Весна ничего не изменила в ее днях - все катилось по тем же рельсам: шитье, уроки, подсчет копеек в тетрадке. Но этот монотонный круг больше не казался тупиком. Вера просто знала, ради чего терпит: каждый заработанный полтинник и каждый обметанный шов откладывались на будущую плату за курсы. Она сама отгородилась от всего, оставив себе одну только библиотеку. Там она переставала быть послушной дочерью или репетиторшей, а принадлежала только себе. Иногда, предвкушая долгие вечера, она забирала у конторки сразу стопку книг, чтобы заполнить ими свободное время.
Принесла домой 'Историю одного города' - чтобы посмеяться над абсурдом, за которым слишком явно проступала казенная, тупая сила, готовая раздавить любого, у кого нет связей и протекции
Снова перелистала 'Отцов и детей' - чтобы безответно, с тоской спросить: 'Базаров, вы так упрямо хотели быть свободным от всего мира - но остались в плену у собственного глухого одиночества. А есть ли вообще иной путь к свободе?'
Раскрыла 'Обломова' - и думала: 'А что, если и во мне, на самом дне души, дремлет эта страшная, сонная апатия? Это тайное желание укутаться в шаль, забиться в угол и позволить жизни лететь мимо?'
И еще - 'Сказки' Пушкина, 'Историю России' Соловьева (пятый том, самый потрепанный) - для подготовки к курсам, и 'Семейную хронику' Аксакова, чтобы вспомнить: 'У других людей есть корни, родовое гнездо, предание. А у меня - только я сама. И память об отце, который тихо кашлял в соседней комнате'.
Возвращаясь из библиотеки, неподалеку от Пречистенских ворот она остановилась у лоточника и за пятачок купила сероватый бумажный фунтик мелкого монпансье. За несколько дней можно было рассосать по одной, растягивая удовольствие, - с вечерним чаем или просто так, на ходу.
- Чтобы не чувствовать себя совсем уж затворницей, - сказала она вслух прохладному воздуху и сама неожиданно улыбнулась.
В другой день, на светлых известняковых ступенях библиотеки, она увидела Илью.
Был уже апрель, снег сошел, но в тени переулков было еще холодно. Весеннее солнце слепило глаза, но ветер с реки дул по-зимнему. Илья был в своей студенческой темно-зеленой шинели - теперь уже облегченной, со снятой на весну подкладкой. Форменную фуражку он держал в руке, и волосы на его висках, растрепанные ветром, чуть золотились на свету. Под мышкой он сжимал толстый том в твердом переплете - анатомический атлас.
Вера замедлила шаг, крепче перехватив стопку книг - от неожиданности они вдруг показались ей слишком тяжелыми.
Он поднял голову, увидел ее и остановился. Взгляд его на секунду застыл - точно он давно ждал этой встречи, но все равно оказался не готов.
- Здравствуй, - сказала Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Здравствуй, - ответил он, слегка наклонив голову.
Они постояли молча. Весенний ветер с реки, все еще холодный, налетел со спины, затрепал полы его шинели и толкнул поля Вериной шляпы. Она аккуратно придержала тулью свободной рукой, чуть поправив тяжелую косу на плече, но не отвела глаз от Ильи. За эти месяцы его образ в ее памяти успел поблекнуть, затереться среди бесконечного шитья и подсчета копеек. Но сейчас, лицом к лицу, Вере вдруг показалось, что все эти ее долгие зимние будни за швейной машинкой - лишь затянувшийся, неважный сон, а настоящая ее жизнь возвращается к ней только теперь. Илья заметно изменился: под глазами залегли темные тени от бессонных университетских ночей, а в осанке появилось что-то новое, строгое.
- Как дела твои? - спросила она.
- Ничего. Первый курс кончаю. А у тебя?
- Тоже все по-старому. Готовлюсь к курсам.
Он снова кивнул - коротко, сдержанно. Вера незаметно перевела дыхание и плотнее прижала к себе стопку книг. Глаз она не опустила, ответив ему тем же спокойным, прямым взглядом - ей слишком важно было остаться в его глазах той, что идет своей дорогой.
- Тяжело учиться? - спросила Вера, сама не понимая, зачем спрашивает.
