После той встречи они виделись не часто. Не было ни договоренностей, ни ожиданий. Их пути пересекались с редкой, почти математической случайностью, как орбиты разных планет. Иногда - на ступенях библиотеки, когда сумерки уже сгущались и тень Пашкова дома ложилась на снег длинным синим клинком. Иногда - у того самого чайного ларька на углу, где пахло жженым сахаром и дрожжами. Бывало, проходила неделя, отмеченная только уроками, домашними делами и бедностью, - и они не встречались вовсе.
Но когда встречались - не делали вид, что не заметили. Не отводили глаз. Просто кивали, и этого кивка было достаточно, чтобы остановиться.
Встреча не была событием. Она была кратким перемирием с окружающей жизнью.
Они гуляли по Пречистенскому бульвару, где с облетевших лип свисали клочья инея. Читали в читальне, сидя за разными столами, но иногда переводя взгляд на одну и ту же страницу в разное время. Пили 'пятачковый' чай из толстых стаканов в подстаканниках - чуть сладковатый, горячий; важен был не вкус, а сам ритуал: можно позволить себе эту малость, постоять вот так, вместе, пока мир снаружи остается холодным.
Как-то раз ранним утром, когда мороз еще серебрил мостовую, они оказались рядом у Храма Христа Спасителя. Не потому что верили - Вера сомневалась, Илья искал веру в законах физики, а Сережа верил в удачу. А потому что из распахнутых дверей храма лился хор - мощный, звенящий поток звука, поднимавшийся к позолоте куполов. Они стояли на тротуаре, втроем, не крестясь, не снимая шапок. Просто слушали. Это была музыка, которую давали даром, и они принимали этот дар - не как молитву, а как красоту, существующую помимо их скудного бюджета и социальных предписаний.
Говорили они о разном - но всегда о том, что было за пределами их личных миров. О книгах, о новой статье в 'Русском богатстве', о новых циркулярах по гимназиям, о том, как Сережин отец ругался на новый налог, о том, что в Городской думе опять спорят о водопроводе, о странных опытах с беспроволочным телеграфом, о которых писали в газетах. Сережа, как обычно, шутил, что скоро мысли будут передавать на расстояние и экзамены станут сдавать без шпаргалок. Илья в ответ замечал, что для начала неплохо бы научиться передавать на расстояние хотя бы тепло. Не было излияний, признаний, 'настоящей' дружбы в ее слащавом, гимназическом понимании. Было тихое сосуществование душ, которым тесно в отведенных им ролях. Они были рядом в те редкие моменты, когда мир, занятый собой, на них не давил.
А потом, в конце февраля, в библиотеке случилось вот что.
Вера принесла вернуть 'Севастопольские рассказы' - книгу, от которой у нее сжималось сердце и которую она теперь понимала гораздо глубже. И, собравшись с духом, тихо спросила у Анны Семеновны:
- 'Анну Каренину' можно взять?
Она бросила чтение год назад, на середине, возмущенная и не понимая Анну. Теперь же ей отчаянно хотелось дочитать до конца, чтобы решить для себя: а была ли у той иная возможность - остаться собой и при этом выжить?
Анна Семеновна, обычно непроницаемая, на этот раз явно смутилась. Она избегала взгляда Веры, перелистывая журнал учета.
- Теперь... лучше выбрать что-то другое, милая.
- Но ведь это же не 'Исповедь'! - почти беззвучно выдохнула Вера. - Это художественный роман. Его все читали.
- Теперь важно не жанр, - еще тише ответила библиотекарь, оглядываясь на пожилого читателя у картотеки, - а кто написал и что о нем говорят. - И, отвернувшись, принялась что-то искать в ящике, давая понять, что разговор окончен.
Вера вышла на морозный воздух Ваганьковского переулка с ощущением мелкой, унизительной обиды. И тут же увидела Илью и Сережу у фонаря. Они о чем-то горячо, но тихо спорили. Заметив ее, Сережа махнул рукой.
- Слышала новость? Толстого отлучили. Официально. Теперь его книги - как крамола. Даже 'Анну' боятся.
- Но 'Анна Каренина'... это же классика! - вырвалось у Веры с наивным, детским протестом.
