Очнулся я рывком, словно вынырнул из мутной реки под названием Забвение, но глаз открывать не стал - базовый протокол выживания. Если ты дезориентирован, не выдавай себя. Тело контролировалось плохо, слабость, но внутренне подобрался, готовый к удару. Какое-то время ушло на анализ ощущений состояния тела. Не ранен. Дыр в организме нет, крови не чувствую, вот только состояние - паршивее некуда. Дикая слабость, суставы выкручивает, в голове бьет набат. Нечто подобное я уже ловил в одной из африканских командировок, когда подцепил тропическую малярию. Вот только последние мои воспоминания заканчивались совсем не болезнью.
Последнее, что я помнил из своей жизни, это фугас, подкинувший вверх машину сопровождения и пулеметную очередь, перечеркнувшую джип, в котором ехал я, с генералом Умбунду. Скрежет пробитого пулями металла, чей-то дикий крик, а потом... мир окрасился в багровый цвет. Я ничего не понимал и это было плохо, так как именно в подобных ситуациях совершаются непоправимые ошибки. Нередко, ценой такой ошибки бывает смерть.
У постели послышались легкие шаги. Я приоткрыл глаза и наткнулся на взгляд наклонившейся надо мной девушки. В руке она держала влажную тряпочку - собиралась вытереть мне лоб. Стоило нашим взглядам встретиться, она от неожиданности замерла.
Милое девичье личико, лет двадцати. Русый локон выбивался из-под белого платка. Большие серые глаза, только что смотревшие с жалостью, мгновенно наполнились искренней радостью.
- Владимир, вы... Мы думали... Вам лучше?!
"Владимир? - внутри все похолодело. - Какого черта? Русский язык?! Что здесь происходит?"
Тут мое сознание словно раздвоилось. Пока одна часть пыталась лихорадочно осмыслить ситуацию, вторая - анализировала и оценивала окружающую обстановку. Это была больничная палата. Убогая, обшарпанная, давно не знавшая ремонта, палата. Спинка кровати - металлическая, с потеками ржавчины под слезшей местами блеклой зеленой краски. Такую древность я видел разве что на старинных снимках в семейном альбоме. Да и одежда девушки выглядела странно: расстегнутый тулупчик с опушкой, длинное темно-коричневое платье с отложным воротником и поверх него надет белый фартук.
То, что сейчас происходило со мной, походило на глюк, на бред, на абсурд, да на все что угодно, чему не было логического объяснения. Вот только все ощущения говорили обратное.
"Владимир. Железная кровать. Странная одежда. Русский язык... Это точно не Африка. Но, как тогда все это понять?"
Чтобы выиграть время, я хрипло прошептал:
- Пить...
- Сейчас, сейчас, милый. Я быстро.
Стоило ей уйти, я осторожно огляделся. Надежда на то, что все это окажется горячечным бредом и расплывется в моем сознании, не только не подтвердилась, но и добавило странных деталей. В палате стояло четыре койки, а посередине - торчало странное железное сооружение, похожее на бочку с трубой, которая была выведена в форточку окна. Никогда ничего подобного мне не доводилось видеть.
"Странная печка, - подумал я, одновременно отметив, что в палате откровенно холодно. Сосед по палате, лежавший на кровати, был одет, да и на мне было два тяжелых одеяла. Это был молодой парень, который приподнялся на локте и сейчас с любопытством наблюдал за мной.
В этот самый момент вернулась девушка, бережно приподняла мою голову и напоила из большой эмалированной кружки.
- Спасибо, - поблагодарил я, с облегчением опустившись на подушку. Нарушать легенду "тяжелобольного" пока не стоило.
- Господь вас спас, Владимир! - всплеснула она руками. - Мы все думали, что вы умрете. Даже наш доктор, Сергей Васильевич, сказал, что сделал все, что мог... Ой, не то говорю! Это я от радости. Простите меня, ради бога! - девушка густо покраснела. - Какая же я дурочка, стою, болтаю! Мне же Болотникову надо прямо сейчас сказать о вас!
Когда она торопливо, чуть ли не бегом, направилась к выходу, я поднял правую руку и медленно покрутил пальцами перед лицом. Нет, это не галлюцинация и не бред. Реальность. Рука была чужой, но это была моя рука.
"Там я умер, а здесь возродился? Зачем? Пока не знаю, но у любого действия есть своя цена и цель".
Повернул голову к соседу. По губам парня скользнула улыбка, как видно мои манипуляции с рукой его явно позабавили. Выглядел он вполне здоровым, а судя потому, как жадно, с любопытством, за мной наблюдал, изрядно скучавшим. Идеальный объект, чтобы аккуратно выудить информацию. Вот только как к нему обратиться? Из рассказов деда и отца я помнил, что, то время было переломным. Сказать "товарищ" - а вдруг тут белые? Сказать "господин" - а если у власти уже чекисты? Нужно было сначала сыграть нейтрально, а уже затем подстроиться под него.
- Простите меня, ради бога, - тихо, со слабой улыбкой заговорил я, симулируя крайнюю степень растерянности. - Я словно из черного омута вынырнул, ничего не соображаю... Не подскажете, милейший, какой сейчас месяц и год?
Парень удивленно захлопал глазами, улыбка с его лица сползла. Помолчав пару секунд, нерешительно ответил:
- Декабрь. Тысяча девятьсот двадцатый год.
Дыхание перехватило, а сердце на мгновение остановилось, а потом с удвоенной силой забилось в груди. Его слова забили последний гвоздь в крышку гроба моей надежды. Лицо при этом у меня, видимо, судорожно дернулось, потому что сосед подался вперед:
- Вам плохо?
Его голос вернул меня в реальность. Я заставил себя сделать глубокий вдох. Паника - плохой компаньон в бизнесе, здесь, как в покере, надо держать лицо.
- Не очень хорошо, - ответил я. - Просто... голова как в тумане. Как я сюда попал?
- Я тут уже неделю, а вы еще до меня лежали, - охотно ответил он, при этом понизив голос. - Танечка говорила, что вы по случаю болезни отстали от своих. Ну, вас здесь и оставили.
"Разговор нейтральный, в палате только мы двое, а он боится. Внешняя опасность?".
Несмотря на то, что он признал меня своим, это можно было определить по его заговорщицкому виду, парень явно что-то недоговаривал. Я сделал попытку выловить что-то из своей памяти.
"Двадцатый год. Крым. Гражданская война... Дед и отец как в воду глядели, заставляя меня учить русскую историю. Твердили, что мы всегда останемся русскими, где бы ни жили. Вот меня и занесло на историческую родину. Так, вспоминай, чему учили. Конец двадцатого года в Крыму - это уход армии Врангеля. Значит, теперь власть красных. ЧК, Дзержинский, Ленин, НЭП, война с Германией... Хотя нет, это намного позже. Дьявол, я же помню только обрывки! Придется из местного окружения вытаскивать информацию по крохам... Может в амнезию сыграть...".
Дверь распахнулась, прервав мои мысли. В палату стремительно вошел доктор. На вид далеко за сорок, лицо осунувшееся, под глазами тяжелые тени - человек явно работал на износ. На плечи наброшено пальто, под ним - белый халат без пуговиц, на носу старомодное пенсне, а в руке - деревянная трубка-стетоскоп. За ним семенила Танечка, а у порога осталась полная женщина лет сорока.
- Владимир, что я могу сказать? Произошло чудо! - сухо, без тени медицинского восторга произнес врач. - Я убежденный атеист, но ваше невероятное выздоровление заставляет задуматься о существовании Бога. Впрочем, оставим восторги, приступим к осмотру.
