За окном смеркалось, когда Вера стала собираться в библиотеку.
Было воскресенье, последний день рождественских каникул. Мама, Лидия Григорьевна, в этот момент убирала со стола выкройки - шила для дочери лавочника с Пречистенки. У мамы было красивое серьезное лицо, тяжелые черные волосы были убраны в низкий тугой узел, в ушах поблескивали золотые серьги - ее приданое.
У окна стояла швейная машинка, накрытая чехлом из плотного ситца. Лидия Григорьевна - танцмейстерша, но последние годы частных уроков стало меньше, и шитье стало основной профессией. Вдовья пенсия после смерти отца Веры, чиновника из учебного ведомства, была такая, что и на жилье не хватало.
- Не задерживайся, Вера, - сказала мать, поправляя выбившуюся прядь у виска. - Завтра уже в гимназию, а ты еще не собралась.
- Хорошо, мама, - ответила Вера. - Я быстро.
Она поправила перед маленьким зеркалом черный берет, который мать сшила из остатков старого пальто. Некоторые девочки в гимназии посмеивались, мол, 'носишь бог знает что, как художница с Монмартра!' - но берет хотя бы грел голову и не слетал на ветру как их шляпки. К тому же он ей шел - подчеркивал белизну ее кожи и блеск темно-зеленых глаз с длинными ресницами.
На ней уже было длинное пальто со скромным кроличьим воротником, которое когда-то носила мать. Она было ей немного велико. Из-под подола виднелся край темно-вишневого теплого платья, тоже перекроенного из маминого. Густые черные волосы Вера заплела в две длинные косы, которые носила и теперь, в выпускном классе. Они привлекали внимание всех девочек в гимназии, а Варвара Костромина, главная богачка класса, как-то обронила с явной завистью: 'У тебя кудри сами вьются, а мне приходится крутить их на щипцах и обжигаться'.
Вера перехватила косы за спину и взяла с комода связку книг, туго стянутую бессменным кожаным ремешком. В ней лежали две книги - 'Отцы и дети' Тургенева и томик стихов Фета.
Вера спустилась вниз и быстро дошла до Остоженки, где ее поджидали подруги. Надя - румяная от мороза, в шерстяном платке вместо шляпы, словно взрослая женщина, и Лиза - высокая и немного сутулившаяся, как будто она стеснялась своего роста. Они двинулись вверх по Волхонке до Моховой, где вдалеке, на холме, светились окна библиотеки Румянцевского музея.
- Помните, что Карловна велела выучить все фигуры мазурки? - напомнила Надя, потирая ладони в перчатках друг о друга. - Говорила, что если не выучим, то останемся после занятий. Девочки, да я готова еще раз прочитать 'Отцов и детей', чем зубрить эти па.
- Да уж, - отозвалась Лиза. - В прошлый раз я так запуталась в этих фигурах, что чуть не упала. И эта Костромина еще фыркала, помните? Можно подумать, она только и делает, что разъезжает по балам.
Они некоторое время говорили о Варваре, а потом разговор свернул к теме уроков словесности.
- А я 'Отцов и детей' до конца еще не дочитала, - поделилась Надя. - Мария Пална велела нам написать сочинение про душевные свойства 'нового человека' в образе Базарова. Как будто живого человека можно разобрать по пунктам.
- Да ладно, - ответила Лиза, - самое главное - ответить на вопрос 'Кто такой Базаров?' Ты только не пиши что он 'нигилист' - а то Пална влепит кол за неглубокий ответ. Надо писать: мол, Базаров крайний материалист, чуждый всякой поэзии и авторитетов. Она такое обожает. Вера, ты как написала?
Вера перевела взгляд с окон приближающегося Пашкова дома на подруг.
- Я написала, что Базаров был честен с собой. Даже когда это было больно.
Надя фыркнула:
- Ну ты даешь! Пална же сразу придерется, мол, в чем выражается честность? Лучше объяви его лишним человеком эпохи крайнего отрицания. А то поставит двойку и велит переписать.
- Не поставит, - сказала Вера. - Это же честное мнение.
Они поднялись по обледенелым ступеням к тяжелым дверям Пашкова дома и вошли внутрь. Надя и Лиза остались ждать Веру в вестибюле, а Вера прошла к конторке выдачи, за которой сидела библиотекарь Анна Семеновна.
Принимая книги, та посмотрела на Веру поверх очков.
- Опять Тургенев, госпожа Лагодина? Когда же вы перейдете к чему-то... более серьезному? К Гоголю, к Лескову?
- А разве 'Отцы и дети' - не серьезно? - тихо спросила Вера.
Библиотекарь покачала головой, убрала книги и внесла запись в журнал.
Вера протянула заполненные требования на новые книги: 'Записки охотника', 'Таинственный остров', 'Семейное счастие'.
Анна Семеновна просмотрела их.
- 'Таинственный остров' Жюля Верна, - произнесла она. - Для выпускницы... Странный выбор. 'Семейное счастие' графа Толстого... - она посмотрела на Веру. - В ваши юные годы лучше читать о более легких чувствах. Граф пишет о вещах... тяжелых.
