Имя разорвало мнимую тишину леса, будто окутавшую озеро и прежде чем страх от собственной наглости смог бы парализовать Несс окончательно, она указала жестом на пространство рядом с массивным боком зверя и спросила, взглянув исподлобья:
- Можно погреться? - она замерла, ожидая хоть какой-нибудь реакции - рыка, одобрительного или не очень ворчания, на край - удара лапой.
"Великие Цари. Наконец-то. Наконец-то!"- словно гора, свалившаяся с плеч, пронеслась мысль в голове бывшего наёмника. Его каракули, его унизительная пантомима с палкой - всё это не пропало даром. Этот тугодум, этот ходячий набор странностей и нелепых поступков оказался не безнадёжен. Он понял, более того - заговорил, даже осмысленно.
"Ты. Человек." - кажется, Гатари никогда так не радовался произнесенным вслух очевидным вещам. Первый, самый важный камень в фундаменте того шаткого моста, ведущего обратно к его облику, который он отчаянно пытался построить между своей новоприобретённой чудовищной оболочкой и миром людей, был заложен. Более того, спутник назвался! Наёмник покрутил в голове "Несс". Что за имя такое? Не похоже ни на что, с чем он сталкивался в гильдии или в своих скитаниях по миру. Не Алистер или Эрхард, характерные для северов типа Леродрана, не оканчивающееся на -ри или -ик, как большинство мужских имен для средней полосы, даже не какое-нибудь эльфийское Камаэль или Лейрииль. Несс. Короткое, немного странное. Мужское? Скорее, нейтральное. Оно не склонялось, что ли? Только что выдумал? Сложно было сказать.
"Не местный", - пришла на ум первая рабочая гипотеза и взгляд сам собой, оценивая вновь, скользнул по "Несс". Кожа действительно была чуть темнее обычной для жителей этих земель, будто оттенённая жарким солнцем других краёв. Глаза чёрные, зрачок почти сливается с радужкой, близко и глубоко посажены. Да, определённо не местный. С юга, возможно или с каких-нибудь далёких островов.
"Просится погреться... Слово "страх" ему явно незнакомо, Зерд и Ариллис обошли парня стороной при рождении". Стоило только вспомнить, как несколько часов назад этот субъект принялся стирать одежду на глазах у голодного демона-зверя, а потом ещё и плавать вздумал в первом попавшемся озерце в самом сердце проклятого махтирийского леса. Гатари уже хотел было отказать наглецу с этим его странным поведением, очень не свойственным выживающему в лесу человеку и тем более бандиту, но с другой стороны... это была возможность закрепить успех и показать, что понимание проблемы работает в обе стороны, что он разумное существо, а не просто безумная тварь, и может быть полезным, даже в таком насущном деле, как обогрев.
Жидкий дым от костра терялся у верхушек деревьев, смешиваясь с вечерним туманом, где в сплетении черных ветвей неподвижно сидело несколько воронов. Блестящие бусины птичьих глаз неотрывно следили за двумя фигурами у воды. Изредка одна из птиц перебирала лапой, издавая едва слышный скрежет коры, но ни Гатари, чье внимание было ранее приковано к подозрительной глади воды, а теперь переключилось на наглую просьбу спутника, ни Несс, ослепленной холодом и озаренной новым знанием, не было дела до безмолвных теней над головой.
Зверь лениво отвел голову в сторону, изрыгнув какой-то звук, напоминавший нечто среднее между мычанием и хриплым вздохом, надеясь, что спутник правильно распознает в нем подобие "угу". Впрочем, можно было расценить его и как "отстань" или "ладно", и Гатари, во избежание недопонимания, поспешил подкрепить своё смиренное согласие действием - переложил переднюю лапу чуть кпереди, открывая пространство у своего бока - мол, если понял - ложись, если не понял - не моя вина, и вновь вперил взгляд на темную гладь озера. В любом случае, завтра им нужно было пытаться говорить больше, о не менее важных вещах - как выбраться из этого леса, о том, что наёмнику может понадобиться от этого чудаковатого спутника в будущем, возможно, о природе проклятия...
