В сентябре случились первые заморозки. По утрам трава вдоль Пречистенского бульвара, по которому Вера шла в гимназию, покрывалась тонким слоем инея, который хрустел под подошвами. Она любила это время года: жара спадала, воздух казался чистым и вкусным. В переулках уже пахло дымом и антоновскими яблоками, которые продавали на каждом углу.
Вера переступила порог родной гимназии уже не ученицей, а воспитанницей педагогического класса.
Она вошла в раздевалку, где пахло сырым сукном и нафталином. Младшие ученицы возились у вешалок, испуганно отшатываясь от старших. Вера поймала на себе несколько любопытных взглядов - Лагодина, выпускница, та, что с косами.
Она уже потянулась к крючку, когда сзади на нее кто-то налетел. Она пошатнулась, схватилась за стойку и обернулась.
Перед ней стояла первоклассница. Остриженная по-мальчишечьи, с неровной челкой, словно ее резали дома наспех, она смотрела на нее со странным детским вызовом. Черный передник ее платья перекрутился набок, а воротничок был пришит немного кривовато. Девочка подняла с пола упавший ранец и хрипловато сказала:
- Простите. Я нечаянно.
- Как тебя зовут? - спросила Вера негромко, удивляясь вызову, с каким эта малявка смотрела на старшую.
- Марина, - ответила та и, помедлив, добавила: - Из первого класса.
- А я Вера. Из педагогического. - Она чуть улыбнулась. - Ничего, Марина, привыкнешь. Иди, а то опоздаешь.
Девочка коротко, по-деловому, кивнула, повернулась и убежала. Из-за пояса ее фартука выпорхнул сложенный вчетверо листок и плавно опустился на паркет.
Вера наклонилась и подняла бумажку. На ней карандашом были выведены две неровные, крупные строчки:
'В зале музыка замолкла, старый дом давно молчит.
Я сижу у темной шторы - ночь со мной одной грустит'.
- Погоди! - окликнула ее Вера, но девочка уже скрылась за поворотом коридора.
Вера спрятала находку в ридикюль - отдаст при первом же случае.
Она повесила старенькое пальто на крючок, поправила воротник и остановилась перед мутным зеркалом в углу. Оттуда на нее смотрела девушка в строгом коричневом платье, с длинными рукавами и глухим высоким воротом. Сукно мать купила еще два года назад по случаю, когда Вера перешла в шестой класс. Сама пошила ей платье с расчетом на то, что его хватит до выпуска. Расчет оправдался - ткань была долговечной, плотной, и перед началом занятий в педагогическом классе мать просто распорола боковые швы, выпустила припуски - и платье сидело как надо. Хотя Вера уже успела возненавидеть этот казенный коричневый цвет.
В педагогическом классе правила смягчались: воспитанницам разрешалось ходить в своих платьях, если они были темными и скромными. Но Вера просто донашивала старую форму - другого подходящего платья у нее не было. Она поправила косы и вышла в коридор.
Там она сразу же наткнулась на учительницу истории Анну Владимировну, которая вела у нее уроки с пятого класса и до выпуска. Та взглянула на ее косы и устало вздохнула:
- Госпожа Лагодина... когда же вы наконец научитесь убирать волосы по-взрослому? Взрослая девица, а все как девчонка.
Вера подняла на нее глаза:
- Мне так удобнее, Анна Владимировна.
Историчка замолчала, разглядывая ее чистый воротничок и старое, тщательно выглаженное платье. Взгляд ее потеплел.
- Что ж, - сказала она. - Идите. Удачи вам.
Воспитанниц педагогического класса было немного - человек двенадцать. Вериных прежних подруг среди них не было, зато из параллельного отделения, с которым они раньше почти не общались, пришло несколько девушек, знакомых ей лишь смутно, по лицам. Рыжая Зинаида Огнева, дочь псаломщика из Зарядья, - она сидела за последней партой, уткнувшись в учебник, хотя им еще ничего не задавали. Елена, дочь купца второй гильдии, - Вера не помнила ее фамилии, - сразу дала понять, что она здесь для кругозора. Она то и дело расправляла кружевные вставки на рукавах, словно боялась, что они исчезнут, если другие не будут на них смотреть. Сестры-двойняшки Гнедины - дочери присяжного поверенного, - они высокомерно переглядывались и даже тетради раскладывали так, чтобы отгородиться от остальных. Приятная Катя Смирнова попыталась было завести с Верой разговор, но та ответила сухо, мельком.
Новые девушки не были хуже или лучше предних - они просто были другими. Раньше Вера была частью стайки, пусть и не самой заметной. Теперь ей было легче держаться особняком.
