи автономной жизни колонии, но от снабжения уйти так и не удалось.
  
  Все они были в одинаковых оранжевых комбинезонах и сейчас толклись на посадочном поле как толстые апельсиновые гусеницы. Даже Боха был в таком же. Андроид считал себя человеком и обижался, когда об этом забывали.
  - Я вам не робот какой-нибудь, - принимался бубнить он, - серия 500S уникальна.
  Глухов повернул в поселок, и все потянулись за ним. Ворота за спиной сомкнулись. Еле слышное шипение возвестило, что система перешла в режим 'Крепость'.
  Люди молчали. Единственная улица была пустынна, пятеро шли по ней. Но вот Ташев буркнул:
  - Боха, заводи свой драндулет, начнём с вольеров. Немезиды привычны к холоду, пока их устраиваем, корпус прогреется.
  Воронов молчал. Он вообще обычно молчал, только что бы ни делалось в посёлке, он всегда оказывался там.
  - Тогда я с вами, - сказал Глухов.
  Рохля кивнула...
  
  Немезиды были медлительны и походили на ежей. "Двуноги, двуруки, или четырёхлапы?" - гадал Глухов всегда, глядя на них. Но те, кто мог бы прояснить этот вопрос, улетели, а пока были здесь, отмахивались и отшучивались:
  - Вопрос остаётся открытым.
  Высокий колючий гребень на спине немезиды поднимался и опускался как плавник у древней рыбины. Или ежа? Обычно они лежали, свернувшись. Но если существо разворачивалось и смотрело вдруг круглыми глазами на тебя, становилось неуютно.
  Их побоялись грузить на корабль, решили, что зверюги не перенесут перегрузки. Увековечили во множестве диссертаций и в архивах онлайн-конференций и вручили на попечение Рохле. Она уверяла, что немезиды не звери, и читала им книжки.
  Рохля, узнав, что немезиды теперь её подопечные, страшно запереживала. Стала ходить выбивать им дополнительное пропитание.
  Вообще она умела быть противной, и завсклад ей уступал.
  Глухов, однажды заглянув в кладовку при библиотеке в поисках робота-уборщика, хмуро присвистнул:
  - Ну ты молодец, Рохля. Немезиды развернутся три раза. А потом не согнутся. Хороший тактический приём.
  Немезиды разворачивались внушительно, как в замедленной съёмке, в полный, два с половиной метра, рост, шипастый частокол ощетинивался, как только входил Глухов.
  - Какого чёрта?! Мне что, сюда в доспехах входить? Кто додумался их назвать немезидами?! Как корабль назови, так и... - возмущался он, когда двухметровое чудище смотрело в упор, перебирало передними конечностями, шипы торчали во все стороны. И задумчиво добавлял: - Ты им, Рохля, 'Войну и мир' и про старушку-процентщицу не читай, 'Алые паруса' читай, самое то. Воронов вон, рассказывал, что плакал, когда ему кто-то рассказал про паруса...
  Доспехами все называли боевые комбезы Воронова с Ташевым. Их они надевали в годовщину образования посёлка, брали праздничную норму коньяка и уходили за территорию. Никто их не останавливал. Понимали, что тихая жизнь посёлка для них большое испытание. А Ташев с Вороновым исходили окрестности, уплыли на вездеходе-амфибии до самого страшного второго моря. И привезли подробную карту.
  Они же нашли и останки немезид в пещере у моря. Мир этот только-только оживал. Или это все-таки теплилась жизнь старого мира? Однако, самые гиблые места Немезиды были на другом континенте, за вторым морем... Там без защитного костюма не обойтись, и амфибию после похода деактивировали как положено. Ташев тогда переживал, что химеры его, кажется, видели.
  - Двунога их на берегу стояла. То ли пустая, то ли с водилой, так и не поняли. Ничего не видно сквозь их стекла. Да и есть ли эти самые химеры?! Только Биргиссон и Ильин в них и верят.
  К концу пятого года пребывания на Немезиде уже никто не сомневался - химеры реальны, и водятся они здесь в самых жутких для землян местностях, куда лишний раз никто не хотел соваться...
  
  Вольеры перетащили на маленьком автопогрузчике Бохи. Андроид деловито сновал вокруг переезжающей немезиды, ворковал про поворот налево, про кочку прямо по курсу. И к вечеру у Рохли в самой светлой комнате, в конференц-зале, поселились новые жильцы. Все пришли на них посмотреть, а Воронов с Ташевым так и вообще видели немезид впервые.
  Те были сегодня на загляденье тихи.
  Глухов рассеянно смотрел на них, а думал совсем о другом - как запустить вездеход. Автопогрузчик не справлялся, вездеход не заводился, переезд остальных жителей пришлось приостановить. Глухов второй день крутился в мастерской. А холода набирали силу, за бортом минус сорок три. Он не заметил, как Рохля оказалась у него за спиной.
  - Саша, надо попробовать Зевса впрячь. Упряжь у нас найдётся?
  - Немезиду впрячь?! - растерялся Глухов.
  - Может, они себя нужными почувствуют... - Рохля замялась и выпалила: - Жить захотят! Почему они умирают? Я тут в файле у главного археолога фото одно нашла. С экспедиции на второе море. Там есть кольца на воротах, на одном - наши немезиды повозку тянут... по воде, а на другом кольце - по суше.
  Глухов озадаченно уставился на Рохлю, потом на Зевса. Тот неожиданно ощетинился и вымахнул, развернулся в полный рост.
  Все шарахнулись в разные стороны, Боха укатился в дальний угол, Рохля испуганно заругалась.
  Глухов с уважением вдруг подумал: "Так это он на дыбы. С характером, выходит... Но он нас будто... понял". Вслух Глухов невразумительно сказал:
  - Ну-у... по воде и по суше, говоришь? Козлятам разве пусть корм возят, потом когда-нибудь, если... Какие-то они... мифические. Ты мне кольцо это потом покажи.
  И подумал: "Красота-то какая, по воде и по суше, увидеть бы..."
  