Огромная туша зверя наконец обмякла в полудрёме, после того как спутник осторожно устроился у тёплого бока, прижавшись спиной. Гатари был измотан не столько физически, сколько бурлящей в голове кашей из недавнего раздражения, абсурда и шаткого проблеска надежды и на миг даже вечно напряжённый оскал на морде сгладился.
Озеро продолжало быть.
Когда потрескивание костра почти угасло, лунный свет, пробивавшийся редкие прорехи в кронах, начал вязнуть в поверхности водоема, вместо того, чтобы привычно отражаться от водной глади, но двое существ у берега уже погрузились в полудрему, не замечая этого. Даже воздух, казалось, сгустился.
Чей-нибудь зоркий, или наученный опытом глаз наверняка бы приметил некие клубы не то пыли, не то ила, внезапно выпрыгнувшего со дна, немыслимо собирающиеся над озерной гладью в причудливые формы, которым тяжело было дать определение очертаний, будто сама тишина, или бездна приняла плотность. Вместе с тем, вокруг стремительно холодало и ночная свежесть сменилась пробирающимся в самое нутро морозом, которого не должно было быть в эту пору в лесу. Травинки покрылись инеем, ползущим узорчатыми щупальцами к костру, словно он ожил и теперь любознательно рвался коснуться, впитать в себя тепло чужаков, нарушивших покой этого места.
Облако скрыло висящую в небе луну и стало совсем темно. Костёр, догорая, хрустнул последней головёшкой, пламя угасло, оставив лишь тлеющие угли. Ледяное щупальце тьмы, простиравшееся от озера, подступило вплотную, коснувшись мохнатой туши, но тут же по нему пробежала едва заметная дрожь, словно оно ощутило родственность по природе своей испорченности, признав в спящем если не хозяина, то хотя бы равного себе, существо той же темной природы. Нечто тут же переключилось на человека рядом. Щупальце подобралось к телу, проползло по влажной ткани одежды, попутно заглянув в карманы - ничего интересного. От мужчины разило только эманациями отчаяния, страха и неясной тревоги, идущей не от него самого, а будто из его естества. Тень уже было отступила, но вдруг внимание её заострилось на голенище сапога - там пряталось что-то, пропитанное некогда и человеческой кровью, и слабым отзвуком родной пустоты, хаоса, опороченного порядком Вадаша.
Отросток тьмы уплощился, превратившись в тонкую, неосязаемую плёнку, и просочился в потайной карман сапога.
Несс очнулась от ощущения ползущей по ноге змеи, но какой-то очень уж очень легкой, почти ненавязчивой, но при этом пробирающей холодом. С трудом разлепив глаза и еще не до конца понимая, где находится, она превела взгляд на свою ногу. Из темноты озера тянулось что-то вязкое, похожее на большую толстую веревку, со слегка поплывшими очертаниями. Явно живое, оно обвивало её сапог, аккуратно вытягивая кинжал из кармана за рукоять.
Раздался крик ужаса. Волна страха захлестнула Несс, но чуть погодя сменилась остервенением от подлой кражи прямо из-под носа. Она не позволит! Этот кинжал - её единственная зацепка, возможно связанная с произошедшим и терять его вот так, отдать какой-то неведомой мерзости из леса - нет, нельзя. Нельзя! Несс вскочила, пытаясь вырвать ногу, одновременно хватаясь за рукоять, но было поздно. Щупальце, видимо, почуяв намерения обладателя клинка, дёрнулось с силой, неожиданной для своего призрачного вида. Однако, судя по всему, не рассчитало силы или траекторию и кинжал, вырвавшись, описал короткую дугу и шлепнулся прямо в шаге от разбойника.
Тёмная масса и Несс синхронно рванули к клинку и первая оказалась быстрее. Под возмущенный вопль кинжал пошелестел по воздуху, по широкой дуге, к воде, обернутой клубящейся тьмой.
Вся эта возня не могла не разбудить зверя, вскинувшегося еще на первых криках разбойника. Оценив ситуацию, Гатари издал рёв, содрогающий землю, и, не медля, подскочил к "корню" щупальца у воды, полоснул по нему лапой. Прозвучал влажный хлюп, будто он ударил по воде и тень, сначала завихрившись, вдруг обмякла, растворилась. Кинжал отлетел в сторону, звякнув о камень у краю кострища. Зверь, уже готовясь к очередной атаке, оголил клыки в жутком оскале и повернулся мордой к озеру, спиной к разбойнику.