Следующие двадцать минут доктор слушал мои легкие, мял живот и задавал дежурные вопросы. Под конец он удовлетворенно выпрямился:
- Первым делом, дорогой вы мой человек, как станете на ноги: ступайте в ближайшую церковь и свечку поставьте. Потому как иначе, чем чудом, это не назовешь.
Когда врач с сестрой ушли, у меня, наконец, появилось время для подведения итогов. Первый. Я жив. Второй. Несмотря на фантастичность ситуации, меня перенесло во времени.
Мне очень хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, но оставаться в неведении в моем положении было слишком опасно для здоровья. Меня еще больше насторожил визит доктора.
"Что с ним не так? Сухой и недовольный тон. Я что ему денег должен? Ладно. А паренек-то живчик и на больного никак не тянет. К тому же ему скучно и хочется поговорить. Молодой и, похоже, не битый жизнью".
- Разрешите представиться... Владимир... - я картинно схватился за лоб, добавив в голос искренней паники. - Господи, не помню фамилию! Как же так... Вылетело!
Парень испуганно вскочил, сунул ноги в диковинные больничные тапки, обрезанные по лодыжку валенки, и подбежал к моей кровати.
- Владимир, успокойтесь, прошу вас! Вы Кригер. Владимир Карлович Кригер. Вспомнили?
"Что это он одел? Интересный вид больничных тапочек. Кригер? Еврей? Нет, у них точно Карлы не водились. Немец? Парень искренне взволнован. Сколько ему? Лет двадцать? Надо попробовать развязать ему язык".
- Да... Да. Вспомнил. Только ясности сознания не хватает, - я лихорадочно пытался подделаться под язык собеседника. - Вы лучше расскажите, мой друг, о последних событиях. Говорите все, не бойтесь. Не молчите, я готов к любому исходу.
Таким образом я давал ему установку для расширения поля информации. В результате я получил историческую справку, которая, он честно признался, наполовину состояла из слухов. Я выделил для себя главное: армия Врангеля ушла, в Крыму теперь красные. Сама больница - сельская, расположенная в двенадцати верстах от Симферополя. Самого парня звали Михаил Медников, он являлся студентом Таврического университета. Я только хотел поинтересоваться, что делает в сельской больнице студент университета, как в коридоре послышались шаги, и Миша, зайцем, метнулся обратно на свою койку. Через секунду вошла медсестра, выдала мне порошки в бумажках, стакан воды и строгим голосом велела спать.
Проснулся я под легкий храп Михаила. За окном было темно. Самое время разложить по полочкам то, что удалось узнать, и сопоставить со старыми семейными преданиями. Дело в том, я был русским без родины уже в четвертом поколении. Мой прадед, молодой профессор истории, преподававший в Московском университете, высказал на ученом совете, все что думает о фальсификации истории большевиками, после чего был вынужден бежать. Это произошло в сентябре 1919 года. Так мой прадед оказались в Берлине, оставив в Москве родителей, сестру и брата. Александру, на тот момент исполнилось 16 лет, а сестра, Наташа, вышла замуж за преподавателя литературы и русского языка и носила ребенка. Связь, на какое-то время, с семьей оборвалась из-за постоянных переездов в поисках работы, но позже до прадеда все же дошли три письма. В первых двух, запоздавших на три месяца, были черные вести: родители умерли от сыпного тифа как раз перед Рождеством 1920 года, а Наташа во время родов потеряла дитя. Третье письмо, привезенное через Финляндию с полугодовым опозданием, и вовсе было криком отчаяния. Наташа писала, что младший, Александр, связался с дурной криминальной компанией и сгинул, а ее муж Павел строчит доносы в ЧК на коллег-преподавателей, спасая свою шкуру. Наташа уходила от него к подруге...
Я уставился в потолок сельской больницы.
Значит, прямо сейчас, в этом самом декабре двадцатого года, где-то в ледяной Москве умирают от тифа мои предки, а еще спустя какое-то время канут в неизвестность Наташа и Александр.
"А я тут в Крыму, в теле немца Кригера. В принципе, задача ясна, - авантюрист во мне тихо хмыкнул. - Что тут скажешь: расклад в игре паршивый, вот только мне не впервой играть на чужом поле".
Долгие годы прадед пытался разузнать о судьбе оставшихся в Москве родных. Писал десятки писем во все инстанции советской России, искал зацепки через эмигрантов, но все оказалось напрасным. Когда в РСФСР наступил НЭП, эмиграция за границей обрадовалась, все, скоро можно ехать домой, но 1929 год все вернул на прежние позициями, вместе с голодом, дефицитом и хлебными карточками. Провалы в экономике надо было на кого-то свалить и ОГПУ начало охоту за "врагами народа". Так появилось "Академическое дело", направленное на разгром старой научной школы. Следом, в 1930 году, большевики начали проводить операцию "Весна". За 30-31 годы ОГПУ были арестованы тысячи бывших офицеров царской и белой армий. Среди арестованных были как командиры Красной Армии, так и лица, давно уволенные с военной службы. Все они были репрессированы, а во многих случаях - расстреляны. Расправа над учеными и военспецами стала началом большой зачистки. После чего надежды эмигрантов на возвращение на родину рухнули окончательно, а прадед окончательно распрощался с мыслью когда-либо увидеть родных.
Как бы не было плохо нашей семье, в какой бы стране мы не жили, изучение русского языка и истории России соблюдались свято. Дома, среди своих, говорили только по-русски. Этот закон, установленный прадедом, неукоснительно выполнялся десятки лет. Историю нашего рода я знал наизусть - отец пересказывал ее регулярно, подкрепляя старинными снимками из семейного альбома, от пожелтевших дагерротипов до глянцевых фото. В подростковом возрасте меня, признаться, тошнило от этих экскурсов в прошлое, но деваться было некуда: уроки отечественной истории дома были обязательным предметом для всего подрастающего поколения Никитиных. Отец, как и прадед, был профессором истории и любил повторять, что судьбы России и нашего рода переплетены намертво. Мне нередко приходилось присутствовать при бесконечных академических спорах отца и деда. И как бы я ни упирался, основные вехи ХХ века осели в моей памяти намертво: Ленин, Троцкий, продразверстка, НЭП, сталинский культ, война, хрущевская оттепель...
Уже в двухтысячных дед рванул в РФ, надеясь наконец докопаться до правды в архивах, но через три недели вернулся ни с чем. Его просто не подпустили к фондам. Сказали: "Материалы разглашению не подлежат". Спустя годы отец повторил попытку. Результат тот же. Ноль.
Будучи младшим ребенком, в отличие от брата и сестры, я выказал редкое упрямство и наотрез отказался от пути ученого. Стал, как выразился отец, "вольнодумцем, зараженным бунтарским духом". Для двадцать первого века формулировка звучала диковато, но вполне в духе нашего благородного семейства, штамповавшего профессоров поколениями. Моих кузенов и кузин можно было найти на кафедрах от Вены до Парижа. Двоюродный дядя являлся деканом факультета в одном из университетов Австрии, тетка держала престижную частную школу в Англии. А я... я пошел своей дорогой.