- Классика - до тех пор, пока Синод не скажет, что она - ересь, - тихо, без эмоций, произнес Илья. Он не возмущался. Он констатировал факт, как закон природы.
Он вынул из внутреннего кармана мундира сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей. На нем ровным, угловатым почерком была переписана та самая, хрестоматийная фраза:
'Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему'.
И ниже, мелко:
'Отлучить можно от Церкви, но не от правды.
И.'
Вера взяла листок, и вдруг, глядя на этот неровный край бумаги, на эти карандашные буквы, выведенные с такой бережной аккуратностью, она подумала о другом - о Кити Щербацкой. О девушке, которая была 'правильной', чистой, готовой к любви - и осталась незамеченной Вронским в тот роковой бал, потому что рядом оказалась ослепительная, грешная Анна.
И ее, Веру, с пронзительной, почти болезненной ясностью осенило: 'Я - как Кити. Только Илья - не Вронский. Он не танцует вальс на балу жизни, завоевывая всеобщие взгляды. Он стоит у стены. И он - видит. Видит меня, а не мое платье, не мой статус, не ту роль, которую от меня ждут. Он увидел меня даже тогда, когда я лежала в снегу'.
Это был не клочок бумаги - это был пароль, тайный знак их общего неприятия лицемерия. Они не говорили о Толстом больше в тот день. Но с этого момента чувство одиночества, ее вечный спутник, стало чуть менее всепоглощающим. Она больше не была один на один со всем миром.
*
А между тем мир вокруг жил своей, тревожной жизнью.
Спустя еще несколько дней в Москве стало неспокойно. Вера чувствовала это по тому, как изменились разговоры людей вокруг. В очередях за керосином женщины перешептывались, оглядываясь. В гимназической уборной девушки, забыв про сплетни, испуганно пересказывали друг другу обрывки новостей, услышанных от родителей: в Петербурге студент стрелял в министра Боголепова; киевских студентов, которых отдали в солдаты за беспорядки, везут этапом, и матери мечутся по вокзалам; в Москве тоже неспокойно - на Моховой, у университета, жгут костры, приходила полиция, кого-то уводили. Говорят, больше все рабочие, но и студентов хватали.
- А мой папа слышал от знакомого пристава, - шептала толстая Катя из другого отделения, округлив глаза, - что в Манеже целую ночь держали человек пятьсот, а то и больше. В солдаты, говорят, всех поголовно...
Вера слушала и не знала, верить ли. Это было так далеко от их тихих переулков, от их занятий, от их книг. Но одновременно - так близко, что мороз пробегал по коже.
У себя дома она тоже слышала эти разговоры. Хозяйкин сын, слушатель Высшего технического, пропадал где-то целыми днями и возвращался поздно, с лихорадочным блеском в глазах. Как-то вечером, проходя мимо кухни, Вера невольно услышала обрывок его разговора с матерью:
- ...вы сами не понимаете! Там наши, такие же, как я... А вы говорите - учись!
- А ты думаешь, я за тебя не боюсь? - глухо отвечала хозяйка. - Только наше дело маленькое. Помалкивать надо.
Вера прошла на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей. Ей стало не по себе.
С Ильей и Сережей они виделись реже - весной у каждого прибавилось забот. Но однажды, в первых числах марта, встретились все трое у знакомого ларька на углу Волхонки и Малого Знаменского. День был серый, ветреный, с неба сыпалась ледяная крупа. Сережа, который только что откуда-то прибежал, был возбужден больше обычного.
- Слышали? - выпалил он, даже не поздоровавшись как следует. - У Никитских ворот, говорят, казаки нагайками разгоняли. Барышню какую-то, курсистку, за косу по снегу волокли. Народ кричал, а они - ничего...
Вера вздрогнула. Курсистку за косу. Почему-то вспомнился тот самый январский инцидент... Только тогда смеялись мальчишки. А теперь - казаки. И смеха нет.
- Откуда знаешь? - тихо спросила она.
- Да наш дворник рассказывал, ему знакомый извозчик говорил. А извозчик - тот сам видел, у него лошадь понесла, еле удержал, пока они... - Сережа махнул рукой и замолчал.