  На втором континенте Немезиды
  
   Вызов пришёл уже под утро. Замелькал тревожно, запикал. Сквозь помехи Ильин едва разобрал хриплый голос:
  - Ты должен приехать сюда. Далеко мне его не увезти. В общем, в деревне есть ребёнок... Не химера.
  - Твой?
  Голос требовательно перебил:
  - Я его поместил в саркофаг, если кто остановит, то быстро не откроют. Приезжай. На границе передам, если ещё не сдохну. Змея сонная меня укусила, ночью добирался с побережья...
  Связь оборвалась. А вот это беда. Если ночью, то прошло уже немало времени. Очень быстрая и очень спокойная смерть. Человек просто отключался, и противоядия пока не нашли. Биргиссон сам и искал, и наверное, возвращался с новой партией тварей, и, как всегда, без защиты. От сони она точно спасала.
  Ильин собрался быстро. До границы с мёртвой зоной сто пятьдесят километров. Пять точек с деактивацией. Дальше только молельни, в них тоже есть деактиваторы.
  Вышел, постоял на крыльце. В радиационной защите на фоне багрового рассвета в этих одуряющих ядовитых пустошах он казался себе невиданным великаном. Потому что видеть некому, а тень его протянулась до самых ворот через весь хлипкий палисадник, оставшийся от хозяина ночного голоса - Леона Биргиссона. Кажется, ирландец, космобиолог, генетик, ещё чёрт знает кто, в космосе у них, у всех, по нескольку профессий. Прилетел лет шесть назад с командой биологов искать живое в мёртвом, но здесь никто не выдерживал долго. Теперь пустой посёлок с отличными домами смотрел выбитыми окнами на отличное дорожное полотно.
  Мир этот казался безжизненным. Никто кроме учёных сюда и носа не совал, да и те прибывали и тут же улетали. Огромные древние реакторы полуразвалившихся военных заводов так и продолжали чадить. Но ядерная зима кончилась. И теперь вдруг оказалось, что второй на Немезиде континент кишит жизнью. Биргиссон их и открыл. Огромные гады, похожие на змей, лягушки монстры. Биргиссон называл их и себя резистентными к радиации и обходился без защиты. Жил тут, посёлок поставил, а потом увидел химер, какое-то время носился с ними по всем видеоконференциям, доказывал, что они существуют. И в конце концов ушёл на болота за ними, перетащив туда же и свою лабораторию.
  Теперь вот только иногда выходит на связь и ругается, ругается. На всех: на новаторов, консерваторов, терраформирователей, биологов. Боится. Что если начать консервацию реакторов, то химеры погибнут. Ему никто не верит, смеются и крутят у виска. Ну что за бред, избавиться от радиации - всегда верное решение.
  "Это их среда. Изменилась среда - исчезли люди, но появились химеры. Изменится опять среда - исчезнут химеры", - отбивал он сообщение за сообщением со своего старого ноута на солнечных батареях, сидя, наверное, в какой-нибудь из молелен.
  Его можно понять. Он боится. Там та, за которой он ушёл. Ильин видел в кабинете Биргиссона карандашный набросок её. Необычная. Их можно увидеть или через специальный фильтр, или ночью, но очень призрачно. Долго химер и считали призраками.
  Ильин выехал на вездеходе, едва солнце встало. Пустоши кругом, далеко видно. Часа через три навстречу протопал местный транспорт - двунога. Трёхметровый робот-тяжеловоз на двух ходулях шёл и тащил за собой розвальни - будто истрёпанный кузов от древнего грузовика поставили на колёсную пару. На розвальнях валялась толстенная саба - похожая на удава тварь с двумя плоскими головами, и сидел мужик из химер. Мужик проводил взглядом вездеход. Ильин ехал в защите, поэтому и видел его - сквозь встроенные фильтры. Химеры очень походили на обычных людей, но было в них что-то русалочье, или это из-за их серебристо-голубого цвета кожи и волос?
  Дорога, спроектированная и проложенная роботами, заунывно-прямая, ровная, здесь сворачивала. Ильин взглянул в боковое зеркало - точно, розвальни остановились. Мужик ждал, повернёт или не повернёт вездеход.
  "Сообщит своим, что еду к границе. Демонстрацию устроят. Успеть бы", - Ильин чертыхнулся и повернул.
  Химеры не любили, когда чужие оказывались на их территории, и обычно выпускали навстречу один за другим отряды из старой военной техники. Гремели эти отряды страшно, но вызывали почему-то жалость, как перепившиеся и подравшиеся накануне парада циклопы. Но такая вот двунога раскроит вездеход пополам, оглянуться не успеешь. Страшная машинка, чего уж там, безжалостная в своей простоте, как всё древнее.
  По сообщениям Биргиссона получалось, что химеры живут в деревнях, быт налажен с помощью оставшегося от прошлой цивилизации. Вот только вера другая, прежних богов они сжигают, если находят их следы.
  "Старых богов они ненавидят с такой силой, - писал в одном из сообщений Биргиссон, - будто не могут простить. Простить что? Свою оставленность? Их неучастие? И всё-таки они верят, пытаются верить. Пытаются жить. Вера нынешняя их жестока. Они уничтожают всех, кого посчитают мутантами. Да! Химеры отправили своих посланников к нам, хотели просить, чтобы их оставили в покое, а посланников просто не заметили. Тогда они выхлестали окна в посёлке. Однако химеры не дикари, достаточно увидеть их подводные города. Ясно ведь, они выжили в той катастрофе. Просто их никто не видел. Наше вечное - не видел, значит, не существует. А они есть!"
  Показался последний деактиватор. Ильин въехал в арку, раствор скрыл его сухой пеной. Долго, как же это всё долго. Но иначе как потом грузить саркофаг с ребёнком. На саркофаге и так будет зашкаливать радиация, химеры живут в самом эпицентре. Как они вообще там выживают...
  Вездеход летел по пустынной дороге. Из кювета выползла огромная, размером с танк, местная жаба - слим. За слимом тащился целый выводок. Ильин затормозил изо всех сил и съехал с дороги, погнал по пустоши. Слим, за ним детвора помельче, потом выползли головастики ростом с хорошую овцу и численностью под сотню - все они медленно переползали через дорогу. Не то чтобы слимы эти походили на земных жаб, но они также напоминали глыбу холодной глины, также уходили в спячку, зарываясь брюхом и пятью лапами в этот ядовитый грунт. Пятая лапа, огромная и корявая, напоминала ковш экскаватора.
  Вырулил обратно на дорогу и скривился как от зубной боли - на горизонте опять маячила двунога и не одна. Роботы двигались быстро, расстояние сокращалось.
  "Три! - мрачно констатировал Ильин. - В мою честь? Зажмут и порежут вездеход на галстуки, обычная их тактика. Химер самих не видно. Но за этими мутными оплавленными стёклами никогда никого не видно..."
  Не доехав до первого робота чуть, прямо перед его носом, Ильин резко ушёл вниз с дороги. Вездеход опять запрыгал по бугристой пересохшей земле, как по тёрке. Двуноги принялись спускаться.
  "Точно за мной. Окружат, не уйдёшь", - Ильин понял, что всё прибавляет скорость. Но он давно уже шёл на полной. Машину трясло так, что клацали зубы. Дышать нечем. Единственный способ справиться с преследующей двуногой - взорвать её, но тогда общение с химерами надолго заходит в тупик, и Биргиссон перестаёт выходить на связь.
  На все возражения он тогда твердит: "Вы на чужой территории, только договариваться. А двунога - она дура железная, заградительный отряд. Увидел двуногу, уйди с дороги".
  Одна уже перерезала путь, и будто пьяный ходульщик, самоуверенно покачивалась метрах в пятнадцати прямо по курсу. Вторая мельтешила где-то слева. Сзади тоже путь перекрыт.
  Ильин лихорадочно отмечал движение двуног, расстояние ещё пока безопасное до них, багровое рассветное небо над головой, ползущий в клубах пыли от машин выводок слимов. Головастики большие и нелепые, похожие на тюленей. В них была жизнь. Жизнь страшная и непонятно как державшаяся в этих существах под этим жутким небом. И главное, чему все удивлялись, - зачем. Зачем эта нелепая жизнь? Но она есть. Они все тут такие. Другие здесь не выживают.
  "Но я-то тоже живой, и я здесь... и я вас не трогаю. Мне бы ребёнка забрать, черти, и всё..."
  Ильин некоторое время всматривался в искорёженное стекло кабины двуноги, пуста ли, крутанул башню на крыше вездехода и шарахнул боевым. От машины остались только два дымящихся обрубка.
  Вывернул на дорогу. И зло выдохнул. Впереди маячила ещё одна двунога с розвальнями. Робот замер на обочине.
  Ильин шёл на полной скорости. Уже почти проскочил мимо... и вдруг резко дал по тормозам. Съехал на обочину, ругая себя, что чуть не пропустил. Отметил, что преследовавшие его машины замерли почему-то, остановились. Но Ильин уже и не замечал их, впился глазами в розвальни, потому что в них стоял саркофаг. Обычный лабораторный, такой увёз с собой Биргиссон. Ничего особенного, что тут такого... но нет самого Биргиссона.
  Из кабины двуноги спрыгнула химера. Ильин поднял ладонь, приветствуя, растерянно улыбаясь, пытаясь отогнать плохое предчувствие.
  "Та самая, с рисунка. Если русалки существуют на самом деле, то это она", - думал Ильин, глядя на девушку, машинально открывая люк на крыше, выпуская захваты и забирая саркофаг на борт. Химера не шелохнулась, лишь никак не отпускала взглядом саркофаг.
  Ильин спрыгнул с подножки, тяжело прошагал в своей защите, свистя, как перегревшийся двигатель.
  Химера была в обычной их кроке - одежде из кожи водных зверюг, таких же невидимых. Поэтому, едва отключаешь очки на защите, сразу исчезает из поля зрения и объект. Высокая, худая, голубые волосы прямые и тонкие падали тощими паклями, светлые глаза без ресниц, будто голые, смотрели изучающе сквозь них. На голубоватой коже следы от порезов и тонкие веточки сосудов, похожие на татуировку, на шее жабры и, наверное, амулет - что-то похожее на засушенного морского конька. Ильин пытался вспомнить, как её зовут и не мог.
  Химера стала говорить, глядя в сторону, на машины, на вездеход, в котором скрылся саркофаг. Голос был тихим, звуки сыпались, кажется, не собираясь в слова, их заглушил бы шорох ветра, но шуршать в пустошах нечем, ни травы, ни деревьев. Холод и пыль. Ветер здесь завывал тоскливо.
  Переводчик подбирал слова, заменял чужие и непонятные, трещал слишком высоко, равнодушно и монотонно:
  - Леон умер, Ильин. Он очень боялся за Мака. Я уговорила деревню отдать Мака тебе, - химера повернулась, теперь она разглядывала в упор видневшегося за толстым стеклом толстого защитного комбинезона незнакомого человека и его лицо, казавшееся странным. Этот человек улыбался. Видно было, что расстроен, но улыбался. Биргиссон смеялся редко. Химеры - никогда. Она повторила: - Мне казалось, что уговорила, но они отправили машины. Леон надеялся на тебя, Ильин... Уезжай.
  Ильин слушал, подавшись вперёд. Мотнул устало головой. Так бывает, знаешь, что надежды нет, и надеешься. "Всё-таки умер... носился мужик со своими химерами, что-то доказывал, и всё... нет человека", - растерянно подумал он. А вслух сказал:
  - Отдай мне его тело, надо похоронить.
  Химера не шелохнулась. Сказала всё так же, будто рассыпав горсть сухих горошинок по деревянному столу:
  - Он просил похоронить здесь. Назвал себя ненужным никому куском радиации и попросил похоронить у моря. Леон называл побережье "красивым местом". Он войдёт в последний край в красивом месте, Ильин. Я буду ухаживать за дверью.
  Ильин вздохнул. Дверь... вот так. Могила у химер считалась входом в иной мир. А там они все-все встретятся, независимо от почитаемых богов, далёких миров и воюющих сторон. Все-все. А могила лишь дверь, вход. Красиво. И что теперь сражаться с этой девчонкой? Нет уж, они любили друг друга, Биргиссон - точно, пусть всё будет, как он решил. Или это она решила. А какая разница, он бежал к ней хоть днём, хоть ночью, лишь она выходила на связь, и в потрескивающем эфире слышался вот этот тихий голос.
  - Покажи мне хоть его, - сказал Ильин, грустно улыбнувшись.
  Лицо химеры было спокойно, лишь взгляд все время возвращался к саркофагу. Она некоторое время молчала, и Ильин понял, что ни вести к Биргиссону, ни отдавать его тело она не собирается. А химера наконец сказала:
  - Леон передал тебе вот это, - и протянула руку.
  На узкой ладони её лежал контейнер. Обычный, пластиковый, голубой, засаленный от времени. Такие часто таскаешь с собой в рюкзаке. Вот и Биргиссон...
  - Забирай и уходи, ты теряешь время. Машины будут следовать за тобой, пока не удалишься от границы. Не знаю, получится ли их развернуть.
  В контейнере лежал большой голубоватый кусок оплавленного стекла, а в нём смятая, скрученная местная муха-химера. Может, и бабочка, поймать её пока не удавалось. Серо-голубая, с ладонь, а крыльев у неё пять. Живёт она, похоже, пока цветёт похожий на вереск зеленовато-жёлтый улий. Ильин дважды видел её через фильтры и с тех пор искал. Муха, влипшая в ту страшную катастрофу в остывающее стекло, тоже была с пятью крыльями. Перехватило горло какой-то дурацкой тоской. Остро почуялся край. Край света, мира...
  Ильин кивнул.
  - Спасибо.
  Забрал контейнер и заторопился. Пора уходить, разговор и так затянулся.
  Значит, мальчика звать Мак. Или Макс? Не ясно было, то ли она неправильно произносит, то ли он неправильно понимает, но переспрашивать нет времени.
  Ильин нелепо взмахнул руками. Кивнул, пошёл, устало волоча на себе комбез, тяжеленые боты. Ещё раз оглянулся. Химера отцепила розвальни и забралась в двуногу. Робот дёрнулся, качнулся и зашагал в сторону собратьев. Дошёл. И ничего не произошло. Все три машины замерли друг возле друга.
  Ильин покачал головой. Совещание устроили.
  Завёл вездеход. Уже набирал скорость по направлению к посёлку и оглянулся опять. Раздражённо рассмеялся. Все двуноги уходили к горизонту, оставив дымиться в поле обломки разбитой машины. Двигались друг за другом, как те слимы, марширующие через дорогу. Гуськом, на фоне багрового неба, чёрно-зелёных пустошей. Поговорили, плюнули, слава всем богам, на него и отправились восвояси. Они тут все свои, местные, дышат этим воздухом, идут по этой земле, которая убивает его, Ильина. Вот и Биргиссон умер.
  "Как же так, Леон... Чёрт тебя дёрнул заняться этими змеями, нет, чтобы, как я, мух всяких собирать, - думал он, пока гнал по дороге, уставившись в мелькающее полотно перед собой. - Ни ты, ни она так ничего толком и не сказали. Что мне-то делать? Что ты хотел? Отправить Мака на Землю? Не дадут ему житья, а то и вовсе запрут в бокс, будут изучать, если решат, что химера мать. Но ты вроде бы сказал, что он не химера. Никогда не слышал о нём. Но я и прилетел сюда гораздо позже, в посёлке уже были одни пустые дома. Ладно, всё это неважно. Знаешь, лучше мы с ним так и будем жить здесь... хотя бы пока мой контракт не кончится. А дальше... дальше видно будет".
  В посёлок Ильин приехал через пару часов. Утро по здешним меркам только начиналось. Вездеход выгрузил саркофаг, домашний робот отвёз огромный ящик в деактиватор, потом в подвал. Там было оборудовано человеческое жильё.
  - Ну, с прибытием, - сказал Ильин, улыбнувшись.
  Мальчик лет пяти открыл глаза. Очень похож на Биргиссона - черноволосый, синеглазый, с тонкими чертами лица, с отцовским упрямым подбородком. Он спал на спине, вольно раскинувшись на жёстком пластиковом покрытии.
  Сначала Мак расплакался, потом долго, на английском языке, звал папу, иногда переходил на бессвязное бормотание на химерийском, водил руками перед собой, будто хотел обнять кого-то. Потом замолчал, а Ильин подумал - а видел ли он мать вообще. Мать ли она...
  