К девятнадцати годам успел получить разряды по боксу и плаванию, знал медицинское дело на уровне санинструктора, и помимо русского владел английским, немецким и французскими языками. Когда давний приятель подбил меня вступить в Greenpeace и отправиться спасать китов, я сразу загорелся этой идеей. Океан, романтика, киты... Вот только в штабе сказали, что не только киты нуждаются в защите, у них идет набор волонтеров в Африку, для защиты слонов и носорогов. Координаторы обещали экзотику, дикий буш и злобных браконьеров. Последнее меня и зацепило. Хотелось проверить себя в реальном деле, понять, чего я стою без родительских денег и умных книжек. Семья, зная мой упрямый характер, спорить не стала, и я получил родительское благословение на спасение диких животных. Так я оказался в Кении. Девчонок из нашей группы распределили по питомникам выхаживать детенышей-сирот, а нас, парней, приставили помощниками к местным рейнджерам. Мы прочесывали буш, срезали силки и засыпали ямы- ловушки. Неожиданно группе егерей, выезжавших на патрулирование, понадобился врач. Я поехал с ними. Их работа меня захватила, так как требовала от человека силу духа, хладнокровие и смелость. Два года службы егерем изменили мой внутренний мир, пусть и не убрав полностью идеалистические понятия, но при этом разбавили их приличной долей практицизма и цинизма. Одним из моих учителей, которые мне помогали мне выживать в буше, оказался бывший родезийский спецназовец из "скаутов Селуса". Его уроки были весьма специфичны, уже потом я понял, что он делал из меня человека-хищника, подобного ему. Эти занятия выматывали меня даже не столько физически, сколько морально, и только моя упертость заставляла меня продолжать тренировки.
Потом в моей жизни было всякое, колесил по миру, менял профессии, искал себя, но я всегда старался быть честным по отношению к людям, а главное, быть в мире со своей совестью. К двадцати девяти годам я даже созрел для того, чтобы осесть, найти нормальную работу, построить дом и завести семью - стать, наконец, "приличным человеком", как мечтала мама. Вот только не зря говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад.
В один прекрасный момент остатки идеалиста, которые я сумел в себе сохранить, подвели меня, и я оказался в тюрьме по преступлению, которого не совершал. В тот момент мне казалось, что жизнь кончена, как вдруг случилось чудо. Тот сукин сын, за чье преступление я оказался за решеткой, являлся сыном одного из боссов оружейной мафии. Так мне сказал незнакомец, неожиданно появившейся в моей судьбе. Он приехал на свидание со мной, после чего предложил мне сделку. Человек мафии сказал, что они немного разузнали обо мне и хотели бы помочь восстановить справедливость. Даже в моем положении это было смешно слышать, но обращаться за помощью к моим близким было для меня хуже смертного приговора. Слова "честь" и "достоинство" были для них не пустым звуком. Выбора не было, поэтому сказал, что выслушаю его внимательно, а на следующие сутки дал свое согласие, хотя прекрасно понимал, что снова наступаю на те же грабли. При этом призрачная надежда продолжала жить во мне, шепча, что все может измениться к лучшему. Вскоре появился адвокат, а за ним и свидетели, которые утверждали, что этот славный парень в момент преступления был с ними, после чего дело отправилось на пересмотр. Вот только, как оказалось, все эти официальные процедуры оказались весьма небыстрыми, я вышел на свободу только через полтора года. Теперь мне надо было выполнить свою часть договора. Так началась черная полоса моей жизни. Все эти воспоминания пронеслись в голове за долю секунды. Видимо, на моем лице отразилась такая гамма эмоций, что студент Михаил Медников посмотрел на меня с нескрываемым, испуганным сочувствием.
Так началась моя новая жизнь в теле тридцатилетнего прапорщика. В документах Владимир Карлович Кригер значился немцем по национальности, чьи предки когда-то перебрались в Россию. На германскую войну он пошел вольноопределяющимся. Уже через полгода Кригер заслужил чин унтер-офицера, а спустя год получил первый офицерский чин прапорщика, при этом награды у него оставались исключительно солдатские: Георгиевская медаль второй степени и Георгиевский крест третьей степени.
Судя по тому, что службу Владимир нес в артиллерии, он имел техническое образование. Это предположение высказал Михаил Медников, так как моя память возвращалась медленно, урывками. Помимо старых наград, у него нашлись две новые, полученные от белых: медаль "Дроздовцам" и орден Святителя Николая Чудотворца.
Все это и некоторые другие сведения, я узнал из своих вещей, а также от доктора Болотникова, который принимал меня. Судя по последним наградам, прапорщик Кригер принимал в гражданской войне самое активное участие, причем служа в "цветной" части. В эту глухую уездную больницу он попал в ноябре, в тифозном бреду. Сюда его привезли сослуживцы, офицеры-артиллеристы. Отсюда можно было сделать только один вывод: бывший прапорщик отдельного конного генерала Дроздовского артиллерийского дивизиона, на данный момент, являлся злейшим врагом советской власти.
Некоторые детали моего появления здесь рассказал доктор Болотников. Сослуживцы прощались со мной, как с покойником, понимая, что шансов выжить почти нет. Пока я метался в беспамятстве, армия Врангеля ушла из Крыма. Остальные новости и слухи, я получал в основном от Михаила, которого раз в несколько дней навещал отец и привозил продукты, а также от нашей медсестры Танечки, отец которой был старостой. От нее узнал, что больницу перед самой войной построил на собственные деньги купец-меценат, выходец из здешних мест. После семнадцатого года финансирование прекратилось, поползли слухи, что благодетель либо сбежал в Париж либо был расстрелян в Москве. Больница, обслуживавшая полтора десятка сел, осталась без средств. Сергей Васильевич Болотников, отдавший этому месту восемь лет жизни, не бросил дело. Он поехал по деревням, собрал сход старост, в результате мужики постановили: лечебница нужна, помогать будем. Продуктами. Больше взять с них было нечего.
Запах хлорки, въевшийся в обшарпанные стены, мешался с тяжелым духом несвежего белья и скудной больничной еды. Рацион не баловал: жидкая пустая каша, серый хлеб грубого помола да вобла. Редкая курица, кусок сала или полтора десятка яиц, как приварок к общему столу, появлялись здесь только как "благодарность" доктору от мужиков за вскрытый чирей или зашитую после пьяной драки голову. Больница имела всего две палаты на восемь человек. Помимо Болотникова, в штат входил фельдшер Иваныч - хитрый, вороватый старик, любитель выпить за чужой счет, но за четверть века практики набивший руку в хирургии. На Танечке, душевной и доброй девушке, держался весь уход за больными. Хозяйством и кухней заправляли две одинокие сестры лет пятидесяти, Анна и Капитолина, тучные, приземистые женщины, овдовевшие в германскую войну.
Доктор Болотников занимался всем: доставал дрова для буржуек, распределял муку, искал где только можно бинты и йод. Единственное, что облегчало его положение - малое количество пациентов. В нашей палате лежали мы с Мишей, в соседней - крестьянин с воспалением легких.
Медников, как я и думал, оказался в больнице не случайно. Миша, студент третьего курса Таврического университета, был сыном известного в Симферополе профессора. Семь месяцев назад после тяжелого разрыва с невестой, он поддался юношескому порыву и записался добровольцем в армию Врангеля, желая погибнуть героем. Рота уже готовилась к отправке на передовую, когда вмешался отец. Пользуясь старыми связями, профессор добился, чтобы винтовку у сына отобрали, а вместо нее выдали предписание в штабной тыл, писарем. Когда фронт на Сиваше был прорван и белые полки начали с боями отходить, в тылу началась паника. Наслушавшись слухов о расправах Особых отделов красных над пленными, Миша испугался до смерти, поэтому бежал из расположения части вместе с двумя интендантскими чиновниками. Спустя какое-то время он добрался до отца. Отец плюнул на его признание в дезертирстве, так как понимал, Российская империя этот бой проиграла, к тому же был несказанно рад, что сын вернулся живой и здоровый. Он, наверно, сумел бы выбить место на пароходе, чтобы уйти вместе с армией Врангеля, но в Одессе его ожидала жена с младшей дочерью. Если бы не дурацкий поступок сына, семья бы давно объединилась, села на пароход и отбыла за границу.