Помолчали. Где-то далеко, со стороны Пречистенки, донесся неясный гул - то ли ветер, то ли голоса, то ли показалось.
- А в прошлом году, - тихо сказал Сережа, глядя под ноги, - когда в Киеве студентов в солдаты забрали, отец говорил: 'Правительство само себе врагов растит'. Я тогда не понял. А теперь... - он махнул рукой и замолчал.
Вера смотрела на Илью. Он стоял, чуть наклонив голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом перевел взгляд на нее.
- Толстого отлучили, - сказал он негромко. - Студентов в солдаты гонят. Министра застрелили. А мы все еще спорим, можно ли читать 'Анну Каренину'. - Он усмехнулся углом рта, но в этой усмешке не было веселья. - Странное время.
- Страшное время, - поправила Вера, и голос ее дрогнул.
Илья посмотрел на нее внимательно, чуть дольше обычного.
- Не страшнее, чем всегда. Просто... правда становится виднее. Кто чего стоит - тоже.
Он не договорил. Но Вера поняла. Поняла, что эти слухи, эти обрывки разговоров, эта тревога - все это не где-то там, отдельно от их жизни. Это и есть их жизнь. И то, что они стоят здесь втроем, а не расходятся по домам, пряча глаза, - тоже выбор. Молчаливый, негромкий, но выбор. А чего стоит она сама - она пока не знала. Знала только, что стоять и не прятаться - уже что-то.
Сережа, словно стряхивая оцепенение, хлопнул себя по бокам:
- Ну их! Пойдемте, что ли, бубликов купим. Горячих. Пока еще бублики продают, а не только... - он не договорил, махнул рукой куда-то в сторону.
Они подошли к ларьку. Ларечник, заворачивая бублики в газету, негромко проворчал, ни к кому не обращаясь:
- Шуму-то сколько... А нам, старикам, одно: топись да кормись. Студенты, не студенты - все одно работать надо.
Илья, принимая у ларечника завернутые в газету бублики, взглянул на Веру. И в этом взгляде было что-то, отчего у нее защипало в носу. Не жалость. А признание. Ты видишь то же, что и я. Ты понимаешь. Мы - на одной стороне.
Они разошлись быстро, почти молча. У каждого были свои дела, свои заботы, свой страх за будущее. Но в тот вечер, ложась спать, Вера вдруг поймала себя на мысли, что думает не об арестантах и не о Боголепове. Она думает о том, как Илья смотрел на нее у ларька. И о том, что в этом взгляде было обещание. Не романтическое - другое. Обещание, что если мир рухнет, он будет стоять. И она, кажется, тоже сможет.
А еще через несколько дней в гимназии, на большой перемене, классная дама Мария Павловна строго объявила:
- Девицы, прошу без разговоров. Господин инспектор велел передать: никаких обсуждений политических событий. Кто будет замечена в вольнодумстве - строгий выговор и отметка о поведении.
Вера сидела, глядя в окно на серое небо, и думала: вольнодумство - это когда думаешь о том, о чем не велят? Или когда не перестаешь думать, даже если велят?
А потом, как всегда бывает весной, тревоги отступили - не потому что все разрешилось, а потому что жизнь брала свое. Снег еще лежал серыми пластами, по ночам подмораживало, и ветер с Москвы-реки задувал за ворот. Но дни становились длиннее, и даже в разговорах взрослых стало меньше того лихорадочного шепота, который так пугал в феврале. Студентов - кого разогнали, кого выслали, кого и вправду забрали в солдаты - больше не обсуждали на каждом углу. Москва готовилась к Пасхе - ранней в этом году, холодной, почти зимней, - чистила подворотни, закупала куличи. Тревога не исчезла - она ушла вглубь, как вода уходит в мерзлую землю, чтобы напомнить о себе позже.
Вера сдавала последние перед выпуском сочинения, переписывала набело конспекты по истории и каждую свободную минуту проводила за книгами - теперь уже не только для души, но и для экзаменов. Илья, готовясь к переводным испытаниям, решал задачи до поздней ночи, экономя на керосине и на сне. Сережа, как всегда, оказывался везде и нигде - то пропадал у отца в лавке, то таскал Илье старые журналы, то просто болтался по бульварам, делая вид, что готовится.