- Тяжело, - признал он просто. Лицо его на миг потеплело, вернув прежнее, знакомое выражение. - В анатомическом театре поначалу дышать нечем - формалин глаза выедает. Латинская номенклатура эта бесконечная, зубрежка до полуночи, от тужурки за версту карболкой несет... Но... захватывает. Когда начинаешь понимать, как устроено живое тело, как работают мышцы, сосуды, нервы, мир становится понятнее, что ли. Закономернее.
- Ты всегда хотел понимать, как устроено все кругом, - тихо сказала она. - Теперь будешь знать, как устроен человек.
Он чуть заметно усмехнулся.
- Человек устроен куда сложнее, чем мир. Мир можно описать формулами. А человека... человека надо лечить. Или хотя бы не навредить ему.
Помолчали. Совсем рядом, над притихшим переулком, редко и размеренно зазвонил колокол - ударили к вечерне в Николе на Ваганькове. В
- Ну, я пойду, - сказала Вера, перехватывая книги поудобнее. - Уроки ждут.
- Удачи тебе, - коротко ответил он.
Она кивнула и пошла вниз по ступеням, спиной ощущая, что он провожает ее взглядом. Там, где переулок переходил в Малый Знаменский, Вера все-таки оглянулась. Илья стоял на том же месте и смотрел ей вслед. Встретившись с ней глазами, он спокойно отвернулся, поправил под мышкой громоздкий атлас и зашагал наверх к дверям.
Дома она вывела в дневнике:
'2 апреля. Встретила Илью у библиотеки. Он - студент-медик, первый курс. Сказал: 'Дела ничего'. Я ответила то же самое. И поняла: он уже - там. В своем будущем. А я все еще - здесь. Пытаюсь дойти до своего'.
*
Тем же вечером, возвращаясь с репетиторства, Илья долго стоял на углу Мясницкой и Лубянки, высматривая вагон конки. Но, рассудив, что три копейки до Пречистенских ворот - это почти полтора фунта ржаного хлеба, махнул рукой и пошел пешком. Спустился по Театральному проезду к Охотному Ряду, миновал Моховую, Волхонку и зашагал дальше, вглубь Хамовников. Сапоги увязали в апрельской жиже - зима никак не хотела сдаваться, превращая мостовые в грязное месиво. Вдоль улиц тускло горели газовые фонари, дробясь длинными бликами в лужах. Он шел быстро, размашисто, спасаясь не столько от сырого холода, сколько от мыслей, которые гнал от себя весь этот вечер.
В Малом Левшинском переулке, в старом доходном доме, его ждала меблированная комната номер десять. 'Десятая палата', - как он окрестил ее про себя.
Дом был самым обыкновенным, каких полно в этих переулках - с облупившейся серой штукатуркой и крутой чугунной лестницей, на которой тонкие перила шатались, если опереться всем весом. Внизу помещалась мелочная лавка, пахнущая селедкой и керосином; к ночи ее заколачивали тяжелым деревянным ставнем.
Илья поднялся на второй этаж и открыл дверь, ведущую в меблированные комнаты. В длинном коридоре, освещенном одной тусклой керосиновой лампой под самым потолком, пахло кислыми щами, дешевым махорочным табаком и залежалой одеждой. Из-за тонких дверей доносились звуки скученной жизни: глухой, надсадный кашель престарелого бухгалтера из девятой комнаты, приглушенный спор студентов Технического училища из двенадцатой: 'Ты Маркса не понял, он ведь про прибавочную стоимость... - А ты цену на сахар в лавке видел? Вот тебе и вся прибавочная стоимость!'.
А в одиннадцатой, где жила молодая вдова Полина Сергеевна, работавшая наборщицей в типографии, стояла тишина - после двенадцатичасовой смены она уже спала, накрутившись за день до звона в ушах у тяжелых наборных касс со свинцовыми литерами.
'Десятая палата' была узкой, шагов пять в длину и всего три в ширину. Железная кровать с тощим, набитым соломой матрасом была застелена по-солдатски строго. Над изголовьем высились прибитые к стене полки: массивный анатомический атлас, купленный по случаю у студента-выпускника, стопка подержанных учебников, лекционные тетради, перевязанные суровой бечевкой. На самой нижней полке особняком стояли художественные книги, свободные от латыни и медицинских формул.
В углу стоял умывальник с позеленевшей жестяной раковиной, на стене над ним висело маленькое, слегка мутное по краям зеркальце. У самого окна - стол, заваленный исписанными листами, стеклянная чернильница-непроливайка и огарок свечи в кованом подсвечнике. Керосиновую лампу Илья зажигал редко: керосин нынче дорожал, а дешевые стеариновые свечи можно было растянуть на неделю, если читать не больше двух часов за вечер.