  На сообщение о смерти Биргиссона в сети откликнулись четверо - бот сгенерировал соболезнование от научного центра, где работал Биргиссон, один из знакомых прислал пару добрых строк, где посетовал, что так и не съездили с Лео на рыбалку, на дальние скалы, первая жена написала короткое "люблю, помню" и Глухов с первого континента. Ильин подумал, что наверное это и хорошо, длинные вереницы соболезнований всегда вызывали ощущение боязливого заглядывания живых в отходящий последний вагон. Тягостное чувство, что короткие, обычные в этом случае слова тяжелы для близких как камни своей обыденностью, но и отсутствие их на страничке дорогого человека тоже обидно, чего уж там. И написал "помню, пусть тебе там будет светло".
  Про Мака Ильин так никому и не доложил, не сообщил, да никто и не интересовался, что осталось после Биргиссона.
  Дни потянулись за днями. Работы хватало. Мак больше молчал, но дети - есть дети, и он иногда играл. Игра была странной. Мальчишка садился на стул, стоявший напротив окна. Садился задом наперёд, обхватив ногами спинку, смотрел вдаль... и принимался раскачиваться. Ильин не сразу понял, а потом рассмеялся, - мальчишка представлял, что едет на двуноге.
  Безопасный бункер находился на треть под землёй, верхние две трети состояли из смотровой башни со стенами двухметровой толщины на входе и тусклым стеклянным колпаком. В башне на полу стояли рядком пластиковые блюдечки с остатками яблок, булочек, контейнеры из-под йогурта, везде были рассыпаны кедровые орехи. Мак очень полюбил их. Он пропадал в башне целыми днями. Смотрел в окна, ехал на двуноге, таскал еду из холодильника в цокольном этаже или спал здесь же на диванчике.
  "Мать ждёт", - думал Ильин, вспоминая, как Мак ощупывал вокруг себя пространство.
  Возвращаясь с работы, находя мальчишку в башне, он принимался штудировать сайты магазинов детской еды и одежды. Потом спохватился и отправился на сайты игрушек. Потому что из игрушек у Мака только шахматные фигурки и этот старый разбитый стул.
  - Что вы мне прислали?! - ругался Ильин на рассылку с Земли, сброшенную с последнего звездолёта. - Йогурты просрочены, а в игре нет половины игрового поля! Теперь два месяца ждать!
  Посылки шли с базы почтового альянса на соседней безжизненной Медее. С Земли бы их пришлось ждать три года. Они с Биргиссоном и раньше требовали, чтобы присылали молоко, фрукты, овощи, детские пюре и йогурты, соки, птицу и рыбу, всё только самое свежее, игрушки и книжки - поинтереснее и необычнее. Оставляли еду и игрушки на границе с химерами и радовались, когда видели, что коробки исчезали. А потом Ильин заметил и розвальни вдалеке - подарков ждали.
  Ильин по-прежнему возился со своими измерениями и статистикой, пытался адаптировать на клочке земли в оранжерее дички груши и яблони, уезжал надолго в отдалённые районы, сообщал, что этот мир оживал всё больше и больше, что появились птицы. Они не летали, ползали в грязи болот, у них отсутствовали лапы, но имелись крылья.
  Контракт у Ильина был на пять лет. "И хорошо его бы продлить, - мечтал он, - через пару лет закажем бота учителя. А потом можно отправить Мака учиться на Землю".
  Мак часто сидел на огромной террасе, забранной толстым стеклом. Однажды он повернулся к Ильину и спросил, почему слимам можно гулять без комбеза, а ему нельзя.
  - Ну вот смотри, - сказал Ильин, беря иглу и яблоко, поискав глазами, он выудил со дна посылочного ящика ещё и кокосовый орех. - Пусть игла - это плохой воздух этой планеты. А яблоко - это мы с тобой. Игла легко проникает сквозь кожуру яблока. А вот кожа слима - броня! Слим - крутой. Игла не может причинить вред.
  Мальчишка слушал.
  - Человек по сравнению со слимом точно дохляк, - улыбался, глядя на него, Ильин, подумав, что Мак слишком мал и вряд ли понял, но тот смешно морщил нос и очень серьёзно смотрел неулыбчивыми синющими глазами. И Ильин говорил: - Просто на Земле климат мягкий, воздух чистый, можно немного побыть дохляком, барахтаться в море тёплом, а потом зарываться в песок, белый и горячий. Когда-нибудь мы улетим с тобой туда.
  - Мы с папой ездили на море, - вдруг сказал Мак по-английски.
  "Да, в той стороне есть море, но это земли химер. И похоже, в море тоже полно неведомых живых существ", - подумал Ильин, а вслух сказал:
  - А ещё в море здорово нырять и видеть на дне звёзды. Эти звёзды живые, они присасываются щупальцами к камням и лежат, красивые.
  - Мы ловили найю. Сеть большая, и вошло три найи.
  - А на удочку вы ловили?
  Ильин на планшете изобразил удочку с рыбой на крючке. Не мог заядлый рыбак Биргиссон не попробовать половить рыбу даже в этом ядовитом море. А что если это море уже не так ядовито, никто ведь ещё не добирался туда с тех пор, как почти сто двадцать лет назад открыли эту планету. И тут же закрыли под грифом "Токсичная".
  - На удочку мы ловили плюков, - сказал Мак.
  Ильин рассмеялся, стал расспрашивать, кто такие плюки, но так и не понял, а потом подумал, что, может быть, Мак их не видел, ловил, держал в руках, ел, но не видел. Потому что он сказал про них лишь "скользкие" и "большие", и развёл руки, растопырив пальцы.
  