Пауза была секундной, Несс едва ли успела дернуться в сторону упавшего клинка. Темнота озера вздыбилась, будто вскипела изнутри. Не одно, а уже несколько щупалец, быстро выросших до множества, вытягивались из воды, раскачиваясь в воздухе стеблями чудовищных водных стволов, точно раздумывая, нападать ли на демона или сначала схватить кинжал. Несс ошарашенно переводила взгляд с этих растущих из озера кошмаров на клинок, тускло отливающий светом выглянувшей луны у самых углей. Дыхание перехватывало и всё ее существо боролось между двумя состояниями - оторопью от всего происходящего и желанием кинуться к своей вещи.
Вдруг одно из щупалец, самое длинное и тонкое, описало дугу по воздуху, высоко над зёмлей и с молниеносной скоростью рвануло к кострищу, прошивая пространство словно магическая стрела. Оно обвило рукоять во второй раз и дернуло, намереваясь протащить кинжал над головами сопротивляющихся чужаков. Несс бросилась наперерез, прыгнула, вытянув руку, стараясь схватить кинжал, но кинжал унесся выше и разбойник, неудачно приземлившись на ногу, застонал. Зверь, параллельно, в этот же момент приблизился к берегу. Лапа с размаху врезалась в песок, содрогая землю, подкрепленная мощным рыком. По озеру пробежали круги и щупальце, будто напуганное демоном, вдруг замерло, опав на мгновение - и Несс, уже поднявшаяся на ноги, собрав последние силы, вновь рванула к кинжалу, хватаясь руками за обвитую темнотой рукоять. Внутренне сжимаясь от прикосновения к темному нечто и выдернув клинок, она по инерции отступила назад, прижимая его к груди. Щупальца втянулись в озерную глубину.
Зверь, всё еще топорщивший шерсть на загривке, застыл в оцепенени, словно чего-то ждал. Тишина длилась недолго. Вода вдруг запузырилась, будто внизу закипала сама тьма. Выжидательное затишье сменилось приготовлением к чему-то большему. Послышался непонятный приглушенный скрипа железа, как если бы кто-то тащил огромные стальные цепи со дна...
Несс неосознанно попятилась.
- Эй, - севшим голосом окликнула она своего охранника, - Бежим?..
Бурление становилось всё сильнее и проверять, что за ним скрывалось, не особо хотелось.
- Бежим! - Несс уже мысленно махнула рукой на зверя и ускорилась, отступая в сторону деревьев.
Она развернулась, но даже не разогналась как следует, как почувствовала что кто-то тянет её за шиворот. Зверь, схватив ее за рубаху, больно впившуюся в подмышки, неуклюже подбросил к себе на спину. Несс вскрикнула, но инстинкт самосохранения заставил ее вцепиться в шерсть. Кинжал мешался, не давал держаться нормально, но вырванный у обитателя леса, сейчас он представал перед Несс как единственное, что могло быть важно.
В следующий миг мир превратился в мелькание стволов и свист ветра. Её спутник нёсся сквозь чащу, ломая подлесок, не выбирая тропы, прочь от древней голодной пустоты. Ветки хлестали Несс по лицу и она молилась всем царям, лишь бы не слететь, лишь бы пальцы, скрюченные, кажется, судорогой, не разжались.
Бежали всю оставшуюся ночь. Тусклый рассвет застал их где-то посреди леса. Зверь остановился и грузно повалился на землю. Бока ходили ходуном, из пасти капала слюна. Несс сползла на землю, едва чувствуя собственное тело. Перевела взгляд на кинжал - лежал в руке как родной, но почти не ощущался из-за спазмированных мышц ладони. Подняла глаза на зверя. Дыхание ее сейчас было возможно только потому, что эта тварь предпочла бегство бою.
Зверь устало моргнул и опустил голову на лапы, чувствуя, как разбойник уже без спроса приваливается к его боку. Несс, почти по-детски наслаждаясь исходящим от спутника жаром, словно от печки, грела в голове другое тепло - она всё-таки не одна, и спутник ее - не просто зверь. Сам же Гатари засыпал с надеждой: завтра они начнут говорить по-настоящему.
Но проклятие имело свои планы.
