Нас снег заносит белым, но не вечность
на полустанках ветренной Москвы
как плёнка, проявляя человечность
как города иссохшиеся швы

Идёт война - без радости, но с гимном
без песен, без последнего прощанья,
и тает жизни неоформленная глина
та расползающая трещина сознанья

И свет прожектора ложится на лицо,
оно как снег - холодно и безгласно
и кадры жизни выбиты в кольцо
в том времени, где говорить опасно

мы моем дни, пытаемся отмыться
глаза и мысли, кровь с крыльца подьезда
за это нас пытась устыдить
Палковник из растрельного поместья

И смерть приходит - тихо, не спеша,
как женщина, забывшая в подъезде,
кулек с ребенком, букет ландыша
фирмата в тишине оркестра

И в этом всём - не стон, а соль земли,
не крик, а сжатый воздух рая,
и чёрный снег ложится на бетон,
как чернозем скрываемый сараем

Кино идёт. И кто-то в темноте
записывает шёпот на катушку,
чтоб позже, в этой странной пустоте,
назвать всё это жизнью - вполголоска

Но кадр дрожит. И звук слегка плывёт.
И лица не совпали с именами
И кажется - никто не знает правды
но мы прошли за темнотой экрана

И если будет свет - он будет слаб
как лампа в коридоре коммунальном,
и кто-то скажет: "всё уже прошло",
но голос прозвучит неактуально

И всё-таки - сквозь этот ломкий слой
сквозь пыль времён, сквозь шорох киноленты -
жизнь остаётся странной но живой,
которую прошляпили в моменте

И только снег - упрямый, как укор -
идёт, идёт, не спрашивая срока,
и в нём растворены и мы и этот разговор,
и взгляд, и всё, что было в нашем оке