Вера засобиралась в библиотеку ближе к вечеру, когда за окном уже смеркалось, - январский день кончался рано.
Мать, завернувшись в шерстяную шаль, убирала со стола выкройки - она шила для дочери лавочника с Пречистенки. Лицо у нее было красивое, с глубокими тенями под глазами. Длинные вьющиеся черные волосы убрала в тугой узел, отчего резче проступали изящные уши с маленькими золотыми кольцами.
'Зингер' стоял у окна, накрытый чехлом из плотного ситца. Лидия Григорьевна - танцмейстерша, но в последние годы уроков становилось все меньше, и подработка шитьем стала суровой необходимостью. С тех пор как служивший в казенной палате Петр Сергеевич, титулярный советник, умер от 'грудной болезни', вдовья пенсия выходила такая, что и на жилье не хватало.
- Не задерживайся, Вера, - сказала она, поправляя выбившуюся у виска прядь. - Через два дня гимназия, а ты еще тетради не пересмотрела.
- Не забуду, мама, - ответила Вера.
Она поправила перед зеркалом черный суконный берет, сшитый матерью из остатков старого пальто. Подруги в гимназии кривились: 'Носишь бог знает что, как художница с Монмартра!', но берет хотя бы не слетал на ветру, в отличие от их шляпок. К тому же он удивительно шел ей и подчеркивал блеск ее больших темно-зеленых глаз с густыми ресницами, которые отбрасывали легкую тень на скулы.
Из-под длинного, почти до щиколоток, пальто кофейного цвета виднелся подол теплого вишневого платья, тоже перекроенного из старого маминого наряда. В этом пальто с простеньким воротником из кроличьего меха Вера буквально тонула. В свои пятнадцать лет она уже выросла из детских вещей, а до взрослых еще не дотянулась, и пальто сидело мешковато. Образ довершали прочные ботинки на толстой резиновой подошве, которые не скользили на льду и не промокали в слякоть.
Ее волосы - густые, черные, вьющиеся от природы - были туго заплетены в две тяжелые косы, спускавшиеся до самого пояса. Даже купеческая дочка Варвара Костромина, из одного с Верой класса, однажды сказала с явной завистью: 'У тебя кудри сами вьются, а мне приходится крутить их на щипцах до слез'.
Перехватив косы за спину, Вера взяла со стола связку книг, туго стянутую потертым кожаным ремешком. В ней корешок к корешку лежали 'Отцы и дети' Тургенева и томик Фета. Обувшись, она прижала книги к груди и шагнула к дверям.
Подружки ждали у чугунного фонаря с тусклым газовым рожком на углу Остоженки, переминаясь с ноги на ногу. Надя - румяная от мороза, в надвинутом до бровей платке из тонкой шерсти. Лиза - высокая, вечно сутулившаяся, будто стеснялась своего роста. Девочки двинулись по Волхонке до Знаменки, где за каменной оградой Пашкова дома светились окна библиотеки Румянцевского музея. Путь занимал минут пятнадцать, если не заглядываться на витрины.
- Представляешь, - сказала Надя, выдыхая облачко пара, - мадам велела к следующему уроку выучить все фигуры мазурки! Говорит, если не выучим - останемся после занятий. Вот те крест, Вера, я лучше еще раз 'Отцов и детей' перечитаю, чем эти па и фигуры зубрить.
- Да уж, - отозвалась Лиза, - в прошлый раз я так запуталась в мазурке, что чуть не упала. А Костромина, как всегда, делала вид, что родилась с веером в руке.
- Тебе-то хорошо, - Надя покосилась на Веру, - небось, эти фигуры во сне танцуешь.
Вера только плечом повела. Мазурку она знала с десяти лет.
- И платье у нее новое! - вздохнула Надя уже о Варваре. - С настоящим кружевом, не то что наши - мать из старого переделывает...
Помолчали. Потом Надя махнула рукой:
- Ах, все равно! Через два дня в гимназию... А я 'Отцов и детей' до конца не дочитала. Мария Пална велела написать сочинение: 'Душевные качества нигилиста в романе Тургенева'. Как будто эти качества - что-то вроде фигур мазурки, которые можно по книжке выучить.
