В ближайшее воскресенье снег прекратился утром, оставив после себя мир, затянутый тонким ледяным панцирем. На деревьях держалась изморозь, и от каждого порыва ветра с веток срывались маленькие снежные тучки.
Вера вышла из дому позже обычного - мама, торопясь на урок к дочери фабриканта, забыла оставить ей заказанную неделю назад книгу, которую та должна была вернуть вместо нее. Маме самой бегать по читальням было некогда - возраст не тот, да и дела не ждали, - вот дочка и вела весь их книжный обмен. Пришлось возвращаться, теряя драгоценные минуты. Теперь она шла быстрее, но не бежала.
Дорога к Румянцевскому музею лежала мимо стройки Музея изящных искусств. На углу Волхонки и Малого Знаменского переулка она привычно замедлила шаг у знакомого ларька с чаем и бубликами. От него валил густой, аппетитный пар, смешиваясь с запахом дыма и свежего теста. Там она их и увидела.
Илья стоял с другим - тем самым светловолосым, чей голос тогда звенел фальшивой театральностью. Теперь он выглядел иначе: фуражка, так же лихо сдвинута набекрень, зато взгляд - прямой, открытый, без тени прежней злой бравады. Они только что расплатились, и ларечник, старик с обмороженными щеками, заворачивал два бублика в чистый листок 'Московских ведомостей'.
Сергей что-то говорил, жестикулируя, а Илья молча слушал. Лицо его освещала не улыбка, а легкая, сдержанная усмешка - как у человека, который понимает шутку, но не считает нужным смеяться вслух.
Вера на мгновение замедлила шаг. Хотелось пройти незамеченной, чтобы не разрушить то странное перемирие, которое они заключили в прошлый раз. Но Сергей, точно уловив ее приближение, обернулся. Взгляд его вспыхнул узнаванием.
- Здравствуйте! - крикнул он, и в его голосе не было ни капли прежней спеси, только искреннее дружелюбие. - Вы ведь из четвертой женской? Та самая, с книгами?
Она остановилась. Сделать вид, будто не слышала, было бы глупо и трусливо.
- Да.
- А мы тут согреваемся, - сказал он, протягивая ей один из свертков так, чтобы удобно было взять. - Позвольте угостить? В этом ларьке - лучшие бублики от Пречистенки до Арбата. Прямо из печи.
В его тоне не было намека на ту стычку, будто ее и не было.
Илья молча кивнул в подтверждение, держа свой бублик. Он не смотрел на нее пристально - его взгляд был направлен куда-то поверх ее плеча, избавляя от лишней неловкости.
- Спасибо, - сказала Вера, принимая сверток за самый уголок. Газета была теплой, почти горячей - это тепло передалось даже сквозь шерстяную перчатку.
- Сергей Аросимов, можно просто Сережа, - представился он , слегка приподняв фуражку. - Седьмой класс, первая мужская. Вы, кажется, с моим товарищем уже... обменялись мнениями о современной литературе? - он сказал это так просто, будто все случившееся в переулке было лишь забавным гимназическим недоразумением.
Она на миг замешкалась. Не от смущения, а потому что сразу разгадала этот ход. Сережа не извинялся - он просто переводил все в шутку, уходя от неловкой темы.
- Вера Павловна? - спросил он с легкой театральной интонацией, и в его глазах мелькнул озорной огонек.
'Чернышевского? - молнией пронеслось в ее голове. - Он проверяет? Или это просто совпадение?'
Но расспрашивать означало бы вступить в его игру на его условиях. Она не стала.
- Петровна, - поправила она ровно, без вызова.
- Еще лучше, - сказал он, и его улыбка стала чуть шире, но уже без подтекста. - Значит, вы - настоящая. Не книжная.
Они свернули в переулок. Сережа жестом пропустил ее вперед, но тут же сам возглавил их маленькую компанию. Получилось, что он шел посередине, а Вера и Илья - чуть позади, по бокам. Из-за этого Вере приходилось то и дело семенить, чтобы не отставать от их длинных и мерных шагов. На их фоне она снова почувствовала себя совсем маленькой.
Бублик был действительно превосходным: с хрустящей золотистой корочкой и мягким, воздушным тестом внутри. Он пах домашним теплом, печью и настоящим зимним утром.