  Птицы здесь такие, каких не ожидаешь увидеть. Голые, без лап, но с крыльями. Они довольно быстро ползали, ловили местных червей, похожих на пиявок, и насекомых, напоминавших блох. С удовольствием барахтались в пыли, а попав в воду, ловко плыли и даже строили гнёзда. Гнездо местная птица устраивала обычно под каким-нибудь из камней, в сырой глиняной впадине. Камень она долго и настырно подкапывала, выталкивала. Сырой он обычно быстро поддавался. Если ничего не выходило, птаха принималась толкать другой. Так бывало и толчётся меж двух-трёх булыганов, пока какой-нибудь не стронется. Отложит яйца величиной с боб и потом на них спит, сунув голову под крыло.
  Ильин мотался на своём вездеходе и всегда спешил назад, боясь, что Мак вдруг выберется из дома без защиты. Сегодня как обычно возвращался от границы, оставив там в трёх точках посылки с игрушками. Минут через двадцать увидел, как одна из камер-наблюдателей, оставленных им, барражировала над берегом небольшого болотца. Камера дёргалась и циркулировала по странной траектории, похоже, пытаясь ухватить всех действующих лиц в кадр. И точно. Когда Ильин подъехал ближе, стало ясно, что их трое. Птица, саба и гнездо с двумя птенцами.
  Все действующие лица очень медленно двигались. Как в замедленной съёмке. Птица привычно ползла на крыльях. Саба висела над ней, разинув обе пасти на обеих головах. Птенцы слепо покачивали головами на тощих шеях. Птица, ничего не замечая, собирала пиявок из лужи, уносила в гнездо, возвращалась к луже. Очень медленно. Наконец саба только что за спиной птицы бросила тушу вперёд, и два голых молчаливых птенца исчезли в одной из глоток. Тварь повернулась. Птица как раз двинулась домой с охапкой пиявок в клюве, а дома уже никого не было. Птица дёрнулась нелепо назад, ткнулась клювом и ненужными теперь пиявками в жирную тушу сабы. Та не могла быстро развернуться, и птица тыкалась и тыкалась. Потом замерла, проглотила, давясь, пиявок и поползла прочь. Саба тянулась за ней.
  - Сожрёт ведь, - сказал Ильин.
  И забрал птицу прямо из-под носа у сабы.
  "Из-под двух носов. Получи, тварь", - подумал он и увернулся от медленного захода сабы на раздражённый бросок. Промазала. И опять тяжело метнула две свои башки в него, и опять промазала.
  Птица даже не барахталась в руках. Лежала и смотрела мимо Ильина в небо.
  
  Вернувшись в бункер, переодевшись, он поднялся в башню, прошагал тяжело, будто забыл снять защиту, и сел на диванчике в ногах спавшего Мака. На полу стоял рюкзак и открытый контейнер с птицей. Птица теперь спала, завернув голову под серое кожаное крыло. Пульс медленно, очень медленно бился на её тощей, лысой шее. В среднем ударов двадцать в минуту.
  Ильин открыл нотбук и написал:
  "Когда видишь этот мир, становится не по себе. Будто есть в нём какая-то память. Словно птица прожила уже не одну жизнь..."
  Проснулся Мак. Потянулся, сел и вдруг сказал:
  - Она умерла?
  Пульс на шее птицы не бился. Ильин вскочил, схватил контейнер. Рванул к выходу, задраил дверь, на ходу натягивая комбинезон, пропрыгал на одной ноге, по очереди натягивая защитные бахилы, с грохотом пересёк тамбур, открыл тяжёлую входную дверь, выставил вперёд руки с контейнером. Шагнул и так и застыл с вытянутыми руками. Уставился вдаль.
  Глаза отмечали привычное. Сломанный декоративный заборчик, огромную пустынь за ним. Зелёные клочки на чёрной поверхности. Думали, что это трава, а оказалось, окаменевший, умерший давно лишайник. Сегодня ветер принёс зелёные облака, и рассеянный свет сочился сквозь них зелёными полосами на землю.
  Ильин перевёл взгляд на птицу в контейнере. Жила на шее её дёрнулась. И ещё раз. И ещё.
  Ильин потащился устало в бункер. Отнёс птицу в лабораторию. Поместил в бокс. Некоторое время смотрел на неё. Птица спала. Почему бы и нет? Пережила смерть своих птенцов, собственную смерть. Её стошнило, но глаза так и не открылись, даже когда лабораторный робот чистил клетку, поднимал, вернул на место. Но жилка билась, и бокс подтверждал, что объект жив.
  "Зачем я её забрал? Может, сгинет она, а может, сотая или двухсотая, или тысячная такая птица доберётся до воды и станет летучей рыбой. Может, это будет местный дельфин или тюлень! Ладно, пора спать, завтра к Южным датчикам надо съездить, давно там не был. Второй раз отчёт запрашивают. Но кажется, их больше граница с химерами интересует, что им датчики, зачем им мои нелетающие птицы и химеры Биргиссона... Но записывается-то всё подряд".
  
  Возвращаться пришлось кружным путём, хотелось проверить замолчавший дрон в паре километров от моря. Небольшой залив сильно вдавался на территорию, не охраняемую двуногами. Дрон нашёлся, валялся сбитым на берегу. Последнее, что зарегистрировано в сумерках, вечером накануне, - морда неизвестной твари. Вымахнула из тяжёлой серо-зелёной волны, поднявшейся метра на три. Ильин вновь и вновь просматривал запись, сидя уже в вездеходе. Такое существо он здесь ещё не видел. Размеры животного дрон выдавал приблизительно, как у земного кита.
  Ильин, продолжая мысленно прокручивать увиденное, торопливо вывернул на дорогу, поехал к дому. Или к тому, что привык называть домом. Пусть временное жильё, но куда возвращаешься раз за разом, где ты всё перевернул по-своему, принял как своё, придёшь ночью, в темноте наощупь найдёшь койку, упадёшь спать, соскочишь, прошлёпаешь босо до Мака, проведёшь по вихрастой голове. Пиканье биокамеры, остывший чай в стеклянном бокале, на столе, в свете мигающего таймера, в боксе во сне ворохнулась птица. Всё как обычно, и можно спать...
  Подъезжая уже к своей башне, Ильин помрачнел. Понял, что видит головы двуног в аккурат возле своего дома. Три? Или четыре? Шесть! Роботы кружили в каком-то странном танце, как заведённые.
  Ильин выбрался из вездехода, и, дёрнувшись вперёд, остановился. Невероятно, слим, огромный и неповоротливый слим сидел в палисаднике. Хлипкий заборчик разнесён в щепки. На слиме, держась за скользкие отростки-уши твари, сидел Мак. Без защиты, в джинсах, толстовке и носках. Пацан точно был счастлив. Он улыбался, оглядывался сверху на двуноги, всматривался жадно в стёкла машин.
  "Думает, что там мать? Совсем как Биргиссон: бесстрашен и неуязвим. Да и почему он должен бояться? Двуноги, слимы... он вырос среди них. И привык быть без защиты, это точно".
  Мальчишка пришпоривал, неповоротливая зверюга медленно двигалась, её толстое бугристое туловище распрямлялось и опять складывалось. Двуноги перемещались, круг сужался.
  - Что вам всем надо? Уходите! - крикнул Ильин, обращаясь к двуноге, той, что была ближе всех к Маку.
  Двуноге-то плевать на него. Может, услышат те, кто отправил, связь у них была. А может, всё-таки кто-то есть в кабинах? Ничего не видно за этими проклятыми оплавленными стёклами.
  Ильин стоял между машиной и слимом.
  Время будто остановилось.
  Мак там, наверху, кажется, понял, что что-то идёт не так, пытался слезть, но слим опять шагнул, тело его колыхнулось. Мак соскользнул, но успел обхватить руками тушу твари.
  - Стоять, мой хороший, стоя-ять, - сказал Ильин, он, задрав голову, стал медленно обходить слима.
  Если Мак свалится, то хотя бы оказаться там вовремя, поймать, ухватить.
  "Как взобрался, взлетел что ли?! Хотя... Сколько мне тогда было? Семь лет? Восемь? Взлетел на тополь, не знаю как, играли в догоняшки. Оказался на таких тонких ветках... до сих пор помню хруст. Хорошо, ещё в развилку скатился, пробороздил с треском. Мама рассказывала, когда зашивали скулу, даже не пикнул, твердил, что не больно ни капельки, ни капельки, ни капельки, прямо застрял, - улыбалась грустно всегда она".
   Двунога придвинулась, тормознув в полушаге от Ильина. Тяжёлый дух машины, спёртый и масляный. Железяка, изъеденная ржавчиной, натужно гудела.
  Ильин дёрнулся опять в вездеход, мысленно готовясь, что называется, в последний бой. Чертыхнулся. "По ногам бить, только по ногам, - твердил он. Навёл башню на крыше вездехода, включил переводчик с русского на химерийский на полную громкость.
  - Отошли от мальчишки! - заорал во всю глотку и пальнул в воздух.
  Тут одна из двуног развернулась и пошла, побежала на него, грохоча и ухая ногами-ступами.
  А в кабине кто-то был. Сквозь оплавленное стекло точно кто-то виднелся.
  Из машины на ходу спрыгнула химера. Высокая и худая, в рыбьей своей кроке. Облако голубых волос. Как же её звал Биргиссон?
  Химера подняла руки, узкие тонкопалые ладони развернув к Ильину, пошла на вездеход, заговорила очень тихо. Зато переводчик этим её прерывающимся шёпотом заорал на всю громкость:
  - Не стреляй. Мы уйдём. Я испугалась за него. Он как Леон... ты ведь видишь... отчаянный...
  Ильин сполз устало на сидение, понял, что улыбается как идиот. Идиот в комбезе, ботах и с пушкой. Ноги как ватные. Он видел, как за спиной химеры Мак уже скатился на землю, в носках проскакал по земле. Он хватал руками пространство и шептал "мама". Услышал голос. Вот химера подхватила мальчика и закружила вокруг себя. Гладила и гладила Мака по голове.
  "Ведь сейчас всё взлетело бы на воздух. Как я мог её не увидеть?! Проклятая война. Оплавленные стёкла, железные истуканы, обожжённые люди. Испугалась за него. Получается, она постоянно тут поблизости. Красивая... какая-то светящаяся. Ни разу не видел, чтобы она улыбалась". А вслух сказал:
  - Ты приходи, а Мак у вас замечательный.
  Переводчик изобразил щёлкающие звуки, обозначающие перевод на язык химер. Ильин поморщился и выключил громкость.
  Они уходили вереницей. Машины шли друг за другом, покачивающиеся колымаги на фоне чернеющего неба, по чёрному, с клочками зелёного, полю. Начиналась гроза. Молнии били непрерывно в землю по всему горизонту. Слим, огромный, бугристый, холодная глыба, так и уснул в палисаднике.
  А утром пришло сообщение с почты Леона. Обычное, обработанное переводчиком, но будто горошины рассыпались вдруг, покатились тихо и задумчиво.
  "Ильин, ты сказал, что Мак у нас замечательный. Мак не мой сын. Он родился в посёлке, мать его улетела на Землю. Я очень скучаю по нему и буду писать иногда. А ты мне будешь рассказывать про Мака. Про звёзды и планеты. Нам очень нужны лекарства, Леон помогал нам с ними. Прошу тебя, помоги".
  Ильин сонно улыбнулся, быстро написал:
  "Пиши список..."
  