Но не стала спорить - внесла записи и пододвинула к Вере новые книги.
Вера затянула ремешок на связке и вышла в вестибюль. Подруги еще немного прошлись по морозным улицам, но вскоре заторопились по домам.
Вера решила пойти через Малый Знаменский переулок. Он был тихий и уютный в сумерках, и она свернула в него не раздумывая. По краям высились заборы усадеб, горели фонари, бросавшие на снег желтые пятна.
Когда Вера дошла до середины переулка, она вдруг увидела, что впереди показались три мужские фигуры. На них были серые гимназические шинели, расстегнутые на груди, так что были видны темно-синие мундиры. На головах - фуражки светло-синего цвета, с выломанными арматурами с буквами гимназии - так делали все старшие классы, чтобы не попасться начальству. Гимназисты шли, занимая собой всю ширину переулка и громко переговаривались.
Вера на мгновение замерла. Не стала поворачивать назад. Она сделала лицо каменной маской и продолжала идти, хотя ладони в вязаных перчатках вспотели.
Когда между ними осталась пара шагов, то один из них - пониже ростом, с рыжими волосами под фуражкой, с резкими чертами лица, вдруг пристально уставился на нее. Он вытянул губы и издал резкий каркающий звук, и Вера от неожиданности отшатнулась. Каблук ботинка запнулся о ледяной край тротуарной плиты, и она стала падать. Рухнула, больно ткнувшись лицом в колючий снег.
Раздался смех.
- Да это ж Белоснежка! Прямо из сказки!
- Только принца не хватает!
Вера подняла голову. Ее берет сбился набок, косы были в снегу. Она чувствовала, как холодная жижа затекает за воротник. К горлу подступила душная, сухая тошнота, так что она не могла нормально вздохнуть.
Один из гимназистов - самый высокий из троицы, с каштановыми кудрями под фуражкой, молча шагнул ближе. Он не смеялся. Протянул руку в черной кожаной перчатке - широкую, длиннопалую.
Вера не стала разбираться - поможет ли он ей встать или взяв за руку, толкнет обратно нарочно, под хохот друзей. Страх ушел, уступив место злости. Она схватила связку и не глядя, со всей силы рванула кожаную петлю сверху вниз. Острый угол тяжелого тома Тургенева пришелся прямо по его скуле с глухим, костяным стуком.
Воцарилась тишина. Высокий отшатнулся, прижав ладонь к лицу. На его лице мелькнуло удивление, словно он не понял, за что его только что ударили. Рыжий и третий - блондин - остолбенели.
- Ты с ума сошла? - заорал рыжий, но его голос теперь звучал растерянно.
Вера не собиралась слушать. Она схватила связку книг и бросилась бежать. Бежала быстро, как мальчишки, бегущие от сторожа. Промчалась по переулку, выскочила на Остоженку и только там замедлила шаг.
Дошла до 2-го Ильинского переулка, остановилась у колодезного сруба. Поправила берет, стряхнула снег с кос. И быстро, несколько раз, стряхнула пальцами, чтобы ушла дрожь. Только потом поднялась наверх.
Дом был старым, некогда купеческим особняком, перестроенным под доходный дом. Здесь жили всего несколько человек - они с матерью, семья пожилого служащего, вдова аптекаря, учитель гимназии. Лагодины занимали две комнаты на втором этаже еще со времен отца, и хозяйка с тех самых пор держала цену для них пониже.
В квартире пахло ванилью и каленым молоком. Из большой комнаты доносилась музыка - мать завела граммофон, шипел и играл вальс Глазунова.
Лидия Григорьевна вышла в коридор на звук открываемой двери.
- Ну что, душенька? Какие книжки взяла?
- Верн, - выдохнула Вера. - И Толстого. 'Семейное счастие'.
Мать взглянула на нее внимательно:
- 'Семейное счастие'? - тихо переспросила она. - Ты уже до этого дошла?
Помолчала. Потом добавила:
- Ну... хоть не Желиховская.
Вера прошла на общую кухню, поела молча, опустив глаза в тарелку. Потом прошла к себе в отдельную маленькую комнатку, умылась над умывальником в углу. Зажгла керосиновую лампу с белым абажуром. Села за стол, открыла свой дневник - толстую тетрадь, перевязанную розовой лентой.
Перо лежало наготове. Но писать было нечего. Вернее, она не знала, что писать, когда кровь стучала в висках, а пальцы все еще мелко дрожали. Ей было душно от злости, которой она теперь сама в себе пугалась.
Так и не написав ни строчки, Вера разделась и легла на узкую кровать. Просто лежала и смотрела на гипсового ангела в лепнине прямо над дверью.
Внутри было странное ощущение. Как будто весь ее прежний уклад, в котором все было ровно и предсказуемо, сейчас дал трещину. Она уже не помнила лица того высокого - лишь его растерянный взгляд из-под козырька фуражки да широкую ладонь, которую он к ней протягивал.
Зачем он шагнул вперед? Он хотел помочь ей подняться?
И странное дело - ей совсем не хотелось плакать. Хотелось, чтобы когда-нибудь он снова посмотрел на нее.