- Да ладно, - отозвалась Лиза, - все равно сначала спросит: 'Кто такой Базаров?' И если скажешь просто 'нигилист', поставит двойку и скажет, что неглубоко. Надо бубнить, что он, мол, жертва среды и отрицает авторитеты, но втайне страдает. Мария Пална такое обожает. Вера, ты как скажешь?
Вера перевела взгляд с окон Пашкова дома на подруг.
- Я скажу, что он был честен с собой. До конца. Даже когда это было больно.
Надя фыркнула:
- Ну ты даешь! Мария Пална сразу придерется: 'А в чем выражается честность?' И пошло-поехало. Ты лучше скажи, что он жертва среды. А то еще влетит.
- Не влетит, - сказала Вера. - Если честно скажешь.
В библиотеке Румянцевского музея время текло иначе. Высокие светлые залы с белой лепниной стен, натертый до блеска паркет и огромные окна, из которых вечерний зимний свет падал косыми лучами, выхватывая из полумрака длинные столы под зелеными суконными абажурами ламп. За ними, согнув спины, сидели студенты, курсистки в темных платьях и чиновники, перелистывая пожелтевшие страницы. Тишина была густой, прерываемой лишь поскрипыванием перьев по бумаге, шорохом страниц да негромким голосом дежурного, диктующего шифр. Пахло старой кожей переплетов, сухим деревом и бумажной пылью.
Анна Семеновна, библиотекарь с бледным и строгим лицом, принимая 'Отцов и детей', посмотрела на Веру поверх очков.
- Опять Тургенев, госпожа Лагодина? Когда же вы перейдете к чему-то... более серьезному? К Гоголю, к Лескову?
- А разве 'Отцы и дети' - не серьезно? - тихо спросила Вера, но тут же опустила глаза.
Та лишь покачала головой, забирая тома и аккуратно делая отметку в регистрационной книге.
Читательский билет - плотную картонную книжечку с фиолетовым штемпелем - Вера получила только благодаря поручительству старого профессора Орлова, которому мать когда-то давала уроки светской пластики.
Вера протянула заполненные требования на новые книги: 'Записки охотника', 'Таинственный остров', 'Семейное счастие'.
Анна Семеновна медленно, не торопясь, заполняла карточки выдачи, макая стальное перо в хрустальный флакон массивного письменного прибора.
- 'Таинственный остров' Жюля Верна, - произнесла она. - Для гимназистки... легкомысленно. 'Семейное счастие' графа Толстого... - Она задержала взгляд на Вере. - Дитя мое, в ваши годы лучше читать о светлых чувствах. Граф пишет о вещах... тяжелых для юной души.
Но спорить не стала - лишь скрипнула пером, вписывая дату возврата, и протянула книги через конторку.
Девочки еще немного погуляли, но было холодно, и вскоре все заторопились домой - кто куда.
Вера выбрала Малый Знаменский переулок. Тихий, с высокими заборами усадеб, он выглядел уютно в сумерках. Она свернула в него не раздумывая. Там, в узком извилистом пространстве, горели газовые фонари, - желтоватые, дрожащие, будто живые, они бросали на снег колеблющиеся пятна, в которых кружилась морозная пыль.
И вот они появились. Трое. В серых гимназических шинелях с серебристыми пуговицами, расстегнутых, так что были видны темно-синие мундиры. На головах - светло-синие фуражки с черными козырьками. Эмблемы с номерами гимназии были выломаны - так делали все старшие классы, чтобы не попасться гимназическому начальству. Они шли, занимая всю ширину тротуара, и их громкий смех разрывал тишину переулка.
Вера замерла на мгновение. Потом сделала лицо каменной маской, какое видела у матери в моменты особого напряжения. Но ладони в вязаных перчатках стали влажными.
Когда между ними осталось три шага, рыжий - тот, что поменьше, с резким и насмешливым лицом, - вдруг остановил на ней взгляд. Не любопытствующий - скорее, изучающий. Он вытянул губы и издал резкий, каркающий звук - не просто крикнул, а будто ударил наотмашь, пробуя свою силу.
И Вера - не от страха, а от неожиданности - отшатнулась. Ботинок на резиновой подошве, так надежно державший на льду, теперь предательски скользнул по наледи, и она, запнувшись о выщербленный край тротуарной плиты, начала падать. Падение было стремительным, нелепым. Она рухнула плашмя, подставив миру спину, а лицо - холодной пощечине снега. Первой мыслью было: 'Книги!' Она инстинктивно прижала связку к груди, принимая удар на себя.