Они встречались реже. Но встречи эти стали другими - спокойнее, привычнее. Уже не надо было объяснять, почему ты здесь, о чем молчишь, что прячешь за улыбкой. Просто - рядом. И этого хватало.
А в середине апреля случилось то, чего Вера не ждала и о чем не просила, - день рождения.
В ее семье этот день никогда не был праздником в полном смысле слова. Мать, если позволяли дела и деньги, пекла что-нибудь сладкое (в постные годы обходились без сдобы, но мать все равно ухитрялась испечь что-то вкусное - на постном масле, с вареньем), говорила ласковые слова, но без лишнего шума - к чему? Вера и сама не придавала значения этой дате. Шестнадцать - не рубеж, не событие. Просто еще одна весна.
Именины были другим делом. В сентябре, на Веру-Надежду-Любовь, мать всегда ставила в уголок небольшую иконку, зажигала лампадку и пекла пирог с капустой и яйцами - как когда-то пекла ее собственная мать. Говорили: 'Вера - именинница'. И Вере было приятно, что у нее есть свой день, особый, не похожий на другие. Но и его не шумели: тихо, по-домашнему, по-своему. Два праздника в год, два повода почувствовать себя любимой, и оба - без лишних трат, но с тем теплом, которое не купишь.
Мать зажигала лампадку привычным, почти машинальным движением - не столько по вере, сколько потому, что так было заведено при отце. Вере иногда казалось, что для матери эти ритуалы - просто способ сохранить ту жизнь, которая была при нем: размеренную, правильную, с иконками и пирогами по праздникам. Когда-то, еще в Одессе, в ее собственном детстве все было иначе. Но об этом мать не говорила, а Вера не спрашивала.
Но в тот год все вышло иначе.
Утром мама, уходя на урок, поцеловала ее в лоб и положила на стол сверток - новую ленту для кос, темно-синий бархат с вышитой серебряной нитью каймой. Дорогая вещь, совсем не по их бюджету. Вера хотела спросить, откуда, но мать только улыбнулась устало и сказала:
- Ты у меня умница. Заслужила.
В гимназии подружки в складчину преподнесли открытку - аляповатые розы, пышные пожелания 'счастья и успехов' каллиграфическим почерком. Вера улыбалась, благодарила, а внутри крутилось неблагодарное, но честное: 'Спектакль. Как будто сам факт моего появления на свет - уже подвиг, который надо отмечать с этими розочками'.
После уроков она вышла из гимназии и, как всегда, направилась к библиотеке. Не думала ни о чем особенном - просто привычный маршрут, просто день, просто весна.
А после библиотеки, у входа в их переулок, ее поджидали они.
Сережа, с деловитой улыбкой, протянул блокнот в прочной темно-синей обложке из клеенки - товар из отцовской лавки:
- Для умных мыслей! Чтобы не разлетелись, как воробьи.
Илья же молча протянул ей книгу. Это был томик 'Записок охотника' Тургенева. Не новый, библиотечный, а личный. Корешок был затерт до белизны в местах сгибов, уголки страниц - замяты от частого перелистывания. На полях - аккуратные, сделанные карандашом пометки: короткие, как выстрелы, - 'Да!', 'Сравни', 'Важно'. На форзаце ровным, чуть угловатым почерком было выведено: 'Вере. Илья. 8 апреля 1901'.
- Возьми, - сказал он просто. - Я уже все для себя вычитал. А у тебя - еще впереди.
Разница в подарках была разительна и красноречива. Сережа дарил новое, пустое пространство для ее будущих мыслей. Илья отдавал свое, уже прожитое, прошедшее через его ум и сердце. Он делился не вещью, а частью своего внутреннего мира, доверяя ей ключи к нему.
Дома она положила книгу под подушку. Не как оберег и не как загадку. Просто это была та вещь, которую хотелось чувствовать рядом, даже когда спишь. Мысль о том, что он держал этот томик в руках, делал эти пометки, а теперь книга лежит у нее, - эта мысль согревала не хуже горячего чая. Это не было открытием или судьбоносным знаком. Это было просто тепло. Тихое, спокойное, настоящее.