***
Отхарон. Столица, Арисхаль. Родовой замок Фассилей.
Покои в замке Фассилей были не похожи на тронный зал или намек на него, как у других семей. Зайди сюда любой другой эльф статусом ниже, он бы отметил, что покои личные, камерные, обставлены с любовью к простоте и стилю: низкий стол из тёмного, лакированного дерева, на стенах вместо гербов и портретов важных членов рода абстрактные гобелены с переливами цвета морской пены и сумеречного неба. Ладан, которым любили наполнять свои покои другие кланы, был отвергнут в пользу ненавязчивого аромата букета полевых цветов на том же столе. Здесь мать клана могла позволить себе быть просто матерью.
Мать расслабленно расположилась в глубоком кресле, обтянутом тёмно-синим бархатом, и любовалась своей четвертой, младшей дочерью, стоящей у высокого, узкого окна, за которым мерцали огни башен Отхарона. Сильнара только что закончила петь и теперь мяла в руках недавнюю вышивку - диковинный цветок с лепестками, повторявшими оттенок её собственных волос - наступившая тишина и отсутствие комментариев матери тревожили девушку и руки сами нашли пустое занятие для отвлечения.
Баллада была известной, можно даже сказать, народной. О первом ростке, пробивающемся сквозь весенний лёд, о том, что светлое всегда пробьется сквозь любые преграды. Но в её устах даже эта избитая простота обретала невыносимую, хрустальную чистоту. Мелодичный, высокий голос Сильнары сочился нежностью, неким волшебством. Не в смысле магии - дочь, к сожалению, не проявляла и намёка на родовой дар. Самые сложные и изворотливые ноты поддавались ей без всякого обучения, будто именно в этом была её истинная сила - не искра, а умение зачаровывать любого самой обыкновенной речью, не говоря уже о пении.
"Жаль, - промелькнула у матери быстрая и горькая мысль - Жаль, что ты не такая, как мы все".
Фарфоровый профиль, нежно-лиловые пряди волос, ниспадающие водопадом из сложной прически, приковывали взгляд тех немногих слуг, что умели держать язык за зубами и были удостоены чести ухаживать за внебрачной дочерью Фассилей. Сильнара была прекрасна даже по эльфийским меркам, но не отточенным изяществом воина или интриганки, не интеллектуальным блеском учёного. Очарование существа, не подозревающего о собственном совершенстве - так описывала ее мать клана в своей голове. Слишком открытая. Слишком романтичная. В рубиновых глазах не было и капли того расчётливого огня, что горел у сестер в том же возрасте, а иногда и задолго до него. Лишь глупое восхищение миром, тихая радость и какая-то тоска по чему-то, чего даже она сама не могла назвать, чего никогда не видела и знать не могла. Меланхоличное наслаждение неизведанным.
- Матушка, тебе понравилось? - наконец вопросила Сильнара, обернувшись, и глаза её засияли ожиданием простой, детской похвалы.
Мать позволила себе мягкую, едва заметную улыбку.
- Изумительно, дитя моё. Теперь спой "Лунный хрусталь".
Лицо Сильнары озарилось такой радостью, что на мгновение комната будто стала светлее.
- О, это одна из моих самых любимых! - воскликнула она, не скрывая восторга.
Песнь поплыла по комнате и мать прикрыла глаза, вслушиваясь, с трудом удерживая себя от того, чтобы не замурлыкать от удовольствия вслед за дочерью. Технически Сильнара безупречно исполняла балладу эту балладу об обманутой любви и всепрощении, но не в технике было дело. Каждое слово она впускала будто внутрь себя, каждая печальная нота, звучала так, словно это её собственная, ещё не осознанная боль.
"Жаль, - снова подумала мать, уже не отгоняя мысль. - Приходится так ограничивать, прятать тебя от всех".
Все остальные дети не были похожи на Сильнару. Старшая дочь в этом возрасте уже делала попытки переговоров с младшими архонтами о квотах на алхимические ингридиенты, старший сын разбирал схемы придворных альянсов, как шахматные задачи. Даже вторая дочь, не столь одарённая в политике или экономике, уже умела так вплетать слухи в светские беседы, что информация текла к ней самостоятельно.