Мне он рассказал о своем поступке, словно ожидая услышать от меня: все нормально, парень, белое дело было проиграно, а тебе нужно было спасать свою жизнь.
"Ну и дерьмо ты, парень, - сразу подумал я, стоило мне услышать его рассказ. - Мало того, что в тылу задницу грел, так еще и труса отпраздновал".
- Не мне тебя судить, Михаил. Только запомни на будущее, люди человека судят по поступкам, - я знал, что говорил, исходя из печального опыта своей прошлой жизни.
Несмотря на внутреннее брезгливое чувство, я продолжал поддерживать с Медниковым ровные отношения. Этот наивный, напуганный интеллигентный мальчик был моим единственным источником информации. Отец спрятал его в больнице Болотникова, так как хорошо знал доктора, а тот просто, как интеллигентный человек не нашел слов, чтобы ему отказать.
Все подробности местной жизни, чего бы они не касались, быта, отношений, политики, я впитывал как губка. Вот только нередко Михаил, во время наших бесед бросал на меня недоуменные взгляды. Он просто не понимал, как тридцатилетний человек, не знает, что такое керосинка.
Впрочем, мне было наплевать, что он обо мне думает, так как пройдет несколько дней и мы расстанемся, чтобы больше никогда не встретиться. С доктором говорить на опасные темы не получалось, Болотников тщательно избегал любых оценок происходящего в Крыму. С Ивановичем даже не пытался разговаривать. Насчет него у меня даже сомнений не было, что он меня продаст чекистам за килограмм сала и литр самогонки. Пытался разговаривать с Танечкой, у которой намечался роман с Мишей, но девушку совершенно не интересовали ни быт, ни политика. Ей хотелось выйти замуж за симпатичного, обстоятельного мужчину и обязательно жить в городе, чтобы ходить по магазинам. Новости она приносила чисто деревенские, типа как Васька Кольке морду набил из-за Анюты.
По мельчайшим крохам, я отлавливал любую информацию, пытался понять какой образ мне лучше подходит, чтобы выжить в этом мире. Вот только рядом не было человека с большим жизненным опытом, а от мальчишки Медникова, который не так давно отошел от детских понятий, да Танечки, у которой в голове были женихи и платья, никого больше не было. Доктор Болотов был единственным человеком, который понимал, что я очень странный человек. Вот только в чем заключается моя необычность он не знал и поэтому опасался меня. Мне нетрудно было догадаться, как он испугался, принимая меня, но не смог отказать, к тому же свою роль сыграла врачебная этика. Раз больной, значит, надо лечить. Вот почему он был не особенно рад, когда я выздоровел. В качестве мертвеца я его больше устраивал.
Несмотря на сложившуюся острую и опасную для меня ситуацию, можно было считать, что мне повезло. Мне дали время. Я словно оказался на небольшом островке, перед тем как его затопит паводком. Нужно было научиться ходить, говорить и думать, как человек этой эпохи, раствориться в серой массе. Мои языковые ошибки, непривычные ударения и паузы окружающие списывали на немецкое происхождение, но в глазах собеседников я нередко ловил удивление.
Когда я окончательно окреп и смог ровно держаться на ногах, Болотников вызвал меня к себе. Он запер дверь кабинета на ключ и выложил на стол мои вещи: суконное обмундирование, шинель, высокие сапоги, револьвер системы Наган в кобуре, личные документы, орден и крест. Рядом легли две ручные гранаты - "германские колотушки". Этот прощальный подарок сослуживцев говорил сам за себя: артиллеристы оставили мне шанс не даться в руки чекистов живым.
После осмотра вещей и изучения документов Болотников, ни слова не говоря, протянул мне кусок оберточной бумаги со следами клея. Это была копия приказа Крымревкома за No 4 от 17 ноября 1920 годв. Текст предписывал всем бывшим военнослужащим врангелевской армии явиться на регистрацию в трехдневный срок. Регистрация была обязательной для всех офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Для тех, кто уклонялся, мерой наказания назначался расстрел.
Я поднял глаза на доктора.
- Из Симферополя мужики вернулись, - глухо произнес Болотников, поправляя пенсне. - Говорят, на городских окраинах расстрелы все продолжаются. И еще...
- Договаривайте, Сергей Васильевич.
- Слухи прошли, что белогвардейцев, особенно тех, кто относится к "цветным" частям, расстреливают сразу, на месте.
Опасность перестала быть умозрительной. Внутри меня словно сработал триггер. Времени на адаптацию больше не оставалось.
- Спасибо, Сергей Васильевич.
- Я настоятельно рекомендую вам, Владимир Карлович, немедленно уничтожить обмундирование, - он вопросительно посмотрел на меня.
Пока я молчал, не зная, что ответить, доктор предложил мне другой вариант: спороть все нашивки и погоны, после чего попробовать продать все вещи на рынке.
- Уж больно сукно хорошее, качественное, да и на рынках, наши крестьяне говорят, много военной формы продают. Вы, конечно, не знаете, но после эвакуации армии Врангеля осталось, как я слышал, десяток военных складов, которые народ почти сразу разграбил, несмотря на созданные группы самообороны.
Я кивнул головой, а потом спросил: - Есть возможность обменять мои вещи на гражданскую одежду?
- Насчет этого не волнуйтесь, Владимир, ваши... друзья передали еще большой дорожный кофр с вашими личными вещами. Сразу прошу меня извинить, но я его открыл, и поверьте не из пустого любопытства, а только из предосторожности. Сейчас время такое... Вдруг там найдется что-то компрометирующее, дающее намек... м-м-м... на вашу службу, - доктор посмотрел на меня, видно ожидая возражений или еще каких-то слов, но так как я промолчал, продолжил. - Там у вас вполне приличный гражданский костюм и... м-м-м.... другие кое-какие вещи. Еще у вас там лежит еще один пистолет. И еще. Там находится серебряная фляжка с гербом. Не мне вам советовать...
Нетрудно было заметить, что Болотников всячески избегал слов, как "сослуживцы", "офицеры" и прочие слова, намекающие на мою службу у Врангеля и это даже в его кабинете, при закрытой двери. Меня это несколько нервировало, заставляло подозревать доктора в чем-то плохом.
- Да говорите, доктор, прямо. Что вы как институтка!
Доктор Болотников еще раз посмотрел на меня, поправил пенсне и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавил:
- Если это ваш фамильный герб на фляге, Владимир Карлович, избавьтесь от вещи немедля. Заройте где-нибудь в саду под приметным деревом... Сейчас, как я слышал, расстреливают и за меньшее. Память - это хорошо, но жизнь, поверьте мне, дороже. И еще... через день мне придется вас выписать. Думаю, вы, как благородный человек, поймете меня правильно.
Я коротко кивнул, соглашаясь с ним, так как слова здесь были не нужны. Больница жила от щедрот местного крестьянства и редких подношений отдельных больных. Здесь каждый лишний рот - обуза, а врангелевский офицер в палате - смертный приговор для всего персонала.
Пока большевики устанавливали свою власть в крупных городах, у меня было время, но, как я понимал, его осталось совсем немного. Я кожей чувствовал, что скоро потянутся в села продотряды, а вместе с ними и чекисты, неся с собой новую правду и быстрые расправы.
ГЛАВА 2
Доктор Болотников старался дистанцироваться от меня все дальше. Причина была на виду: рано или поздно сюда придут красные и будут задавать неудобные вопросы. Именно поэтому разбирать вещи он мне предложил не в своем кабинете, а в неотапливаемой перевязочной. Туда же он перенес солдатский мешок с моим полевым обмундированием, шинелью, сапогами, серебряными часами и двумя немецкими штурмовыми гранатами.