  Сосны из тумана
  
  Снегирь был здесь? Чернышев переглянулся с Эльзой. Чернышев удивленно - он вообще был ошарашен всей этой встречей с ней, с ее братом, а тут еще разговор про снегиря зашел. Эльза же лишь чиркнула взглядом сонных глаз и, схватив галету, уставилась на брата.
  - Рассказывай! - требовательно сказала она. И тут же усмехнувшись добавила: - Если не придумал на ходу, конечно.
  Долгов невозмутимо навернул макароны на деревянную вилочку из упаковки с лапшой, повозил их в красном тягучем соусе и сунул в рот. Вскинул глаза, заметив установившуюся тишину, развел руками с вилкой. Мол, я тут ни при чем - лишь рассказываю, как было дело.
  - Снегирь - здесь?! - хрипло спросил Чернышев. - Они вроде как в помещениях еще не были замечены.
  - Возле купола случалось, тогда еще, когда я был здесь, - покивал Долгов, прожевав и глотнув чай.
  - Странно, - Чернышев тоже не утерпел и намотнул макароны на вилку, запихнул торопливо в рот и с набитым ртом промычал: - Расскажите! Пожалуйста!
  - Ну тут и рассказывать особо нечего. Он здесь просто был, когда я вошел. Вот напротив этой карты.
  Долгов оказался возле карты с экваториальной зоной Одиссея. Ладонями сложил конструкцию, как если бы держал в руках мяч. И, не разводя их, выдвинул напротив середины карты.
  - Вот в этом месте он висел. Полупрозрачный с красным маячком внутри. Что уж он тут делал, не знаю. Ушел, испарился, исчез, одним словом, едва я появился.
  
  - Маячком... Понятно, - сказал задумчиво Чернышев и усмехнулся: - Хоть и ничего не понятно. Иногда они ведут себя как живые существа, или призрачные, а иногда похожи на какие-то механизмы... с неведомыми нам целями. Тогда их хочется немедленно прибить, ну или поймать, а может, все-таки правильней было бы прибить... Тут столько уже ловушек для них придумали...
  Долгов опять сел, стал возить вилкой в остывших макаронах.
  - Есть такая легенда у свигов, - он сказал и вскинул глаза на Чернышева, как если бы не был уверен, что Чернышеву интересно, или он плевать хотел на легенды и считает их сказками. Тот сидел взъерошенный, уставший, но глаза его впились в Долгова с таким вниманием, что Долгов откашлялся и продолжил: - Они ведь большие почитатели живых планет...
  И Эльза, и Чернышев кивнули одновременно. Долгов усмехнулся, покачал головой. Но почти все разговоры в поселке, кофейные застолья у Мишо, посиделки на кухне у Давыдова кончались спорами о снегирях. Так что ничего странного и не было в этом одновременном кивании Эльзы и Чернышева, а может, и было.
  - Здесь я со свигами не общался, но вот потом... - сказал Долгов. - Мне пришлось лететь на Немезиду с Земли, лететь долго, попутчиком оказался свиг. Выглядел он как старик, но пытаться определить возраст свигов, занятие так себе. Живут они по двести-триста лет, ну да это вы и так знаете.
  Чернышев опять кивнул. Со свигами здесь, на Одиссее, общались, знакомое дело, хоть и чаще в их праздник - тогда им нужны игроки в их круг. Приезжали на своих вездеходах и земляне, и доломейцы, собирались на самой высокой сопке в самое теплое время лета, все вставали в круг, получали от посла свига пластиковые лопаточки, похожие на ракетки, и гоняли небольшой шарик, легкий и будто из пробкового дерева.
  Шарик нельзя было уронить, а поселковые все были фанатами настольного тенниса, поэтому праздник этот с его смешной несерьезной игрой ждали и любили. А посол Свиги всегда рассказывал историю игры. О том, что она возникла давным-давно, что живым в неживом мире непросто живется, опасности на тропе жизни подстерегали тут и там, мертвые силы испокон веков мешали живым. И сейчас, в игре, они не захотят, чтобы у живых получилось, они конечно будут мешать... Жрецы в древности так узнавали, с племенем ли живые силы и удача.
  Если шарик падал и падал, то жрецы принимались удалять одного за другим участников круга, отыскивая слабое звено в племени. В древние времена удаленному, после вылета которого игра вдруг начинала идти другим ходом, грозила отправка на дальние острова. На Свиге нет материков, лишь огромные россыпи островов.
  - Теперь никто не верит жрецам, - воздевал руки к хмурому одиссеевскому небу посол, топтался вокруг себя, обращаясь ко всем сторонам света.
  Руки и ноги свигов походили скорее на лапы, такие они были неуклюжие, полусогнутые и короткие. Посла трудно было воспринимать всерьез, никто и не воспринимал, но посол - есть посол, у него миссия, пусть говорит.
  Посол же все нудил, что жрецы теперь стали странниками, они отправляются в паломничество и редко появляются на Свиге. Что обряд кажется молодежи игрой и прижился. Но что-то ведь держит шарик от падения иногда так долго, что не верится, а иногда он валится и валится из рук. Или лап. Или щупалец... Тут посол делал многозначительную паузу. И звал встать в круг.
  Но все и так уже стояли. Огромные доломейцы торчали между землянами и свигами как Гуливеры среди лилипутов. Это зрелище было удивительным и само по себе, наверное, значительным. Но об этом никто не думал, или делал вид, что ему важен только этот вертлявый шарик и проиграет ли его планета...
  Морды перед первой подачей у всех были серьезные, хоть и не было никакой серьезности еще пару секунд назад. Ведь все со всеми были знакомы давно, уже встретились, отприветствовали друг друга, многие даже угостились фехо и запасом НЗ, конечно же. Мишо Рудольфович из-под полы раздавал чудесную бродилку, настоянную на каких-нибудь сухофруктах. А Митч хмурился и делал вид, что ничего не понимал - у его поселенцев градус веселья повышался и повышался как-то не пропорционально выданному НЗ.
  А посол Свиги Кан говорил и говорил, что поэтому здесь, на Одиссее, в день Тепла и света, в самый теплый день в году, Свига старается всегда провести эту игру в знак дружеских намерений, мирных устремлений.
  Может, конечно, и для проверки наличия в природе этих самых живых сил и удачи, но об этом не говорилось. Посол-то был математиком с известным на Свиге именем и интерес к обряду-игре у него был свой, вполне материалистичный...
  Все это неслось сейчас в голове Чернышева взбудоражено и лихо, он продолжал сверлить взглядом Долгова и не забывал нырять вилкой в макароны и возить их в кисло-сладком соусе. А Долгов рассказывал тоже устало и в то же время лихорадочно.
  Бывает такая степень усталости, когда тебя уже потряхивает, а ни уснуть, ни отвлечься от будоражащих тебя мыслей ты не можешь. Тогда ныряешь с головой в какой-нибудь разговор или книгу, и читаешь или слушаешь всю ночь, а сна нет и нет, взвинчиваешься все больше, пока не вырубит тебя уже просто сам организм.
  Долгов потер ладонью щетину на подбородке, кивнул Чернышеву молча и с улыбкой на Эльзу - та спала, повиснув на спинке стула, обхватив его руками и прижавшись щекой к пластиковой обшивке. И принялся рассказывать тише.
  - Так вот! - воскликнул он шепотом. - Та легенда рассказывает, что жили на одной прекрасной планете чилингимы. Предтечи или первые, или назовите их, как сами бы назвали самых первых людей. Строили большие дома до неба, летали к звездам, превращали мертвые миры в живые. Надо сказать, что свиги не знают, что такое хорошо и плохо, просто делят мир на живой и мертвый. То, что не ведет к жизни, приведет к смерти. Тот, кто совершает непотребное, тот умирает, оставаясь живым, и относится к мертвому миру, ну и все в таком духе, считая, что этот взгляд на мир у них от предтеч. Конечно, ну а как иначе! Так вот легенда говорит, что чилингимы принялись строить дома в землю, а живое стали заменять мертвым. Свиги их осуждают, считают теми, у кого была миссия, и они ее всю не унесли, сломались... Что такое эта легенда, я не знаю. Сказка ли, правда ли. Старик мне не смог объяснить, с каждым моим вопросом его уносило в горнии выси, в осуждение и трепет. Ну да и ладно. Но что случилось с этими чилингимами, что произошло на самом деле? То ли они не смогли пережить очередной катаклизм и построили убежище под землей? Но тогда что такое 'заменили живое мертвым'? Ушли в биомехов? В искинов?
  - Оцифровались, ага, - усмехнулся Чернышев, опершись локтем на стол и запустив пятерню в волосы. - Вы думаете, что у нас здесь эти самые чилингимы?
  - Не знаю, - сказал Долгов, усмехнувшись.
  - Но легенда интересная... спасибо, не слышал. Однако, надо нам двигать назад. И вы с дороги устали, и сам я уже засыпаю, да и вызов от Митча уже минут тридцать как висит. Надо ехать. Здесь только одному и можно переночевать в дежурке. Или поедемте с нами, жилье вам приготовлено.
  Долгов сморщился, помотал головой.
  - Да нет, сегодня я останусь здесь, хочется побыть там, где начинал. Я иногда дежурил здесь. Давайте, помогу вам Эльзу перенести в вездеход...
  Дверь в дежурку с треском распахнулась.
  На пороге возник Митч. В своем сине-красном командорском комбезе, в шапке набекрень. Скандально набычившись, обежал глазами комнату, задержал взгляд на Чернышеве, на Эльзе, которая проснулась и выпрямилась. Лицо ее не предвещало ничего хорошего.
  Да и лицо Митча в первые минуты предвещало простую тупую драку, но вот оно обмякло. Ведь Эльза здесь, она спала, ей скучно, она примчалась, встретилась с этим внезапно обнаружившимся братом, и заскучала, в компании Чернышева заскучала...
  Митч усмехнулся, широко развел руки и провозгласил: 'Доброй ночи!' приподнятым голосом, будто не была середина промозглой ветреной ночи на Одиссее и он не гнал по пустошам часа три, придумывая себе одну за другой сцены с Чернышевым и Эльзой, не расковыривал застарелую ревность, не психовал, что ему пришлось-таки отправиться навстречу этому Долгову, а почему он, спрашивается, должен ехать ему навстречу. Пусть сам едет!..
  - Приветствую, Марк! Михаил Ткачев, - представился, протянув руку, Митч.
  Теперь он был доброжелателен, спокоен, тот Митч, с которым всегда было приятно иметь дело.
  Немая сцена, тишина, грозившая обрушиться шумом и потасовкой, лопнула и заскрипела отодвигаемыми стульями, шорохом упавшей упаковки от макарон, пластиковой вилки.
  Долгов встал, придерживая тарелку с макаронами, протянул руку:
  - Рад познакомиться, к тому же - я ведь брат Эльзы, или вы уже знаете? Поэтому рад вдвойне, ну а ее видеть счастлив! Прошу прощения, не доехал до поселка, хотел нарисоваться завтра, - он рассмеялся...
  