По сути, с прежней жизнью ее связывали только два человека. И те - парни, гимназисты выпускного, восьмого класса из Первой мужской. Мысль о них подбадривала Веру каждое утро.
А жизнь перед ними ставила те же жесткие вопросы - только с мужской стороны.
Илья окончательно выбрал медицинский факультет.
- Без латыни - не пройти, - сказал он как-то Сереже. - Но я ее одолею. Вызубрю, вколочу в память. Даже если придется читать до рассвета.
Он говорил это без рисовки, но Сережа чувствовал: так и будет.
Сам же он выбрал юридический факультет. Не из веры в высокое правосудие, а потому что его отец, купец второй гильдии, считал это единственным местом, где могут научить чему-то полезному для коммерции. Старик любил повторять, что настоящему торговому делу учит только сама жизнь за прилавком, но вот законы и судейские уловки знать надо.
- Там, говорит, учат не правила запоминать, а строить аргументы, - пересказывал он Илье. - А это, мол, в торговле пригодится. И еще сказал: 'С деньгами и без ума проживешь, а без ума и с деньгами - только до первой сделки'. Так что пойду учиться на умного.
Вера знала это от Сережи - они иногда пересекались на улице или у читальни, перебрасывались парой фраз и расходились. Илью же она не встречала вовсе - тот весь день бегал по урокам, а по ночам зубрил латынь и разбирал сухие главы из анатомии профессора Зернова.
У них у обоих была дорога - у каждого своя. А она стояла на месте и смотрела им вслед.
Они оба знали, куда идут. У них была цель - у одного медицина, у другого - юриспруденция, - и они оба шагали в ту сторону. А она стояла, придавленная педагогическим классом, который был не выбором, а компромиссом.
У самой Веры тоже была мечта - Высшие женские курсы. Имя профессора Герье звучало для нее как пропуск в совсем иной мир, На курсах давали подлинную науку: всеобщую историю, филологию, философию. Право на ученую работу и мысль.
Но между мечтой и возможностью лежала пропасть, которая измерялась не верстами, а рублями.
В десятых числах сентября начальница гимназии вызвала Веру к себе в кабинет. Она окинула ее долгим изучающим взглядом.
- Вы, кажется, грезите о курсах, госпожа Лагодина? Это похвально. Но имейте в виду: конкурс в этом году был огромный - четыре человека на место. И средства на обучение нужны немалые. Теперь о вашем прошении. Мы, разумеется, рассмотрим его на попечительском совете, но обнадеживать вас я не стану.
Вера слушала, опустив глаза, и считала про себя. Она перебирала эти цифры уже много раз, в темноте комнаты, глядя на белеющего в ночи ангела над дверью.
Пенсия после отца - десять рублей в месяц. Ничтожная сумма, но без нее они бы и вовсе не протянули.
Мамины уроки танцев. Их нынче мало. В Одессе Лидия Гринберг танцевала в частном театре и ее имя печатали на афишах, но здесь никому не было до этого дела. Изредка ее звали в богатые дома - учить хозяйских дочерей делать реверансы, танцевать мазурку и держать спину. За это платили от семидесяти копеек до рубля. В удачный месяц набегало рублей четырнадцать, в плохой - от силы семь.
Шитье. Мама бралась за любую работу - подшить подол, перелицевать старый жакет, положить незаметную латку. За это платили копейками, но зато регулярно. Лишь пара постоянных клиенток давали по три рубля за сложную переделку. В месяц выходило еще рублей шесть.
Вера сводила в уме цифры: пенсия - девять, уроки - одиннадцать, шитье - шесть. Итого двадцать шесть рублей на двоих. В лучшие месяцы - тридцать.
А дальше начинались траты.
Две комнаты во 2-м Ильинском переулке - двенадцать рублей ежемесячно. Хозяйка держала за них цену пониже из уважения к памяти Петра Сергеевича, но эти деньги были самым тяжелым расходом.
Дрова - в прошлом году ушло пятнадцать рублей за сезон, а если раскидать на год - выходило по два с половиной в месяц. Керосин - еще около полутора. На еду - хлеб, картошку, крупы, чай, капусту, постное масло - уходило еще рублей четырнадцать на двоих. Рыбу, молоко или яйца покупали редко, а про свежее мясо и творог даже не заикались. Мыло, свечи, зубной порошок, починка обуви - еще рубля три. Мелочи вроде машинных иголок, ниток или мела для выкроек стоили копейки, но и они к концу месяца складывались в рубли.