В помещении было холодно. Чтобы не терять тепло, я сразу принялся одеваться: намотал суконные портянки, обул сапоги, поверх больничного белья натянул шинель, с которой доктор уже успел аккуратно спороть погоны и петлицы.
Большой дорожный кофр из толстой добротной кожи стоял на табурете. Ключ от замков висел тут же, на просмоленной бечевке, привязанной к ручке. Щелканье замка и крышка откинулась. В груди вдруг шевельнулось нетерпение, острое и колючее, как декабрьский сквозняк. Кто же ты такой, прапорщик Владимир Карлович Кригер? Каким человеком был при жизни?
Первым делом взгляд зацепился на фляге с гербом, лежавшей сверху. Достал. Несколько минут разглядывал герб на фляге. Мне он ни о чем не говорил.
Под флягой лежал добротный костюм-тройка из тяжелого шевиота цвета "маренго" - глубокого, почти черного серого цвета с едва заметной искрой.
Быстро прошелся по карманам. Пусто. Под костюмом обнаружился жестяной футляр. Внутри - опасная бритва "Золинген", помазок, кожаный ремень для правки, зубной порошок и щетка. Рядом - два куска мыла, бережно завернутые в бумагу. Пахнуло чистотой, о которой в этой больнице уже и забыли в последние годы. Новенькая офицерская полевая сумка, рядом еще один сверток. Я потянул за край холщовой тряпицы и замер. Тяжелый офицерский бинокль "Цейс". Рядом с ним, в кобуре, грациозный и хищный Luger P.08, тот самый "Парабеллум". Оружие было знакомым. В прошлой жизни, после одной крупной сделки в Мексике, клиент показывал мне свою коллекцию, где был точно такой же образец 1908 года, со сложным рычажным затвором. На дне кофра нашлись две картонные коробки с патронами калибра девять миллиметров. Рядом с пистолетом лежали вещи, менее характерные для кадрового офицера: тяжелый свинцовый кастет и германский штык-нож. Я вынул лезвие из ножен, проверил пальцем заточку и убрал обратно.
На самом дне, завернутые в чистую фланель, покоились награды и плотный картон фотоснимка. Я равнодушно перебрал пальцами кресты и медали. В тюрьме быстро усваиваешь правило: если хочешь выжить - избавляйся от улик в первую очередь. Как бы историк отнесся к этим орденам, я не знал, но во мне говорил практицизм человека своего века. С пожелтевшей фотографии на меня смотрела молодая женщина с тонкими чертами лица и гладко зачесанными волосами. На обороте карандашом было выведено: "Твоя Лизхен. 1915 год". И больше ничего. Ни писем, ни записных книжек с адресами, ни единого клочка бумаги. Кригер уходил на войну, обрубив концы, или просто потерял всё в отступлении.
Я раскидал вещи на три части. Кофр с формой предназначался Болотникову. Доктор спас мне жизнь, и расчет за услуги должен быть честным. Отдельно легла кучка для тайника. На столе остался только круглый хрустальный флакон, заполненный янтарной жидкостью - духи "L'Origan" от Коти. Тяжелый, пудровый женский аромат. Очевидно, Владимир возил его с собой как подарок, который так и не дошел до адресата. Теперь духи достанутся медсестре Танечке. Остальное имущество я сложил в солдатский мешок.
В перевязочную вошел Болотников, кутаясь в поношенный овчинный тулуп.
- Сергей Васильевич, - я придвинул к нему кожаный кофр. - Вещь крепкая, заграничная. Внутри сукно. Мне в дорогу это брать нельзя. Возьмите в знак благодарности. Сменяете у мужиков на муку или в городе на медикаменты.
Доктор оторопело посмотрел сначала на меня, потом на кофр, потом снова перевел взгляд на меня.
- Зачем? Я выполнял свой долг, Владимир Карлович...
- Хватит разговоров. Берите, - я резко перебил его, затем всунул кофр ему в руки. - Вещи, сами говорили, добротные. На медикаменты сменяете или на продукты.
- Это все я хочу закопать в надежном месте, - я показал на кучку отложенных вещей. - Надеюсь у вас найдется такое?
- Найдется. В сарае.
Декабрьский ветер срывался на свист, просачиваясь сквозь щели гнилых досок старого больничного сарая. Внутри пахло прелым сеном, мышиным пометом и той особенной, пронизывающей до костей, сыростью, которая бывает в Крыму зимой. Доктор Болотников одной рукой держал огарок свечи, а второй прикрывал от сквозняка. Огонек дрожал, бросая на стены уродливые, пляшущие тени. Я, с трудом, копал яму. Силы как-то быстро кончились и теперь меня поддерживала только моя врожденная упертость. Закончив, выпрямился. Руки, самым натуральным образом, дрожали. Прислонив лопату к стене сарая, взял жестяную коробку из-под леденцов "Эйнем", затем открыл крышку. Внутри плотно лежали погоны прапорщика, фляга с гербом и награды. На самом дне лежала фотография девушки. В свете огарка тускло блеснула эмаль на Георгиевском кресте. Закрыв крышку, завернул коробку в кусок мешковины и только после этого положил ее в ямку. Снова взялся за лопату. Забросав землей, я ее разровнял, после чего бросил сверху кусок ржавой железяки, невесть как оказавшейся в сарае. Выпрямившись, перекрестился. Ведь я не просто зарыл жестянку с орденами, я только что похоронил прапорщика Кригера.
- Владимир Карлович, голубчик... - прошептал доктор, оглядываясь на дверь, закрытую лишь ржавый крючок. - Идемте, мало ли кто увидит...
Я ничего говорить не стал, взяв лопату, направился к двери. В этот момент услышал тихое бормотание Болотникова:
- Безумие... какое безумие. Мир сошел с ума. Одни доблесть и честь зарывают в грязь, а другие грязь возводят на пьедестал...
Мы вышли из сарая. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Грязь чавкала под сапогами. Болотников шел, ссутулившись.
Ближе к ночи, из ближайшего села, неожиданно приехала телега с двумя "больными". Михаил, которому было любопытно, сразу побежал узнать, кого это привезли на ночь глядя, а я остался лежать на кровати. Мой солдатский мешок Болотников забрал, как он выразился, от греха подальше, на хранение в свой кабинет, а то бы я занялся "Люгером", которому требовалась чистка. Мысли лениво перескакивали с одного на другое. Свое физическое состояние я оценил, как паршивое: если простое закапывание жестянки в сарае забрало почти все мои силы, то далеко я не уйду. Доктор прав, мне действительно нужно отлежаться хотя бы сутки, а лучше двое. Только я пришел к такому выводу, как в палату чуть ли не влетел взволнованный Медников. Я бросил на него короткий вопросительный взгляд.
- Там привезли двух сельчан, - сообщил он, тяжело садясь на соседнюю голую койку, с которой на дезинфекцию сняли даже матрас. - Так они "коммунары"!
"Коммунары? - я мысленно усмехнулся. - Погодите. Это же, вроде, члены Парижской коммуны... Французская революция, баррикады, девятнадцатый век... Или здешние крестьяне тоже так себя называют?".
- Ну, коммунары. И что? - равнодушно отозвался я.
- Как что?! - возмутился студент, округлив глаза. - Сначала коммунары, а следом за ними придут чекисты. Отсюда надо уходить, Владимир Карлович! И как можно скорее!
- А как они здесь оказались, эти самые коммунары? - поинтересовался я.
Как оказалось, два молодых парня из бедных семей, вернувшись из города, принесли с собой пару книжечек о всеобщем равенстве и братстве, после чего провозгласив себя коммунарами, решили устроить революцию в отдельно взятом селе. Односельчане не приняли их лозунги и довольно крепко побили, после чего они оказались в больнице доктора Болотникова. На меня этот рассказ не произвел впечатления. Студент какое-то время что-то бурчал себе под нос, но со временем остыл и успокоился. Чуть позже мы сходили за ужином - тарелкой жидкой каши. Я приправил ее небольшим кусочком соленого сала и двумя тоненькими ломтиками хлеба, полученным от студента, который, время от времени, делился со мной продуктами.