А Сильнара витала в облаках. Обучение было строгим и обязательным для всех отпрысков Фассилей и поэтому она, конечно же, могла назвать основные показатели отхаронской экономики, всю историю главенствующих родов и архонтов, важных чиновников первого круга и прочие, не менее важные для наследников Фассилей вещи. Но до всего этого, до всех этих знаний Сильнаре дела не было и они просто висели на задворках мертвым грузом. Ум ее, увлеченный душой, а не наоборот, как должно было быть, казалось, витал где-то в другом измерении, абсолютно далеком от белоснежных, неизменных коридоров власти Отхарона.
Кульминационный куплет прозвучал особенно хорошо - дочь наконец-то взяла ту неподдавашуюся ноту - и отразился от каменных сводов помещения затихающим эхом, тут же продолженным следующей связкой. И как только это хрупкое создание может так вызывать такие эмоции своим пением, своей сутью? Никому ненужная в этом мире, слишком опасная, прежде всего для нее самой, чистота.
Сильнара закончила песню тихим, замирающим четверостишием, полным безысходной тоски. В рубиновых глазах блестели непролитые слёзы за героев давно умершей баллады.
- Ну как?
Мать кивнула, стараясь не показать на лице ни единой эмоции.
- Прекрасно, дитя. Как всегда. Но сейчас тебе пора. Уроки по экономике приграничной торговли. Тебя уже ждут.
Сильнара грустно улыбнулась - видимо, от того, что пение придется заменить на скучные лекции, сделала лёгкий, почти воздушный поклон, который мать расценивала как невольный жест благодарности за эти минуты песни и тишины - и вышла из комнаты.
Иногда, в самые тёмные ночи, матерь клана называла это немыслимое, в хорошем смысле, создание ошибкой, собственным наказанием. Будучи плодом страсти и вспышки запретных чувств к обычному чиновнику, рождение Сильнары обернулось скандалом, который удалось замять лишь ценою немыслимых уступок, политических долгов и тихого устранения трёх чересчур болтливых слуг и двух эльфов среднего звена из совета. Девочка с самого своего появления на свет обречена была на жизнь призрака в собственном доме. Но как бы ни старались Фассили, скрыть наследника правящих кровей полностью всё равно невозможно - слуги-то, может, были подобраны и надежные, но нет-нет, да и кто-то мог обмолвиться, родить пересуды, и даже если это и вскрывалось, а длинный язык убирался, слух уже все равно мог пойти дальше. Другие семьи тоже что-то наверняка подозревали. То тут, то там ползли шепотки: у Фассилей есть 'четвёртая', 'особенная', 'та, о которой не говорят', однако правящий клан на то и правящий, посему слухи оставались всего лишь домыслами, лишенными деталей, обстоятельств, а не обвинениями. Одним своим существованием девочка невольно отбрасывала тень на могущество рода - все знали, что тень есть, но никто не мог поймать её за руку и предъявить суду.
И всё же... Одна из любимых. Наверное, даже самая любимая. Возможно, как раз из-за того, что Сильнара была рождена не из долга перед кланом, а из чего-то настоящего, пусть и запретного, может быть поэтому в ней не было ледяной расчётливости её сестёр. И поэтому же мать, сама того не осознавая, выкрадывая у государственных дел скупые минуты, проводила каждое возможное мгновение в этой комнате, наслаждаясь чистотой и совершенством, неопороченными ядом власти.
Но время требовало возвращаться к делам насущным. Один из архонтов не так давно прислал почти униженное прошение о встрече 'по некоторым неотложным вопросам, касающимся блага Отхарона'. Социально-карьерная лестница Отхарона была незыблема: три правящих клана, затем архонты, затем остальная знать. Для архонта просить аудиенции у главы или матери клана было нормой, однако тон этого письма был слишком подобострастным даже для нижестоящего, известного своей льстивостью.
'О чём он будет говорить? - пронеслось в голове, - О новых налогах на магические руды? О квотах для его протеже в пограничных гарнизонах? Возможно, хочет поддержки в каком-то голосовании в Совете...'
Мысль о том, что разговор может коснуться Сильнары, даже не мелькнула - она была запрятана глубоко в материнском сознании, ведь лучше даже не помышлять о таком. Пора спускаться в приёмную залу, встречать гостя.