Почти каждый месяц они влезали в долги. Хозяйке платили с опозданием. Лавочнику недодавали за крупу и муку. Мать занимала у знакомых, отдавая по рублю, как только получала деньги за свои уроки.
И все это - без учета одежды. Верино пальто носилось который год. Ботинки сапожник подшивал дважды. Белье штопали до прозрачности. Тонкое полотно, истонченное бесконечным кипячением на плите, стало почти невесомым; всякий раз, просовывая руку в рукав сорочки, Вера боялась услышать сухой треск рвущейся ткани.
По вечерам мать, склонившись над шитьем, время от времени терла покрасневшие глаза и снова бралась за иглу. Вера смотрела на ее натруженные пальцы и понимала, что эти руки - единственное, на чем они до сих пор держатся.
Вера вышла из кабинета начальницы с каменным лицом. Она шла по коридору, не замечая ни девочек, ни учительниц и думала: неужели ее дорога оборвется здесь, в педагогическом классе? Неужели дальше - только место гувернантки в чужом доме, где придется нянчить чужих детей, выслушивать придирки хозяек и читать книги тайком, в перерывах между стиркой и штопкой?
Она дошла до пустого перехода и прислонилась лбом к прохладной каменной стене. Потом глубоко вдохнула и пошла дальше - к классу, где должен был начаться первый урок педагогики.
*
Илья совсем пропал. Вера видела его в читальном зале - он сидел, уткнувшись в свою латынь или учебник физики, - и если случайно ловил ее взгляд, кивал коротко, будто извиняясь, и возвращался к своим записям. Подойти и заговорить казалось невозможным - между ними выросла стена из латинских терминов и нерешенных задач по физике. Он заметно осунулся, под глазами залегли тени, но спину он держал прямо.
Сережу же она встречала часто. Он жил вместе с отцом в доходном доме у Пречистенских ворот, прямо над их лавкой колониальных товаров. Дорога к библиотеке лежала по Волхонке, и иногда - случайно или нет - он сворачивал к Знаменке как раз в тот час, когда Вера возвращалась из гимназии.
Они не говорили подолгу - не было времени.
- Здравствуй. Как успехи?
- Справляюсь. А у тебя?
- Завал, - усмехался Сережа, но глаза у него были усталые. - Три тома 'Гражданского права' Победоносцева. Голова кругом идет. Отец говорит: 'Учись, Сережа, юрист - это как купец, только торгует речами'. А у меня эти речи пока поперек горла встают.
- Тяжело?
- А кому сейчас легко? - он пожимал плечами, пряча руки в карманы шинели. - Ты-то как? В своем педагогическом не скучаешь без нас?
Вера лишь улыбалась в ответ. Скучала. Но говорить об этом не хотелось. Их приятельство сошло на нет само собой.
Иногда, лежа по вечерам без сна и слушая, как за стеной мать возится с шитьем - мерно поскрипывало маховое колесо, стучала игла зингеровской машинки, изредка доносился усталый вздох, - Вера думала об Илье. Вспомнила, как он сидел рядом на скамье, терпеливо объясняя ей биквадратные уравнения, и как его широкие ладони уверенно переворачивали листы. Вспоминала его суховатое: 'Ты на верном пути'. И еще - запах мыла от его рубашки, и тот потрепанный томик Тимирязева, и то оглушительное касание в каменной нише, и подаренного Тургенева с карандашными пометками. И то, как он смотрел на нее в последнюю встречу на ступенях библиотеки - будто хотел что-то сказать, но промолчал.
Ей вдруг стало интересно: он сейчас тоже не спит и сидит над учебником или уже лег? Она представила его в тесной каморке у его хозяйки: тусклое пятно керосиновой лампы, раскрытый анатомический атлас, склоненная голова с жесткими короткими кудрями. И от этого ночная темнота за окном уже не казалась такой глухой, словно Илья был совсем близко.
И вспоминала Сережу. То, как его легкость и готовность заполнить любую паузу спасали от неловких пауз. Когда они говорили, она забывала о деньгах и страхе перед будущим.
А завтра предстояло снова идти в тот класс, игнорировать Еленины колкости, прятать глаза от учителей и начальницы и разбирать дидактические задачи. И без конца сводить в уме рубли, которых все равно не хватало.
Но упрямая надежда все равно заставляла ее вставать по утрам, идти по хрустящему инею бульвара, сводить в уме их бюджет и верить, что однажды этот счет закончится чем-то иным, а не новыми долгами. Вера держалась за эту мысль, как за нитку, которой мать штопала их протертую жизнь.