Следующий день был похож на все предыдущие, за одним исключением: завтра, когда рассветет, я должен буду покинуть здание больницы. Утром я порадовал подарком Танечку. Было приятно смотреть на счастливое личико простодушной девушки. Днем пришел доктор, который, с особым тщанием, осмотрел меня, после чего сказал, что я полностью здоров, но при этом сильно истощен. Горестно усмехнувшись, он посоветовал мне усиленное питание. Ближе к обеду приехал отец Михаила. Он не заходил в палату, встречаясь с сыном в кабинете Болотникова, где передавал привезенные продукты. Я не обижался на парня, когда по ночам слышал сквозь сон его торопливое чавканье под одеялом. В свои девятнадцать лет Миша оставался большим, не успевшим повзрослеть ребенком. Только на этот раз в палату студент не вошел бодрым шагом, прижимая к груди сверток, а медленно вошел, держась за бок и с перекошенным от боли лицом.
- Владимир Карлович... Они... Они все забрали! - выдохнул он, прислонясь спиной к стене.
- Кто? - я даже не обернулся, рассматривая изморозь на окне.
- Эти! Коммунары! Сказали, что я "буржуй" и все свое уже наперед сожрал. Из рук вырвали...
Миша смотрел на меня с немой, детской надеждой, искренне считая, что суровый офицер обязан немедленно ринуться в бой и восстановить справедливость. Тут он крупно ошибся. Я лишь равнодушно пожал плечами.
- Миша, ты до сих пор не понял, в каком мире живешь? Правило простое: или ты рвешь чужие глотки, или порвут твою. Ты это прямо сейчас должен решить.
Он даже не стал вдумываться в мои слова. Парень просто по-детски обиделся, замкнулся в себе и уставился в пол. Типичный интеллигентный мальчик из хорошей семьи, который привык, что за него всегда заступится кто-то сильный - папа, гимназическое начальство, закон.
"Сколько раз тебе еще разобьют нос, прежде чем ты научишься махать кулаками, Мишка?" - с этой мыслью я снова поглубже зарылся в шинель, рассчитывая подремать до обеда, но мне это не дал сделать пронзительный, испуганный крик Танечки. Откинув шинель, которой укрывался, я резко вскочил с кровати. Михаил, сидя на своей кровати, смотрел на меня, полными страха, глазами. Быстро надев сапоги, я вышел из палаты и сразу услышал: - Мы ноне власть! Мы - коммунары!
В коридоре, у соседней палаты, стояли эти самые "коммунары". Вид у них был скособоченный, да и рожи отливали синяками, но даже при этом они нагло ухмылялись. Они чувствовали свою силу. В двух шагах от них стоял растерянный доктор Болотников, прикрывая собой заплаканную Танечку. Я решительно направился к ним.
- В чем дело, Сергей Васильевич? - спросил я доктора, игнорируя сельских активистов.
Вот только ответил не он, а девушка, глотая слезы: - Они... отобрали ваш подарок, Владимир Карлович. Бают... все общее.... И похабные слова говорят.
Скорее всего, добрая душа, Танечка, похвасталась перед молодыми парнями духами, который я ей подарил. Коммунары, тут же реквизировали у нее флакон, заявив, что теперь все общее. Не видя отпора от персонала больницы, они прямо светились от вседозволенности.
- Отдайте, девушке, флакон, - тихо, но веско, сказал я, одновременно подходя к ним.
Парни сразу насторожились. Непонятный больной, одетый в гражданское. Да и крепкий, видно, мужик. Вот только понравилась им власть. Нравилось, что их боятся.
- Ты хто?
Мне не хотелось подводить Болотникова, но и оставить ситуацию в таком положении было нельзя. Решать проблему надо было прямо сейчас. Быстро определил кто у них заводила. Это был худощавый, с острыми чертами лица и хитрым прищуром, парень. Он быстро ощупал меня глазами, но видно решил, что я не представляю для них опасности и осклабился. Второй представитель передового крестьянства был помощнее и покрупнее своего собрата, да и черты лица у него были каменным топором тесаны. Здоровяк, с фингалом под левым глазом и сбитыми кулаками, стоял прямо передо мной.
Я не был мастером рукопашного боя, но кое-что знал.
Отвечать не стал, а сразу ударил. Здоровяк не успел даже моргнуть, как мой кулак, в который я вложил весь вес своего истощенного тела, врезался в его и без того отбитые ребра. Раздался сухой хруст. Детина охнул, его лицо мгновенно посинело, он сложился пополам, а затем зазывая, завалился набок. В следующее мгновение, сложив пальцы "клювом", нанес второму коммунару короткий, тычковый удар в кадык, предельно осторожно. Его лицо резко покраснело, а глаза выкатились из орбит. Роняя флакон, пролетарий от сохи схватился за горло, всасывая воздух с присвистом, похожим на звук дырявой гармони, но я был настороже и успел его подхватить. Вернул флакон девушке, которая, как завороженная, смотрела на меня, не отводя глаз. Доктор, так же, как и Танечка, только с искаженным от страха лицом, смотрел на меня.
- Думаю, что после этого урока эти балбесы будут вести себя тише воды, ниже травы. Я знаю, что вы хотите сказать, Сергей Васильевич, но по-другому эту ситуацию нельзя разрешить. Поверьте, мне на слово, дорогой доктор.
- А сейчас... - он отвел от меня взгляд и растерянно посмотрел на сельских пролетариев, один из которых сейчас лежал на полу в позе эмбриона, завывая в полголоса, другой привалившись к стене, сипло хрипел, со свистом втягивая в себя воздух.
Я повернулся. Из дверей нашей палаты торчала голова Михаила. Махнув рукой, я негромко позвал студента: - Миша, идите сюда.
Втроем мы перетащили сельских хулиганов в палату и кое-как положили на кровати. Стоило нам выйти из палаты и закрыть дверь, как Болотников, с чуть ли не плачущим видом, обратился ко мне: - Владимир Карлович, что же вы, голубчик, наделали? Это же коммунары! Они же представители красной власти. Вы представляете...
- Это просто молодые дураки, которые возомнили о себе черти что. И не более того. Что вы попусту переживаете? Им кто вчера бока отбил? Односельчане. Кто их сегодня отделал? Мужчина, который выписался из больницы и исчез в неизвестном направлении. При чем здесь вы, доктор?!
Вы же им слова плохого не сказали. Лечили, примочки ставили и самогончика для обезболивания дали хлебнуть. Ведь так? Так что не тряситесь, вы теперь для них свой.
- Зачем вы так говорите? - но сейчас я чувствовал, что возмущение в голосе доктора явно наигранное, потому что мои слова, пусть не полностью, но успокоили его своей логикой. - Я русский интеллигент...
- Сергей Васильевич, отпустите Танечку домой, - перебил я его и тут же подумал, что это вошло у меня в привычку. - Думаю, ей пару дней лучше дома побыть.
Доктор гордо вскинул голову, так как я посягнул на его главенство в больнице, после чего сказал: - Я подумаю.
Потом у нас был довольно скудный обед, который неожиданно дополнила Таня. В качестве благодарности, девушка принесла нам полторы лепешки и два вареных яйца. Сказала, что уходит, пока светло и ей очень жаль, что больше она со мной не увидеться. Я тепло попрощался с ней, а после ее ухода разделил подарок с Мишей. Разговоры, которые мы вели со студентом, прекратились. Он теперь отмалчивался или отвечал коротко, показывал мне, что до сих пор обижен на меня. Поздно вечером на пороге нашей палаты неожиданно появился доктор. Судя по его лицу, опять что-то случилось, подумал я.