И тогда раздался смех.
- Ой-ой! Да это ж Белоснежка! Прямо из сказки! - голос блондина звенел фальшивой восторженностью.
- Только принца не хватает! - подхватил рыжий, и в его глазах вспыхнул азарт.
Она поднялась. Берет сбился набок. Тяжелые косы, вырвавшиеся из-под пальто, были в снегу. Она чувствовала, как холодная вода затекает за воротник. Ее трясло не от холода, а от жгучего, удушливого унижения.
И тогда высокий, с каштановыми кудрями под фуражкой, молча шагнул вперед. Он не смеялся. Он протянул руку в кожаной перчатке, широкую, длиннопалую. Жест мог быть как насмешкой, так и рыцарской вежливостью.
Вера не стала разбираться. Что-то внутри нее сжалось и вдруг разжалось. Страх отступил. Она, не глядя, со всей силы рванула кожаную петлю ремня снизу вверх - и острый угол тома Толстого со всего размаха пришелся по его скуле с глухим, костяным стуком.
Наступила тишина. Смех оборвался. Высокий отшатнулся, прижав ладонь к лицу. В его глазах мелькнул шок. Он моргнул, будто не понял, что только что произошло. Блондин и рыжий остолбенели. Они явно не ожидали, что она даст сдачи.
- Ты с ума сошла?! - закричал рыжий, но в его крике уже не было уверенности, только растерянность и возмущение.
Она не слышала. Она подхватила книги и бросилась прочь. Не по-девичьи, а сломя голову, как бегут мальчишки, спасаясь от сторожа. Ее сердце колотилось. Она ударила. Она ответила.
Вера промчалась по переулку, выскочила на Остоженку и только там, свернув в свой 2-й Ильинский, позволила себе замедлить шаг.
Дом был старым, двухэтажным, некогда купеческим особняком, давно перестроенным под доходный дом.
Вера с матерью снимали две комнаты на втором этаже, с окнами во двор. Воду носили из колонки во дворе, уборная была в конце коридора, общая на всех, - но дом считался хорошим, тихим, и жильцы здесь были свои: учителя, мелкие служащие, вдова аптекаря. Лагодины жили здесь уже несколько лет, еще со времен отца, и хозяйка, пожилая вдова чиновника, держала для них цену пониже - за аккуратность и тишину.
Вера остановилась у чугунной колонки, стряхнула снег с пальто, с кос, поправила берет. И - быстро, дважды - встряхнула пальцами, как мать делала перед уроком: чтобы дрожь ушла. Только потом вошла - уже спокойная.
В квартире пахло каленым молоком и ванилью. Из комнаты матери, служившей гостиной, доносилась музыка - мать завела граммофон: кажется, Глазунова.
Лидия Григорьевна вышла в коридор, держа в руках игольницу.
- Ну что, душенька? Какие книжки взяла?
- Верн, - выдохнула Вера. - И Толстого. 'Семейное счастие'.
Мать пристально взглянула на нее:
- 'Семейное счастие'? - тихо переспросила она. - Ты уже до этого дошла?
Помолчала. Потом, почти шепотом:
- Ну... хоть не Желиховская.
Вера поела молча, опустив глаза в тарелку. Потом ушла к себе, умылась над жестяным рукомойником в углу и зажгла керосиновую лампу. Белый матовый абажур отбрасывал на стол ровный, теплый круг света. Открыла дневник - общую тетрадь в клетку, перевязанную розовой лентой.
Рядом лежали чернильница, перо. Но писать было нечего. Вернее, слов оставалось слишком много, а в горле до сих пор стоял сухой, горячий ком от пережитого унижения и собственной внезапной злости.
Она разделась и легла на кровать. Лежала, глядя на стену над дверью, где в старой лепнине прятался ангел с обломанным крылом. Он просто смотрел вниз в темноту комнаты.
На странице дневника так и осталось пустое поле - белое, как снег в Малом Знаменском переулке.
И где-то внутри - странное тепло. Будто на месте, где раньше была глухая стена, вдруг образовалась дверь, которую она прежде не замечала.
Кто они? Почему они смеялись? Почему он протянул руку?
А главное - почему после удара она не хотела плакать, а хотела, чтобы он снова посмотрел на нее - даже если его глаза были такие же чужие, как у всех?