Двенадцать рублей в месяц - за эти деньги хозяйка давала только комнату. Ни стирки, ни стола, ни утреннего чая в эту цену не входило. Стирал он сам, по воскресным дням, в холодном тазу в подвале, где для жильцов была устроена общая прачечная: цементный пол, две чугунные колонки с ледяной водой и ржавый бак, в котором Илья грел воду, если оставались дрова.
С едой тоже приходилось изворачиваться. Некоторые жильцы договаривались с хозяйкой о полном пансионе - завтрак и ужин отдельно, рублей девять-десять в месяц. Илья прикинул сразу после переезда: из его двадцати пяти-тридцати рублей бюджета отдать двенадцать за жилье и еще десять за еду - значит остаться без медяка в кармане. А ведь нужны еще конка, керосин, писчая бумага, мыло, редкая починка обуви. Не выходило.
Когда успевал между лекциями в университете и собственными уроками, он ходил в студенческую столовую - там за двенадцать копеек давали сытные щи с мясом и жирное жаркое. А когда не успевал или хотел сэкономить, готовил сам на общей кухне. Огромная плита была одна на весь коридор, на дрова скидывались сообща - и каждый ревниво следил, чтобы сосед не занимал место на чугуне слишком долго, сожигая из общей кучи больше своего пая. Он научился простейшему: варил картошку в мундире, жарил яичницу на сале. За более сложное стряпанье не брался - боялся испортить и без того скудные продукты. Получалось не всегда: то подгорит, то пересолит. Но голодным не оставался.
Сегодняшний урок был у сына купца второй гильдии на Мясницкой.Купец держал галантерейный магазин на первом этаже своего каменного особняка, а сам с семьей жил над ним, на втором. В комнатах стояла тяжелая мебель под мореный дуб, фасад со стороны улицы был украшен аляповатой лепниной, а в красном углу теплилась обязательная пузатая лампада.
Отпрыск оказался неглупым, но избалованным и ленивым, с сонными глазами и привычкой откладывать все на завтра.
Илья объяснял ему словообразование неправильного латинского глагола ferre - нести. Он не заставлял зубрить таблицы спряжений, а раскладывал устройство языка, показывая, как от одного корня расходятся десятки значений, как грамматика в точности повторяет механику действия и как живая речь подчиняется тем же законам, что и природа. Этот час он вел на совесть - не из желания угодить богатому родителю, а просто потому, что иначе работать не умел.
В какой-то момент, пока гимназист корпел над упражнением, шумно скрипя ручкой и шевеля губами, Илья повернулся к окну. За стеклом густели сырые апрельские сумерки. Газовые фонари на Мясницкой уже зажглись, и в их неровном свете мокрая мостовая тускло отблескивала, точно темное зеркало. Извозчики проезжали один за другим, а где-то в стороне Лубянки глухо прогрохотал вагон конки.
Память вернула даже не ее лицо - оно и так весь день стояло перед глазами, - а сухой, жесткий толчок в скулу. Острый угол томика Толстого, который влетел в скуловую кость, утяжеленный весом всей ременной связки. В этом воспоминании не было обиды. Просто ее упрямство тогда впервые обрело для него материальный вес. Оно оказалось осязаемым и твердым, как этот картонный переплет.
Илья моргнул. Ученик поднял на него выжидающий взгляд, запнувшись на середине фразы. Он вернулся к схеме все тем же ровным голосом:
- Ты пропустил здесь связку. Смотри. Ferre - не просто 'нести'. Это основа, корень. Отсюда: affero - приносить, aufero - уносить, confero - собирать. Понимаешь механику? Приставка меняет направление, а основа остается прежней. Как в физике: вектор меняется, а сила - та же.
Ученик покорно закивал, но Илья уже не видел его. Он думал: 'Она ведь есть. Живет в этом же самом городе. И она, с ее упрямством, с ее книгами, с ее гордостью, наверняка так же, шаг за шагом, выбирается сейчас наружу сквозь весь этот уклад'.
Это знание не согрело - согревать было нечем и незачем. Оно лишь оттенило унылый покой комнаты, сделало еще очевиднее пропасть между его миром и этим домом с аляповатой лепниной. Но сегодняшний ее взгляд на ступенях доказал, что этот ее внутренний стержень цел. И пока она шла своей дорогой, в его собственной жизни оставалась надежная точка отсчета. И этого Илье было совершенно достаточно, чтобы продолжить объяснять латынь.