  Эльза встала на беговую дорожку, потыкала пальцами в сенсорную панельку, побежала, уставившись в картину на стене. Сосны проступали из тумана. Кривые сосны из плотного тумана. Распечатанную на обычном листе для принтера репродукцию повесил профессор Танака. Он тоже сюда приходил, включал режим самого неспешного пешехода. Закрывал глаза и шел.
  - Это 'Сосновый лес' Хасэгавы Тохаку, - сказал он, вытирая полотенцем лицо и продолжая идти. Эльза как-то спросила его, кто автор. - Мне больше нравятся его 'Белые цапли', но не нашел хорошую копию, чтобы распечатать. Вернее, нашел, но в плохом качестве.
  Эльза тогда слушала невнимательно и еще с улыбкой подумала, что Джоконду никакое качество не испортит. Улыбается и улыбается себе. Но когда сама нашла Цапель, поняла, что имел в виду Танака. Цапель можно было просто не разглядеть. Такие уж картины у этого Тохаку, ускользающие.
  Вот и теперь она бежала и смотрела на сосны, выплывающие из тумана. И казалось, что она на Земле, у бабушки на даче. Уже конец августа, и скоро уезжать в город. В том сосняке было много маслят. Их скользкие оранжевые шляпки виднелись из толстого слоя хвои. В то последнее лето, когда они были еще все вместе...
  Сегодня в тренажерке не было никого. И Эльза ушла, не добежав свои привычные пять километров. Здесь как всегда было сумрачно и холодно. Небольшой закуток под лестницей второго корпуса, переоборудованный под тренажеры, почти не обогревался. Сюда спортзал переехал, когда в бывшем административном корпусе разместили теплицы. Собравшись у Мишо Рудольфовича на внеочередной кофе, с криками, анекдотами и попытками голосовать выбрали для переезда две беговые дорожки - за них просили Эльза и профессор Танака, одну штангу из положения лежа по заказу Кевина и Жиля, и жим от груди - о нем попросил Давыдов с ворчанием 'Все молчат... Что больше никому не надо?'
  Возились в короткие перерывы между теплицами, лабораториями и раскопками. Освещение здесь, как и в большинстве помещений поселка, было сумеречным. Из экономии. Этот вечный призрачный флер надоедал, давил. И каждый боролся с ним по-разному. Вера Брониславовна, например, вязала носки и варежки для всех, кому надо и кому не надо, и этим оправдывала радостно горящую всеми светильниками свою квартиру. Пряжу закупала коробками на редких, как солнечные дни, Ярмарках.
  Мишо Рудольфович тоже иногда включал освещение кафе на полную. Включал демонстративно, в присутствии сонно тянувшей кофе за столиком у правой стены администрации в лице Митча.
  - Всем выйти из сумрака! - провозглашал Мишо Рудольфович это мероприятие одной и той же фразой из какой-то его любимой древней книжки и хитро на всех поглядывал.
  Так же воскликнул он и сегодня, за завтраком. Вошло в привычку у поселковых жителей собираться утром в теплом закутке у Веры Брониславовны и повара Мишо.
  - Надо, надо света побольше, а то депрессняк задавит, - проворчал Мишо Рудольфович, оглядев хмурые сонные лица, отмечая, как сонные и вялые они становятся удивленными и обрадованными, как открылись глаза, вытянулись шеи, все смотрели на него. Засмеялись, задвигали стульями. - И кофе всем не по чашечке этой лилипутской, а по кружке. Ишь, сощурились, сгорбились! В пятницу все на теннисный турнир отправитесь, так после турнира к нам... Победителю сюрприз... А то ведь в болельщиках просидите. А, Вер?
  Мишо Рудольфович осторожно оглянулся на спину Веры Брониславовны. Они были то ли в ссоре, то ли в разводе, в общем в контрах. Но странным образом кафе держалось на них.
  Вера Брониславовна повернулась. Улыбнулась краешком губ, лицо ее сделалось молодым то ли от ямочки на щеке, то ли от пряди волос, падавшей на глаза, которую она сдула лихо и привычно.
  - Все к нам! - ответила она, не глядя на Мишо Рудольфовича, и тот успокоился и блаженно замер на своем барном стуле, заказанном давным-давно ярмарочным торговцам, они его везли год.
  - А с чем будет кофе сегодня? - хмуро выкрикнул Давыдов, доедая свой суп, он всегда ел только суп, даже утром, пил только кофе и чай.
  Никаких компотов, морсов он не признавал. И считал, что кофе им, на их Одиссей, привозят просроченный, дрянь, а не кофе. Но кофе у Веры Брониславовны иногда пил. Она его объявляла то с корицей, то с имбирем, то с корицей и яблочными слайсами, то с вишней вяленой, то еще с чем-нибудь...
  - С фехо, - невозмутимо ответила она сегодня.
  - Приду, - выдохнул еле слышно Давыдов, покачал головой удивленно и ушел...
  
  Эльза встряхнула головой, прогоняя остатки сна, и села за руль вездехода. Митч еще пытался ее отговорить, убеждал пересесть к нему в машину.
  - Пересаживайся. А вездеход завтра перегоню сам, - говорил он, заглядывая в кабину, отворачиваясь от ветра.
  Чернышев уже махнул рукой и ушел. Он знал, что Эльзу не переубедить. Потом, может, в дороге пересядет, если начнет засыпать.
  Вскоре ушел и Митч, раздраженно захлопнув дверь.
  Эльза завела вездеход, вырулила с обочины. Машина набирала ход. Эльза обернулась. Диспетчерская светилась одним окном. И там был ее брат. Невероятная ночь. На сердце стало тепло. И опять вспомнился сон.
  'Странный сон. Сосны эти, тренажерка, вчерашнее утро и Давыдов... Хоть бы все было хорошо', - подумала она.
  Ветер завывал в пустошах. Машину иногда потряхивало от его порывов на открытой всем ветрам дороге к поселку.
  Поселок теперь почти опустел. Это раньше в каждом его уголке, в лабораториях, на раскопе, в оранжереях, в мастерских, везде кипела жизнь. С последними рейсами звездолета, курсирующего между колониями и Землей, улетели многие. Даже Иосиф Глезер вынужден был уехать - совсем сдал отец, а рядом с ним лишь престарелая его сестра, которой тоже требовался уход как инвалиду с детства. Община поддерживала их, и Иосиф часто рассказывал, что отец просит прислать в подарок что-нибудь этакое. Необычные камешки, игрушки с Ярмарки, колокольчики, он дарил тем, кто помогал ему...
  