- Владимир Карлович, мне надобно незамедлительно с вами поговорить, - его голос дрожал. - Прошу в мой кабинет.
Поднявшись с кровати, я одел сапоги, набросил на плечи шинель и вышел из палаты. Переступив порог докторского кабинета, я увидел сельского парня-подростка, сидевшего на табурете. Это был крепкий, коренастый малый, от которого пахло овчиной и дегтем. На нем был короткий полушубок и нечто вроде ботинок, явно не городской выделки.
- Это Григорий, сын старосты в Алексеевке. Гриша, повтори, пожалуйста, что мне рассказал.
Парень шмыгнул носом, потом сказал негромко, деловито: - В Софиевку отряд красных пришел. За продуктами. Бают, что есть у них пулемет. С ними еще двое пришли. Народ сказывает, что назвались агитаторами. Привезли газеты и листовки. Это все, что батька велел передать. И еще. День-другой и они к вам придут, в больницу.
Подросток встал с табурета и повернувшись к Болотникову: - Так я пойду?
- Иди, Гриша, иди. Спасибо скажи отцу. Большое спасибо.
Парень ушел. Молодец староста, подумал я, передал новость, а заодно предупредил, чтобы доктор избавился от лишних людей.
- Завтра, спозаранку, на рынок пойдут две подводы. Я договорился: они вас возьмут.
- Я так понимаю, что Михаила вы тоже отправляете.
- Да, если его уже окрестили "буржуйским сынком" ... Боюсь, как бы чего не вышло. Да еще эти коммунары, будь они неладны.
- Завтра нас не будет и все ваши страхи исчезнут с нами. Верните мои вещи, мне с ними ночевать будет спокойнее.
Вернувшись в палату, я довел до сведения Михаила, что завтра утром он едет к отцу, а сам занялся "Люгером".
Мы дожидались телег, стоя на перекрестке. Михаил чуть ли не спал на ходу, несмотря на, пронизывающий одежду, сырой и липкий холод. Его можно было понять. Прошедшая ночь для него - да и для меня - выдалась паршивой. Я спал урывками, чутко, то и дело просыпаясь от вскриков и стонов студента, которого душили кошмары. Мой внутренний будильник сработал за полчаса до срока. Я как раз затягивал поясной ремень, когда в палату вошел Болотников. По его осунувшемуся лицу и залегшим теням под глазами было ясно: этой ночью он вообще не ложился.
Доктор довел нас до места встречи, после чего мы расстались. Слова прощания получились краткими и комканными. Радости не было, над нами висел страх. Если свой я держал на крепком поводке, то у студента и доктора это получалось плохо. Несмотря на темноту, я чувствовал их страх, чуть ли не на физическом уровне. Доктор непременно хотел сам дождаться крестьян с телегами, чтобы познакомить нас, но так как предварительная договоренность уже была, это не имело никакого смысла. Напоследок он сделал попытку извиниться передо мной, пробормотав, что он, как человек и как доктор, совершает предательство по отношению ко мне. Даже я, прибывший из будущего, прекрасно понимал шаткое положение доктора, который пытался усидеть на двух стульях, свойственное интеллигенции того времени. И своих держаться, и власти, пусть даже они грубые и некультурные. После неловкий извинений, перед самым уходом, Болотников неожиданно сунул мне в руки фляжку с самогоном, после чего ушел, а я остался вслушиваться в темноту. Впереди меня ждала, длиною в жизнь, дорога и имя другого человека, которое предстояло сделать своим.
Сначала издалека до нас донеслось ржание лошади, а спустя несколько минут мы услышали скрип тележных осей. Телеги шли след в след. На передней, сгорбившись от холода и подняв воротники, сидели двое, а на второй - лишь один человек, одетый в длинный тулуп. Лошади шли ходким шагом, подводы даже не притормозили. Возчик, с первой телеги, лишь коротко зыкнул на ходу, мотнув головой:
- Падай во вторую! Живее!
Я подхватил солдатский мешок, перебросил через борт, затем сам запрыгнул в телегу. Наган, сунутый в правый карман шинели, подпрыгнул и больно ударил стволом по бедру. Следом за мной, неуклюже цепляясь полами пальто, на соломе растянулся Миша. Я успел заметить вороватое движение второго крестьянина, явно спрятавшего что-то под соломой. На голове у него была солдатская папаха.
"Охранник? - мелькнул в голове вопрос. - Хотя чему удивляться? Время волчье, людишки лихие по балкам прячутся, как тут говорят".
- До рынка с нами поедете или где сойдете? - поинтересовался возчик с первой телеги. - Меня кстати Ефимом кличут.
- Владимир. Михаил, - вразнобой назвались мы.
- Мне в город надо. Рынок далеко? - спросил его Михаил.
- Да не, пешком совсем близко, а если деньга какая-то имеется, то на телегу до города посадят.
- А я с вами, добрые люди, до рынка доеду, - сказал я. - Уж больно мне интересно, чем там торгуют.
- А сам товара не имеешь? - поинтересовался у меня Ефим.
- Посмотреть надо, - неопределенно ответил я.
- Если надумаешь, ко мне подойти. Сам возьму или посоветую чего.
- Так и сделаю, - согласился я с предложением возчика.
Телеги дергаются, колеса с чавканьем проворачиваются в колее. Лошади натужно тянут. Дорога уходит в темную и сырую мглу.
Только спустя пару часов, когда начало светлеть, я толком смог разглядеть крестьян, ехавших в телегах. На обоих возчиках - тяжелые овчинные тулупы мехом внутрь, засаленные до зеркального блеска на локтях, а на головах сидят бесформенные шапки из овчины. Сапоги, обмотаны поверх мешковиной, чтобы меньше налипала грязь. Лица обветренные, как у людей, проводящих много времени на свежем воздухе. А вот третий, которого я определил на роль охранника, был явно моложе возчиков, да и одет иначе. Свободная куртка на ватной подбивке, а под ней свитер домашней вязки. Правый карман его куртки отчетливо топорщился. Заметив мой взгляд, бывший солдат хитро ухмыльнулся в ответ.
Прошло еще немного времени, как в серой мгле проступил Симферополь. Город выглядел жутковато. Ни огней, ни нарядных фасадов - лишь угрюмые силуэты бесконечных печных труб, черные провалы оконных проемов да обглоданные зимние скелеты деревьев в придорожных палисадниках.
- Почти приехали, - сообщил нам Ефим, после чего сказал, чуть повернув голову к охраннику. - Тарас, поглядывай.
Тот сунул руку под мешковину и у него в руке появился обрез. Наш возчик, доселе хранивший угрюмое молчание, неожиданно подал голос, сплюнув на землю:
- Место тут паскудное, господа хорошие. Слева балка тянется, заваленная хламом. Для укрытия людишек лихих - в самый раз. Люди сказывали, что пару недель тому назад тут мещанскую подводу до нитки раздели, а хозяина в канаве прикопали.
После этих слов я достал из кармана револьвер, положил руку на колено. Наган. Надежная, тяжелая штука, но спуск такой, будто нажимаешь на дверной засов. Тарас, оценив мой жест, одобрительно усмехнулся. Михаил, всю дорогу молчавший, нервно передернул плечами. Всю дорогу студент молчал, видно переваривал вчерашние события.