Вера ела медленно, держа сверток в перчатке - чтобы не обжечь пальцы и не оставить масляных пятен на единственном пальто. Ощущение было странным. Сережа шел слева, заслоняя ее широким плечом от колючих порывов ветра. Рядом с этими парнями вдруг возникло неожиданное чувство безопасности - и это укрытие не требовало от нее ничего взамен, оно просто было.
- Вы Дойля уже одолели? - спросил Сережа, откусывая с хрустом. - Или еще бороздите морские глубины с капитаном Немо?
- 'Знак четырех' - великолепен, - ответила Вера, и в ее голосе впервые прозвучали нотки живого энтузиазма. - Логика, атмосфера... А вы?
- Я - поклонник Жюля Верна. Особенно 'Путешествия к центру Земли'. Там и геология на пальцах объяснена, и приключения, и даже мегалозавры! Настоящая наука в увлекательной обертке!
Илья, до сих пор молчавший, тихо вставил:
- Там, кажется, ихтиозавр с плезиозавром бились. Но зрелище и правда захватывающее.
- Вот! - Сережа поднял палец, ничуть не смутившись. - А это значит, что оба моих любимых романа слились в голове в одну грандиозную битву. Мегалозавры, плезиозавры - все дерутся, все хороши!
Вера чуть улыбнулась. Его болтовня была наполненной искренней увлеченностью.
- А у нас в гимназии, - продолжил он, - учитель истории как-то заявил, что Верн - вреден для воображения. Представляете? За научную фантастику!
- А у нас, - отозвалась Вера, - хотят запретить 'Анну Каренину'. Говорят - слишком откровенно, слишком... взросло.
- О, это уже перебор! - воскликнул Сережа. - Тогда и Пушкина под запрет! 'Я помню чудное мгновенье...' - разве это не подрывает основы? Не будоражит кровь?
Они дошли до Знаменки, где дороги их расходились. Величественный Пашков дом уже виднелся впереди.
- Ну что ж, - сказал Сережа с преувеличенной серьезностью, - мы вас здесь оставим. А то, не ровен час, классная дама увидит - подумает, мы вас сбиваем вас с пути истинного вольнодумством и бубликами.
Илья молча толкнул его локтем в бок.
- А что? - не унимался Сережа, делая вид, что не понял намека. - Все по строгим правилам: угощение предложили, книг не тронули, до подъезда не проводили. Даже цветов не преподнесли! Чистая платоническая прогулка втроем.
Губы Веры дрогнули. Она быстро опустила глаза, слегка прикрыв рот краем перчатки - не от стыда, а чтобы скрыть улыбку. 'Озорник, - подумала она. - Но умный озорник. Без злобы'.
- Прощайте, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сдержанно, как и подобает приличной гимназистке.
- До встречи, Вера Петровна, - отозвался Сережа, и в его поклоне теперь была не шутовская, а искренняя теплота.
Илья лишь молча кивнул ей, но на долю секунды задержал взгляд - не на лице, а на ее руке, все еще сжимавшей остатки бублика. Будто хотел убедиться, что она согрелась. А может, просто запоминал. И в его глазах она уловила что-то вроде тихого одобрения - не ей, а всей этой странной, но неожиданно правильной ситуации.
Они разошлись в разные стороны.
Вера вошла в прохладную, торжественную тишину библиотеки, - и после гула улицы, после смеха Сережи и собственного пульса в ушах тишина показалась оглушительной. Она машинально поправила берет, чувствуя, как щеки все еще горят от ветра и от какого-то нового, непривычного чувства легкости.
А вечером, открыв дневник, она не сразу начала писать. Задумавшись, она слишком глубоко обмакнула перо в чернильницу. Тяжелая капля сорвалась и упала на промокашку, мгновенно расплывшись неровным черным пятном. Вера аккуратно убрала листок и вывела, не торопясь, совсем не о погоде и не об уроках:
'20 января. Сергей Аросимов умеет говорить так, что молчание других не кажется отказом, а становится частью разговора. Он умеет делать все вокруг мирным.'
Про Илью - снова ни слова. Не потому что забыла. А потому что некоторые вещи не записывают - они и так остаются.