  Хлимадуша
  
  Давыдов, скрестив руки, стоял над зарослями бледных стеблей фасоли. Сегодня была его очередь прийти в оранжереи и что-нибудь натворить полезное. А как еще назовешь то, что пытается сделать человек, далекий от садов и огородов, имеющий представление обо всем этом понаслышке. Давыдов весь день откладывал этот поход. Потому что день сегодня был какой-то сумасшедший, с этим доломейским эсминцем, полицией в его квартире. Сида Оре было очень жаль. Сам и не представляешь, что делал бы. Здесь семья, там - родители. Главное, и толку там от тебя в этой заварухе не будет, но тут дело такое - охота быть рядом. Давыдов хмуро кивнул, уставившись в зеленый длинный стручок спаржевой фасоли.
  Сида Оре поселили с Давыдовым на одной площадке. Сегодня они весь вечер всем подъездом долго ходили туда-сюда, из квартиры в квартиру, перенося к Сиду то, что показалось нужным и пришло в голову.
  Высокая тощая госпожа Оре, замотанная в полосатые непонятные одежды, пекла уже что-то на своей микроскопической для нее кухонке. При этом успевала бродила вслед за соседями, несущимися с вещами, посудой, стульями, и шептала:
  - Тримасибо.
  Это было доломейское 'спасибо'. Госпожа Хлимадуша Оре умудрялась проглотить один слог, прошепелявить, и все это звучало как три спасибо. Народ был в восторге.
  - И вам три спасибо! - норовил ответить каждый.
  Потом все устали и притихли. Уже за полночь уселись вокруг столика, который отдала Соня, и принялись поедать полоски мяса, завернутые в полоски теста, обжаренные, запеченные, невероятно вкусные, а может, просто народ был голоден и мог слопать сейчас хоть что. Кушанье по честности было очень острым.
  Часа в два ночи по одиссеевскому времени все стали расходиться.
  Женщины удивленно спрашивали госпожу Хлимадушу:
  - А где дети? Мы, наверное, мешали им спать.
  Хлимадуша посмотрела на Сида Оре. Ее глаза, большие темные и немигающие, были хороши. Голова была закутана то ли в шарф, то ли в платок из тонких веревочек в бусинках.
  - Я им сказал 'не путаться в ногах у взрослых', - ответил Сид Оре и развел огромные шестипалые руки в стороны. Отыскал глазами в толпе Веру Брониславовну: - Правильно я говорю, Вера Бронослава?
  - Правильно, уважаемый Сид, - нерешительно рассмеялась Вера Брониславовна, выглядывая из-за спины Танаки.
  - Только, это мы путались бы в ногах ваших детей, Сид, - выкрикнул Жиль уже от двери. - С их ростом-то, и это я видел только вашу малышку Вилимали. Она мне по плечо!
  Он обвел всех смеющимися глазами.
  - И сын мне по плечо! - невозмутимо ответил Сид Оре.
  Танака, стоявший возле него, закашлялся. Он был очень невысокого роста. А Мишо Рудольфович сказал с усталой улыбкой:
  - Госпожа Хлимадуша, добрых снов вашим детям. Они всегда для нас дети, хоть и вырастают выше нас.
  Все опять загалдели. И стали выходить на площадку...
  Давыдов зашел к себе, задумчиво щелкнул чайником - Сид Оре поил каким-то приторным питьем - насыпал заварку в чашку. Он пытался представить себе своего сына взрослым.
  'Кажется, я жалею, Сима, что оказался на Одиссее, а был так рад... космос, невероятное, все такое, в детстве мечтал открывать и писать историю космоса, но не осилил историю Земную... троечник я, Сима... А Ванька меня точно перерастет'.
  И очень тихо сказал:
  - Увижу ли я его?
  Он смотрел на фото Симы с малышом, распечатанное на искусственной бумаге...
  Щелкнул вскипевший чайник. Давыдов решительно заварил чай. Пытался читать записки Танаки. Получалось плохо, и он иногда подходил к окну. Поселок темными окнами смотрел на темную дорогу. Вот зажглись фонари, и проехал Чернышев. Потом выехал из гаража вездеход Митча, но села в него Эльза. Она буквально запрыгнула в машину и понеслась, едва вырулив на повороте.
  Когда через пару часов Давыдов мельком взглянул на осветившуюся вдруг опять улицу - посреди ночи! - и увидел, как другой вездеход вылетел из гаража, в него сел уже сам Митч и, запрыгав на все том же повороте, полетел по главной улице вон из поселка, Давыдов воскликнул:
  - С ума они все посходили, что ли?!
  Надернул куртку и пошел в оранжереи. По улице ветром мело пыль.
  'Куда меня понесло посреди ночи?!' - думал тоскливо Давыдов, оглядываясь на видневшиеся вдалеке ворота на выезде из поселка, щурясь на пыль. И тут же возразил сам себе: - Я-то что, некоторых вообще в пустоши понесло, что за фестиваль у них там? Непостижимо. Ну утром у Чернышева узнаю'.
  Уснуть он точно не смог бы...
  