Урок кончился. Купеческий наследник, захлопнув тетрадь, убежал к ужину, от которого по всему дому несло жареной рыбой и кислыми мочеными яблоками. Купчиха, грузная, в просторном шелковом капоте, отсчитала Илье рубль с четвертаком - на четверть рубля больше обычного.
- За усердие, - проговорила она, глядя куда-то мимо его лица.
Илья поблагодарил, бережно спрятал серебро во внутренний карман тужурки, где уже лежали полтора рубля, заработанные с утра у других учеников. Всего два рубля семьдесят пять копеек за один день. Апрель - месяц прибыльный: скоро переводные экзамены в гимназиях, и родители хватаются за голову. Но ведь и у самого университетская сессия на носу, времени в обрез. Приходилось рассчитывать часы так, чтобы и самому успевать повторять лекции по анатомии.
Выйдя на Мясницкую, он полной грудью потянул сырой, прохладный воздух. Илья шел и привычно сводил в уме цифры: казенная стипендия в этом месяце пришла исправно, все восемнадцать рублей - без них он бы не вытянул. Уроки принесут еще рублей двенадцать-пятнадцать, если повезет удержать учеников до мая. Итого около тридцати рублей. Минус двенадцать хозяйке за комнату в Левшинском, да еще рубль нужно отослать матери в Егорьевск - это каждый месяц, неотменно. Остается семнадцать. На еду, свечи, писчую бумагу, мыло и редкую конку нужно укладываться строго в полтинник в день - тогда к концу месяца останется небольшой запас.
Матери он отправлял немного - рубль, изредка два, если месяц выдавался особенно удачным. Он посылал эти деньги не от нужды - мать никогда не просила, да и не бедствовала остро. В последнем письме из Егорьевска она писала: 'Макар Тихонович отошел в марте. Царствие ему небесное. Мы с Натальей Семеновной теперь вдвоем кукуем, она все спрашивает: 'Как там Илюша?' - так и ждет твоих писем. Ты, сынок, деньги-то трать на себя, у нас тут все, слава Богу.'
Уже дома, поздним вечером, пока он сидел над раскрытым фолиантом, керосинка вдруг прерывисто замигала. Пламя съежилось, побледнело, сползая к самому венчику горелки, и в комнате резко, едко пахнуло горелой тканью - кончился керосин.
Илья чертыхнулся про себя: забыл купить днем, а хозяйская лавка внизу уже заколочена. Свечи тоже все вышли. Без света оставаться было никак нельзя - завтра к восьми утра нужно сдавать коллоквиум прозектору Алтухову по остеологии, а в голове до сих пор стояла путаница: где tuberculum, где condylus, а где processus.
Он тяжело вздохнул, наскоро застегнул пуговицы тужурки и вышел наружу - авось у кого-то из соседей найдется отлить хоть полчашки до утра.
В тускло освещенном коридоре пахло сыростью и махоркой. Из-за тонких дверей доносились знакомые звуки: кашель бухгалтера из девятой и приглушенный, ленивый уже спор студентов из двенадцатой. Илья уже занес руку, чтобы постучать к ним, как вдруг дверь одиннадцатой комнаты тихо приоткрылась, и в коридор вышла Полина Сергеевна.
Она была в темном ситцевом капоте, накинутом прямо поверх ночной сорочки, и держала в руках пустой медный чайник - видно, шла на общую кухню к крану. При слабом свете коридорной лампы Илья разглядел ее лицо: бледное, утомленное, с глубокими тенями под глазами. Волосы были наспех убраны под серую косынку, из-под которой выбились пряди, на висках чуть влажные от умывания.
Она подняла на него глаза - голубые, глубоко посаженные. Ее тонкие пальцы, крепко сжимавшие ручку чайника, были в темных пятнах: едкая свинцовая пыль от наборных касс намертво въелась в кожу вокруг ногтей, и никакое щелочное мыло не могло отмыть ее до конца.
- Извините, - сказал Илья негромко. - Керосин закончился. Не найдется ли немного отлить до утра? Завтра же куплю и верну.