Слева потянулись серые развалины каких-то складов, за которыми открывались огромные городские пустыри, превращенные в свалку. В густой жидкой грязи торчали грязные пригорки всякого бытового хлама: битая аптечная посуда, рваное тряпье, кучи обглоданных костей. Парочка худых, облезлых псов яростно рылась в одной из таких куч, рыча друг на друга.
За свалкой показались длинные, приземистые бараки из серого неоштукатуренного кирпича. У самого крайнего здания стояли несколько длинных дрог, нагруженных чем-то громоздким, накрытым рогожей. Из-за сумерек и сырого тумана разобрать детали было трудно, но тут из дверей одного из бараков появились три человеческие фигуры, как мне показалось, одетых в серые халаты. Они волокли по грязи абсолютно голое, желтовато-белое человеческое тело. Подойдя к одной из телег, могильщики, размахнувшись, привычным, отупелым движением забросили мертвеца в кучу таких же трупов. Картина была настолько жуткая, что до меня не сразу дошло - это тифозные бараки. Я скосил взгляд на возницу. Крестьяне, шепча молитвы, размашисто крестились на барачные стены. Миша резко отвернулся.
Страшная картинка, отпечатанная в памяти, серая, сырая погода и мертвая тишина как-то тяжело легли на сознание, поэтому стоило спустя десять минут услышать разноголосый людской гул, честно говоря, я обрадовался.
При виде рынка я, вслед за Тарасом, убрал оружие с глаз долой. Ефим сразу оживился, чуть приподнявшись, стал вертеть головой, выглядывая место, где стать. К моему удивлению, место оказалось довольно оживленным. Люди сновали туда-сюда. Одних крестьянских телег, с которых уже оживленно торговали хозяева, было полтора десятка. Крики торговцев, споры, ругань, ржание лошадей - все сливалось в сплошной гул. В нос ударил густой, кислый запах: пахло прелой соломой, сырой овчиной и застывшим свиным жиром. С телег продавали мерзлую, в комьях грязи, картошку, синюю от холода птицу, куски соленого сала, бережно укрытые серым холстом. Неопрятный мужик, в грязном тулупе, проходя между телегами, тряс связками сушеной хамсы, чуть дальше какой-то предприимчивый крестьянин прямо с телеги продавал оптом и в розницу мутную самогонку. Не успел я спрыгнуть в холодную грязь, как за спиной раздался голос Ефима: - Владимир, мы тут недалече станем. Найдешь. Ежели что сменять или продать решишь - подходи.
Кивнув головой, ответил: - Договорились.
Вслед за мной сполз с подводы Михаил. Я повернулся, чтобы попрощаться. Уже хотел протянуть руку, как тот неловко залез рукой за пазуху своего пальто, долго там копался и наконец вытащил аккуратно сложенный лист бумаги, затем протянул его мне, отводя глаза.
- Что это? - негромко спросил я студента.
- Прочтите, - коротко ответил он.
Не зная, что думать, развернул и увидел официальный бланк. Это было свидетельство студента Таврического университета, выданное на имя Владимира Карловича Кригера. Третий курс, факультет права. Несколько удивленно посмотрел на парня, который продолжал смотреть куда угодно, но только не мне в глаза. Просчитать ситуацию было несложно. Михаил планировал вручить мне этот "пропуск в мирную жизнь" еще вчера, но после того, как я отказался его защищать, взыграла детская обида, взявшая вверх. Сейчас, когда все как бы утряслось, он все обдумал за это время и решил, что был не прав. Мне хотелось усмехнуться, уж больно все вышло по-детски, но сдержался. Парень слишком молод, ему жить, да жить, главное, чтобы сходу не зашибли насмерть.
- Спасибо тебе, Михаил. Я твой должник.
Студент несмело улыбнулся и наконец протянул руку. Я пожал ее и сказал: - Будем прощаться?
- Погодите, Владимир, - его рука нырнула в карман пальто и выудила еще один листок, поменьше, сложенный вдвое.
Взял в руку, развернул. Там был написан адрес.
- Хоть папа и сказал, что нас упразднили, - Михаил заговорил быстро, глотая слова, - но место для вас всегда найдется.
Я посмотрел на ровные строчки, намертво запечатлевая адрес в памяти - записку следовало уничтожить при первой возможности, - затем перевел взгляд на его честные, испуганные глаза.
"Не думаю, Миша, что твой папа-декан будет в восторге от перспективы подселить к себе "цветного" прапорщика. В нынешние времена это все равно что петлю себе на шею набросить. Причем добровольно, - подумал я с иронией. - А интересное сравнение получилось. В духе этого времени".
- Ты хороший парень, Михаил. Спасибо тебе, - я сунул бумаги во внутренний карман шинели. - Сам знаешь, непонятно, как все повернется. Удачи тебе, парень.
Плана как жить дальше у меня не было, только задача, которую я перед собой поставил. Найти своих родственников в Москве. Здесь, на рынке, я собирался прикупить еды, а потом, через самогон и вежливое обхождение, попробовать поискать себе ночлег.
Закинув мешок на плечо и меся сапогами грязь, направился к торговым рядам. Больничка доктора Болотникова стала прологом перед первой главой моей новой жизни. Каким он получится, этот роман? В прошлой жизни я сумел пустить свою судьбу под откос. Посмотрим, как справлюсь теперь.
Не успел я миновать первый ряд крестьянских возов, как сбоку бесшумно вырос Тарас. Я моментально насторожился, правая рука сама собой скользнула в карман шинели, нащупывая наган. Заметив мое быстрое движение, мужчина выставил перед собой открытые ладони - чистые, без оружия.
Я бросил на него тяжелый, испытывающий взгляд из-под козырька фуражки.
- Слушаю.
Он приблизился вплотную, сделал вид, что рассматривает мерзлую картошку на соседней телеге, и тихо зашептал мне в ухо:
- Тебе, вашбродь, жить осталось аккурат до первого патруля. Ты на себя глянь со стороны. Шинель на тебе - офицерского сукна, хоть погоны и срезаны. Сапоги - офицерские, кожа тонкая. Плечи развернуты, спина прямая, словно жердь проглотил. Красные даже балакать с тобой не станут, отведут за лабаз и шлепнут.
Я холодно усмехнулся, глядя ему прямо в глаза:
- И что ты предлагаешь? Сменить мои сапоги на твои яловые, у которых подметки через версту отвалятся? Или шинель обменять на грязный, вшивый зипун у твоего знакомого барыги, торгующего здесь на углу? Решил меня на испуг взять? Зря. Те, кто меня пугал, давно в сырой земле гниют.
Бывший солдат понял, что его нехитрый маневр просчитали. Добродушно, без капли стыда усмехнулся, обнажив крепкие желтые зубы. Не вышло - и ладно.
- Сразу видно фронтовика, - не без уважения процедил Тарас. - Ладно, дело твое, голова твоя. Только скажу напоследок: слишком ты чистенький для здешних мест. Посмотри вокруг, как народ одет. Серость одна, рвань. Ну, бывай.
Надо было срочно исправлять положение. Я остановился у воза с сеном, делая вид, что поправляю лямку заплечного мешка, а сам цепко оглядел рынок. Бывший солдат был кругом прав. Я едва не погорел на элементарной вещи - на внешнем виде. Вокруг копошилась безликая, грязная, оборванная масса людей, затянутая в рваные полушубки, серые армяки и засаленные ватники. Надо было срочно исправлять положение. Я быстро вычленил глазами нужное место - серые развалины кирпичного склада на окраине площади, которые торговцы и покупатели единообразно использовали в качестве общественного отхожего места. Туда никто не заглядывал без нужды. Перехватив мешок поудобнее, я двинулся между телегами в направлении руин, попутно, краем глаза, отслеживая любое проявление лишнего интереса к своей фигуре со стороны редких людей в шинелях без знаков различия.