  В административном корпусе не светилось ни одно окно. Обычно до глубокой ночи горел свет у входа - Митч или Чернышев, или Жиль вечно засиживались в мастерских на цокольном этаже. Сегодня и на входе темнота. Лишь с главной дороги светила пара фонарей, проснувшихся от его, Давыдова, движения.
  Вначале к оранжереям относился и первый этаж, но потом наступили хорошие времена, пришло лето, до них опять добрался грузовоз, и оранжереи нижнего этажа переехали в поле. Однако отказаться полностью от них боялись и поддерживали на этих смешных грядках изо всех сил аэрацию, вентиляцию, утилизацию... что еще... да, освещение и полив. Все по списку под названием 'Самое необходимое'.
  Давно улетела на Землю хозяйка этого царства сырости и травы Шмидт Ольга Павловна. Все ее записи, планы работ, составы питательных смесей по сезонам, графики поливов, посевов, чего-то еще... сохраняли на компах как зеницу ока. И вот сейчас Давыдов уставился хмуро в экран, он листал пальцем список, набросанный самой Ольгой Павловной для одного из тогдашних дежурных. Им теперь и пользовались, когда не знали, что сделать бы такого полезного в этих дебрях. Обширное описание работ в лаборатории под номером восемь.
  Из всего списка Давыдов быстро выбрал пункт 'Собрать опавшие листья и другой мусор'. Долго мел по всем углам, собирал листья, опавшие цветки. Поднимал упавшие плети гороха, грыз его прямо со стручком. Ходил по грядкам, пощипывал, жевал. То мелкий крючковатый огурчик, то длинную мягкую створку боба. Грядками они называли полки с гидропонным грунтом.
  Потом, если не было какого-нибудь послания с восклицательным знаком от предыдущего пришедшего, он еще выбирал пункт 'Проверить вентиляцию', 'Загрузить мусор в утилизатор', 'Дождаться обязательно окончания утилизации!'... придумывал что-то еще. Ему нравилось здесь бывать. Но недолго. Здесь пахло Землей. Нет, не почвогрунтом, а зарослями этими дикими, в которые сплелись огурцы, кущами из пожелтевших стеблей фасоли и горошка, листьями салата, петрушки, кажется, он не знал всех названий. Здесь все сажали все подряд. Каждый приходил и возмущался безответственностью предыдущего. Кто здесь только не наследил. Почти у всех поселковых здесь была своя грядка. Попросту - ящики.
  Три ящика Давыдов проверял обязательно.
  Большие напольные - они их с трудом подключили к системе.
  Давыдов поковырял пальцем рассохшийся ящик. Бочина ящика разошлась сверху.
  'Полив еще выдерживает, но уже опасен, да', - подумал Давыдов и запустил подачу питательной смеси. Попросту - воды. Правда, они с Танакой экспроприировали у Митча цистерну из бойлерной, когда численность поселка снизилась и один из бойлеров законсервировали. Главное ее достоинство было в том, что она герметично закрывалась.
  Отходы производства червей, кухни и прочей жизнедеятельности - это не розы с хризантемами, пахнут так себе. Но это удобрение, и, когда оно заработало, когда в тот голодный год блеклые стебли фасоли наконец покрылись цветами, а потом и тощими стручками, все перестали глумиться над их затеей.
  А когда к нему обратилась Сима Веретенникова, чтобы он подключил ее ящик к системе питания, Давыдов был счастлив. Они шагали через весь поселок, он размахивал руками и сыпал трехэтажными названиями химических элементов, которые дает их замечательная смесь. Сима посадила тогда три яблони из семечек. Из семечек! Никто не верил в эту затею.
  - Это будут ранетки, дичка! - поучали все. - Чем будете прививать?
  - Будем варить компот, - задумчиво и привычно превращала в еду все их сомнения Вера Брониславовна.
  - Это ведь новые сорта, может, в космос отправляют другие яблоки, ну чтобы их можно было использовать и для посадки, - фантазировала Сима и добавляла: - Зато, как они цветут!
  Давыдов глубокомысленно кивал и ничего не говорил, внутренне сомневаясь, но оправдываясь тем, что он ничего не смыслит в ботанике, что, кажется, все-таки вырастет дичка, что тем не менее его дело - питательная смесь, кроме того, он тоже человек, в конце концов! Что означало это последнее странное замечание, он бы никому не сказал, только самой Симе.
  И они как заговорщики ходили в оранжереи, а потом уходили к нему. По поселку ходили разговоры, что Сима давно неровно дышала к Давыдову и конечно пыталась разговорить этого известного молчуна.
  - И если бы не яблони, то ничего у нее не вышло бы, - заверяла впоследствии Ольга Павловна Веру Брониславовну, угощая чаем с листиками мяты.
  Вера Брониславовна недоверчиво охала и качала головой. Она-то слышала другую версию.
  В других компетентных кругах во главе с Мишо Рудольфовичем ходили слухи о давнишней любви Давыдова к Симе Веретенниковой, еще с первых дней этой одиссеи.
  - И если бы не яблони, то она так бы ничего и не узнала, Саня наш молчун! - тут Мишо Рудольфович поджимал губы скобочкой.
  Любил он так - подожмет губы скорбно, а в глазах черти прыгают.
  А яблони растут, уже под потолок, хоть и была затея их сделать карликовыми. Их хозяйка давно улетела с Одиссея. На Земле у нее родился сын. На присланном фото сидел вылитый Давыдов насупленный и в чепчике, весь в каше. Сима обещала прилететь с первым звездолетом, как только сыну исполнится год и ему будет легче перенести перегрузки. Давыдов тогда ушел в загул - так выразился он сам. Неделю не появлялся в лаборатории, но регулярно ходил к Мишо Рудольфовичу за небольшой мензуркой бродилки. Был у того с Митчем уговор, что порция бродилки будет не сильно отличаться от НЗ.
  - Иначе разнесу тут у тебя все к чертям! - делал страшное лицо Митч.
  Когда наконец Давыдов вышел на работу, то первым делом позвонил Ольге Павловне Шмидт в оранжереи и записал на себя три яблони.
  - Тот ящик с тремя отростками, что в дальней лаборатории, запишите за мной.
  Яблони тогда напоминали три тощих прутика.
  - В смысле? Яблони Серафимы Веретенниковой? Это вам не шуточки, Александр Кириллович. Питательные среды за вами, аэрация, вентиляция в лаборатории отвратительная. Беретесь?
  - Берусь, - хмуро ответил Давыдов.
  Сейчас он стоял возле одного из ящиков, в которые давным-давно рассадил три вытянувшихся саженца. Один из ящиков треснул. Давыдов кисло сморщился. 'Начинается... Огородник, твою мать..., а теперь еще и плотник... нет, ящик-то нужен железный или пластиковый... иначе к питающей среде не подключишь. Надо спросить у Митча или Мишо'.
  Он подошел к узкому окну. Там росли три кактуса, три круглые колючие кочки. 'Посадила бы кактус, так нет же... Сима, Сима, как же я соскучился...'
  Вздохнул и, уставившись в окно, стал думать, где найти подходящий ящик. И ошарашенно вытянул шею:
  - Это что еще такое?
  Перед ним по единственной улице поселка проползал доломейский дорожный робот. Механический червяк занимал всю ширину улицы. Три желтых мигающих маячка впереди, три - сзади. Повернет в обратную сторону, и не будет никакой разницы. Такой уж он червяк. Но он давно по поселку не ходил! Робот сворачивал на объездную ветку и пылил дальше по кольцу
  Давыдов растерянно посмотрел на часы. Три часа ночи по их, по одиссевским. Администрация вся, в полном составе, буквально улетела на всех парусах в пустоши. Остается Кунц со своими ребятами. Ввяжется ли он в конфликт с Доломеей снова? Или только все испортит, да и нужен ли он? Может, какая-то ошибка в программе робота? Да какая ошибка?!
  В оранжерее телефон давно не работал, работал он лишь на первом этаже, в комнате связи.
  В это время в доме напротив, его доме, доме почти всех жителей поселка, открылась дверь. Наклоняя голову, вышел Сид Оре.
  Доломейский робот-вездеход остановился.
  - Что же это происходит? - сказал Давыдов.
  И все-таки пошел к двери. Сбежал по лестнице, не зная, правильно ли он делает. Но больше некому было выйти и спросить, что происходит. Чернышев, Митч - они уехали. Ни одного окна не светится, глубокая ночь. Посреди поселка остановилась чужая машина. И почему-то вышел Сид Оре, которого только недавно с таким трудом отвоевали!
  Давыдов выскочил на улицу.
  - Да что происходит, Сид?! - крикнул он.
  Потому что надо было нарушить эту ночную тишину, потому что из вездехода- робота выходили вооруженные огромного роста доломейцы, но доломейцы все огромного роста и в этом-то не было ничего особенного. Только не должно было быть военных в дорожном роботе... Их было четверо.
  Выбежала Хлимадуша, бросилась к Сиду. Военные окружили Сида. Он что-то крикнул жене.
  Было очень холодно. Мело снежной крупой.
  - Я сообщил на Землю! - крикнул Давыдов, подбежав к одному из военных. - Сид Оре находится под защитой Земли!
  Он понимал, что кричит слишком тихо, что все это звучит нелепо, недостаточно веско, но нельзя было молчать.
  Доломеец был на две головы выше Давыдова. Он смотрел не мигая. И не пустил его, когда тот попытался обойти.
  - Ах ты чертов пропускной пункт! - пробормотал Давыдов.
  Он ужасно замерз. Видел, как дрожала Хлимадуша. Тонкая высокая она была в чем-то похожем на сари. Из подъезда выбежал высоченный парень доломеец. А может, еще мальчик, так нелепо он двигался... Он побежал к Сиду. Его отбросил удар кулака одного из вояк в лицо. Парень упал навзничь в полный рост.
  Сид в жутком волнении шагнул к военному и ударил его кулаком по голове. Военный выхватил какой-то инструментик, который, видимо, означал их оружие.
  Давыдов рванул вперед, пользуясь тем, что его контрольно-пропускной пункт тоже рванул туда же. Сид наконец увидел Давыдова и крикнул ему:
  - Давыд, оставь, я должен! Я должен лететь на Доломею! У них мой отец и младшие братья. Первым казнят самого старшего в семье - отца... Помнишь, я тебе рассказывал - дети и родители ответственны за поступки детей и родителей! Оставь!
  Он стал говорить что-то военным. Хлимадуша склонилась над сыном. Вот она нанесла пару пощечин. Довольно сильных - голова лежавшего сильно мотнулась. Но парень зашевелился. Стал вставать.
  Хлимадуша стояла, опустив свои длинные шестипалые руки. А потом опустилась на колени. Она что-то заговорила. Сид ее обрывал. Его стали запихивать в вездеход. Получалось не очень, Сид рвался к сыну, пытаясь что-то договорить.
  Два доломейца, огромные как шкафы, схватили и парня. Справиться с ним им было проще. Он был тонок и нескладен и походил на большого кузнечика.
  'Да он совсем мальчик. А что им мешает увезти их всех, так проще управлять Сидом, так вообще проще управлять, всех в каталажку', - с болью думал Давыдов, лихорадочно трясясь от холода, тут же перескакивая на мысль о Хлимадуше: 'Как же она стоит на коленях?! Такой холод. Боится... боится и за сына, и за мужа, и за дочь, которую не видно, но она рядом, и эти про нее знают конечно... Надеется, что ее покорность, покорность такой сильной, высокой растопит их сердца... вряд ли... на такие дела чувствительных не посылают, их сердца в броне, Хлимадуша'.
  Давыдов топтался тут же, на него никто больше не обращал внимания. Он все присматривался к их оружию, странному и небольшому.
  Просунул руку между двумя военными, выхватил игрушечный инструмент, которым тыкал в парня один из вояк и сейчас выпустил от неожиданности, от того, может, что захват этот произошел со стороны своих.
  Давыдов ткнул в самого военного так же, как только что тыкал он, нажав на инструментике на все, на что только можно было нажать. Вояка дернулся как ошпаренный. А Давыдов с сожалением пробормотал: 'Черт, слабовато нажал', и ухватил мальчишку за край рыжего одеяния, дернул к себе. Крикнул Сиду:
  - Глупости! Ты ведь отвечаешь не только за тех, но и за этих!
  Утащил мальчика за себя, а тот не очень и сопротивлялся, и кажется, даже отпихнул бросившегося к нему второго военного.
  - Молодец! А вы находитесь на чужой территории! - крикнул Давыдов, чуть ли не стуча зубами от холода. Ветер набирал силу и мел уже со снежной крошкой и пылью в лучших традициях местной вьюги. Давыдов махнул рукой Хлимадуше, ее скорбное лицо казалось маской: - Встаньте, вы ведь простудитесь!
  'Не встанет, ведь там, на этой проклятой Доломее, ее родственники тоже есть...' - подумал Давыдов и отпихнул мальчишку от себя:
  - Беги в тот дом, там дверь открыта, - рявкнул он, махнув на дверь в административный корпус, откуда сам только что выбежал.
  Хлимадуша, конечно, не встала, она лишь уперлась ладонями в покрытие дороги, наклонила голову.
   Один из военных, увидев убегающего мальчишку, полосанул белым пламенем в него из своего такого шуточного пистолетика.
  'Ничего себе... Но не попал, гад! В безоружного пацана ведь стреляешь... Беги, мальчик, беги', - подумал Давыдов.
  Сид бросился на военного. Опять этот странный удар по голове кулаком, какой-то беспомощный и беспощадный, как если бы человек в отчаянии стукнул кулаком по столу...
  Военный упал навзничь, забарахтался, но сгруппировался, вскинул руки и выстрелил и в Сида.
  Сид стоял всего в нескольких шагах, невозможно было не попасть в него, он даже дернулся назад, приготовившись к неизбежному.
  Но удар пришелся по Хлимадуше.
  Когда она успела подняться, никто, наверное, не заметил, прыгнула как кошка. Она закрыла собой Сида. Ее смяло выстрелом, она упала.
  Мальчишка метнулся к ней.
  Все происходило как в дурном сне. Давыдов бросился к мальчику.
  Вояка, по-прежнему держа инструментик перед собой из позиции лежа, выстрелил. Давыдов шагнул, отпихивая пацана. Медленно думая, что просто надо успеть отступить, отступить...
  Давыдов свалился рядом с Хлимадушей...
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"