Она помедлила секунду, а затем молча кивнула, приглашая его за собой. Илья остался ждать у порога, пока Полина Сергеевна возилась у своего дощатого шкафчика. Комната у нее была точно такая же узкая, как его собственная 'палата', но у этого тесного угла было совсем другое, женское лицо. На железном крючке у зеркала висело вышитое крестиком полотенце, рядом, на деревянной полочке, стоял аптечный флакончик с розовой водой, а платяной угол у кровати прикрывала скромная ситцевая шторка. На подоконнике дремала герань в глиняном горшке, а на столе, рядом с аккуратной стопкой книг, лежали длинные серые листы свежих гранок, от которых в комнате густо пахло подсохшей типографской олифой.
Полина Сергеевна достала снизу шкафчика жестяную банку, протянула ему. В дверном проеме она выглядела совсем маленькой.
Илья поблагодарил, вернулся в свою комнату и долил горючее. Вернув ей посуду, он полез в карман:
- Сколько я должен?
Она качнула головой, и в этом жесте было что-то почти сердитое - не на него, а на саму эту необходимость считать копейки между своими.
- Не надо. У меня муж покойный тоже студентом был, - голос у нее оказался тихий, чуть хрипловатый. - Я знаю, как это бывает.
Илья помялся, убирая медный пятак. Сказать что-то еще было неловко. Но и просто поворачиваться спиной - тоже.
- Вы поздно сегодня, - заметил он, кивая на ее медный чайник. - Со смены?
- С дневной, - ответила она просто. - С восьми утра до восьми вечера. Сейчас вот только керосинку разведу, чайник поставлю, да хоть немного посплю.
- Она слабо улыбнулась. - А вы все учитесь? Я из коридора вижу - у вас лампа далеко за полночь горит.
- Кости? - она удивленно посмотрела на него. - Это как у святых мощей? Или по-настоящему?
Илья усмехнулся уголком рта - неожиданный вопрос.
- По-настоящему. В анатомическом театре. Там перед смертью все равны - и богатые, и бедные. Только белые кости остаются.
Она кивнула, будто поняла в его словах что-то свое.
- Что ж, это справедливо. Хоть там равенство.
Помолчали.
- Ну, спасибо вам, - сказал Илья. - Завтра же верну.
- Не торопитесь, - ответила она. - У меня запасено.
Он вернулся в свою 'десятую палату', зажег ожившую керосинку и снова сел за раскрытый учебник. Завтра - строгий коллоквиум у Алтухова. А сегодня... сегодня был апрель, и Вера шла вниз по светлым ступеням, и он сказал ей 'удачи'. И это было.
*
Утром, заваривая чай на общей кухне, Лидия Григорьевна, не глядя на дочь, положила на стол перед Верой серебряный полтинник:
- На конку. Или на писчую бумагу. Решай сама.
Вера спрятала еще теплую монету в карман фартука - к тяжелому наперстку, ножницам и серым обрывкам ниток.
За окном стояло серое апрельское утро. Нудный дождь кончился еще ночью, но небо оставалось тяжелым и влажным. В голых кустах во дворе шумно возились воробьи. Еще одна весна.
Вера ушла к себе в маленькую комнату, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда пару шерстяных носков, которые связала осенью - тогда, от серой тоски и желания хоть как-то занять руки. Они вышли широкими, неуклюжими, не лезли в ботинки. Так и пролежали всю зиму, напоминая о неудаче.
Она взяла стальные спицы и принялась аккуратно распускать плотную, неровную вязку. Шерсть, освобождаясь из петель, с тихим шелестом сматывалась в тугой клубок. Из неудавшейся вещи получался отличный, добротный материал.
'Вот и я пока, - подумала она, глядя на ровные шерстяные ряды. - Еще не готовое изделие, не вещь для чьего-то домашнего обихода. Пока - только материал. Но материал крепкий, надежный. Главное - не бояться вовремя распустить неудачную попытку, чтобы связать что-то совсем новое. Свое'.
В тетрадочке, куда она заносила каждый заработанный рубль, к апрелю скопилось уже почти сорок рублей. До начала курсов оставалось около пяти месяцев.
Летом уроков, конечно, почти не будет: гимназисты разъедутся по подмосковным дачам - в Сокольники, в Перово, в Малаховку, кто в Крым, а кто в дальние родовые имения. Но мать обещала пристроить ее к знакомой белошвейке - помогать с готовыми заказами: собирать кружевные вставки на батистовых камисолях, обметывать петли, выдергивать нити под сложную мережку на льняных скатертях. Работа нехитрая, но все же копейка в дом. А главное - не придется сидеть одной в четырех стенах до осени.